Дыши

За час до выхода на сцену Чонгука накрыло. Это случилось внезапно — как всегда. Ещё минуту назад он сидел в кресле гримёрки, позволяя стилисту выравнивать чёлку, а потом просто… перестал чувствовать пол под ногами. Сердце заколотилось где-то в горле. Ладони мгновенно стали влажными, грудь сдавило, будто кто-то невидимый сел сверху и не собирался слезать. Воздух закончился. — Я сейчас, — выдохнул он, поднимаясь так резко, что стилист едва успела отдёрнуть расчёску. Дальше — коридор, поворот, ещё один. Чонгук не помнил, как оказался у пожарного выхода. Просто вдруг понял, что стоит, уперевшись лбом в прохладную бетонную стену, и дышит так часто и мелко, что перед глазами плывут чёрные точки. — …да сколько можно… — прошептал он себе под нос, сжимая пальцами собственные бёдра, пытаясь зацепиться за боль, чтобы вынырнуть. Он ненавидел это состояние. Когда тело переставало слушаться. Когда внутри разрасталась пустота, которая не имела ни формы, ни причины, но была такой огромной, что грозила проглотить его целиком. — Гуки, — этот голос. Тихий, чуть хрипловатый, такой родной, что Чонгук инстинктивно потянулся на звук, даже не успев испугаться, что его нашли. — Я здесь. Тёплые ладони легли на его сжатые кулаки и мягко, но настойчиво разжали их. Пальцы Тэхена переплелись с его пальцами, и Чонгук выдохнул — первый нормальный выдох за последние несколько минут. — Посмотри на меня, Куки. Он поднял глаза. Тэхен стоял вполоборота к нему, в образе, в котором им выходить через сорок минут — вся эта чёрная кожа, ремни, подвески, — но на лице не было ни капли привычного Ви. Только Тэ. Внимательный, спокойный, без капли осуждения или жалости. — Ничего страшного, — сказал Тэхен, и его голос был как тёплое одеяло. — Это бывает. Ты не сломался. Ты просто устал. — Хён, я не могу… — голос Чонгука сорвался. — Там же стадион, люди, а я… — А ты сейчас просто будешь дышать. Со мной. Хорошо? Тэхен отпустил одну его руку и поднёс ладонь к своей груди — туда, где под тонкой тканью рубашки ровно, размеренно билось сердце. Чонгук почувствовал это даже через ткань. Тум-тум. Тум-тум. — Слушай меня, — мягко сказал Тэхен. — Только меня. Сейчас нет никакой сцены. Нет камер. Нет десяти тысяч человек. Есть только я и ты. Этот коридор. И моё сердце. Чувствуешь? Чонгук кивнул, судорожно сглатывая. Его пальцы непроизвольно сжались на груди Тэхена, будто тот мог исчезнуть. — Вдохни, — Тэхен сделал глубокий вдох сам, так, что его грудная клетка приподнялась под ладонью Чонгука. — И выдохни. Он повторял это снова и снова, пока дыхание Чонгука не начало выравниваться. Вдох-выдох. Вдох-выдох. С каждым разом всё ровнее, всё спокойнее. — Мой хороший, — с нежностью прошептал Тэхен, и его свободная рука легла Чонгуку на затылок, пальцы запутались в волосах на затылке. — Мой самый хороший. Чонгук всхлипнул — тихо, по-детски, и уткнулся лицом в шею Тэхена. Тот пах хвоей, чем-то горьковатым и родным до боли. Чонгук зарылся носом в изгиб чужой шеи, втягивая этот запах как единственно возможный источник кислорода. — Я здесь, — снова повторил Тэхен. Он начал гладить его по голове — медленно, успокаивающе, как делал когда-то давно, в первые годы, когда Чонгук, ещё совсем ребёнок, плакал по дому. — Ты не один. Я не отпущу. — Не уходи, — прошептал Чонгук в чужую кожу. Голос дрожал. — Я и не собирался. — Тэхен чуть отстранился, взял лицо Чонгука в свои ладони и заставил посмотреть на себя. — Посмотри на меня. Только на меня. Мы выйдем туда вместе, хорошо? И я буду рядом. Все хёны будут рядом. Всё время. Если станет тяжело — смотри на меня, и я улыбнусь. Обещаю. — Обещаешь? — голос Чонгука был тонким, почти детским. — Клянусь на кукурузе, — серьёзно сказал Тэхен, и Чонгук невольно выдохнул что-то похожее на смех. Тэхен улыбнулся своей широкой, квадратной улыбкой, и Чонгук почувствовал, как что-то внутри него медленно отпускает. Не до конца — паника всегда оставляла липкий след, — но достаточно, чтобы снова почувствовать ноги. Тэхен шумно выдохнул, прижался своим лбом к его лбу — так близко, что их ресницы почти соприкоснулись, и попросил, даже не спрашивая: — Поцелуй меня. Чонгук выдохнул ему в губы — не от неожиданности, а от облегчения. Потому что это было правильно. Потому что это было давно привычно: губы Тэхена на своих губах, мягко, нежно, чуть сладковато от защитного бальзама. Он даже не помнил, когда это вошло в их обычный «алгоритм успокоения» — где-то между бессонными ночами в отелях и тихими утрами перед вылетами. Их поцелуи никогда не были громкими. Без надрыва, без отчаянного «всё или ничего». Просто — у него болело, а Тэ делал так, чтобы отпустило. Поцелуй длился пару секунд. Или бесконечность — Чонгук уже давно перестал считать. Важно было другое: каждый раз, когда Тэхен целовал его вот так — буднично, нежно, со всей любовью, — внутри переставало штормить. Якорь. И было очень тепло. Тэхен смотрел ему прямо в глаза, и взгляд его был серьёзным и нежным одновременно. И в этот момент Чонгук вдруг понял: он больше никогда в жизни не хочет быть ничьим, кроме этого человека. Глаза защипало снова — но уже не от страха. От того, как много любви умещалось в одном этом коротком движении, в одном этом привычном, нежном поцелуе. Тэхен почувствовал это — как Чонгук дрогнул, как напряглись его плечи, а потом вдруг обмякли, сдаваясь. И тогда Тэ мягко поцеловал ещё раз, улыбнулся — едва заметно, одними уголками рта. Кончиками пальцев провёл по скуле Чонгука, по влажной дорожке от ещё не высохшей слезы, заправил выбившуюся прядь за ухо. Всё так же молча. Не нарушая тишины, в которой им двоим было лучше всего на свете. Тэхен отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и спокойно, без капли сомнения, улыбнулся: — Лучше? Чонгук не ответил. Просто притянул его за талию ближе и сам поцеловал — зеркально, так же неторопливо, со знанием дела. А когда Тэхен вновь отстранился, Чонгук потянулся за ним следом, прикрывая глаза, чувствуя каждое прикосновение как обещание. — Ещё, — выдохнул он. Тэхен тихо рассмеялся, и этот смех был самым красивым звуком на свете. — После концерта, солнце. Обещаю. Он снова погладил Чонгука по щеке большим пальцем — так же нежно, стирая влажные дорожки. — А сейчас пойдём. Мы вместе, помнишь? Чонгук сделал глубокий вдох, потом ещё один. Вытер щёки тыльной стороной ладони и кивнул, позволяя себе просто быть. Быть здесь. Быть его. — Вместе. — Вот и молодец, — Тэхен чмокнул его в кончик носа и взял за руку. — Идём, заодно посмотрим на лица стаффа, когда мы заявимся в гримёрку за ручку. Намджун-хён точно закатит истерику. Чонгук фыркнул и сжал ладонь Тэхена крепче. Они успели ровно за пять минут до выхода. Тэхен, как и обещал, ни на секунду не отпустил его руку — даже когда стилист в последний раз поправляла им макияж, даже когда Джун с тревогой спросил, всё ли в порядке. Чонгук просто кивнул и посмотрел на Тэхена. Тот тут же широко улыбнулся, и паника, которая ещё минуту назад сжимала горло ледяными пальцами, отступила окончательно. Они шагнули в свет софитов вместе. И Чонгук знал: что бы ни случилось, Тэхен будет рядом. До конца. Всегда.