Дыши

Чонгук знал, что это случится. Знал ещё вчера, когда проснулся и не смог разогнуть ногу без прострела где-то глубоко внутри, будто туда воткнули раскалённую спицу. Знал сегодня утром, когда на разминке сделал лишнее движение и едва не вскрикнул, стиснув зубы так, что заныла челюсть. Знал, когда выходил на сцену под оглушительный рёв стадиона. И всё равно вышел. Потому что как иначе. Три с половиной часа шоу, двадцать два трека, десятки тысяч людей, которые смотрят на тебя. Нельзя. Просто нельзя. Первый час он почти не чувствовал боли — адреналин сделал своё дело. Танец, улыбки, взаимодействие с мемберами, привычные миру, ставшие уже почти рефлексом. Чонгук летал по сцене, и никто — никто! — не замечал, что левая нога при приземлении работает чуть иначе, что он старается переносить вес на правую, что на лице ни разу не мелькнула гримаса, когда он делал особенно сложное движение. Никто, кроме Тэхёна. Тэхён знал его тело лучше, чем своё. Он замечал, когда Чонгук спал три часа вместо пяти (по цвету лица, по тому, как тускнеет взгляд). Он замечал, когда Чонгук был на грани срыва (по тому, как тот начинал кусать губу изнутри, оставляя маленькие ранки). Он замечал всё. Поэтому он видел и это — как Чонгук чуть прихрамывает в моменты, когда камера не на нём. Как он на долю секунды закусывает губу, когда ему приходится делать резкий поворот на левой ноге. Как он незаметно, пока остальные общаются с публикой, сжимает пальцами колено через ткань штанов, будто пытается удержать его от разрыва. Тэхён не сказал ни слова. Не посреди концерта. Не перед камерами. Только бросил беспокойный взгляд на Чонгука, когда тот, смеясь, подбежал к нему во время их партии и обнял за талию, тяжело дыша в плечо. Чонгук крепко сжал его в ответ — слишком крепко для обычного «просто обнял». Тэхён почувствовал, как дрожат его руки. Как он опирается на него чуть сильнее, чем обычно. — Держись, — прошептал Тэхён в чужую шею, под крики толпы и музыку, которая гремела так, что никто вокруг не мог их слышать. — Остался час. Чонгук выдохнул, коротко кивнул и отстранился, снова включив улыбку на полную мощность. Последний час превратился в бесконечность. Боль из глухой, ноющей превратилась в острую, режущую. Каждый шаг отдавал в позвоночник, каждое приседание заставляло перед глазами плыть белую пелену. Чонгук уже не управлял движениями — они шли на чистом мышечном рефлексе, на том, что тело помнило лучше, чем он сам. Он не знал, как добрался до финала. Как улыбался, когда они стояли в ряд и кланялись. Как махал рукой, когда спускался со сцены, выбрасывая последние остатки энергии в жест «Я в порядке, не волнуйтесь». А потом они скрылись за кулисами. И Чонгук рухнул. Не в прямом смысле — он удержался на ногах, но согнулся почти пополам, уперевшись ладонями в колени. Глаза закрыты, дыхание — рваное, прерывистое, не столько от усталости, сколько от того, что боль наконец-то получила разрешение выйти наружу. Штанина на левой ноге темнела от пота, хотя там, где они танцевали, было не так жарко. — Чонгук? — первым подскочил Чимин, но Чонгук не ответил, только качнул головой. — Отойдите, — тихо, но очень твёрдо сказал Тэхён, оказываясь рядом. Он не ждал, пока камеры погаснут полностью — они и так были уже выключены, стафф знал, что этот момент не для съёмок. Он просто опустился на корточки перед Чонгуком, оказавшись с ним на одном уровне, и осторожно, почти невесомо положил ладонь на его затылок. — Гук, — его голос был низким, спокойным, таким, каким он говорил только когда они оставались вдвоём. — Посмотри на меня. Чонгук поднял голову. Его лицо было белым, губы — в кровь прикушены, в глазах — боль и одновременно облегчение, потому что Тэхён рядом, и теперь можно не держать. — Можешь идти? — спросил Тэхён. Не как менеджер, не как коллега. Как тот, кто понесёт, если нужно. Чонгук кивнул, но когда Тэхён взял его за руку и помог выпрямиться, пошатнулся и ухватился за его плечо. — Я понесу, — сказал Тэхён, не спрашивая, и прежде чем Чонгук успел возразить, подхватил его под руку, перекинув его руку себе на плечо. Они медленно пошли в сторону гримёрки. Остальные мемберы расступились, не задавая вопросов. Хосок что-то тихо сказал стаффу, Намджун кивнул в сторону менеджеров — те поняли, вышли на связь, чтобы организовать врача. — Я же говорил, — прошептал Чонгук, когда они завернули за угол и скрылись от чужих глаз. — Я справлюсь. — Знаю, — ответил Тэхён, чуть крепче сжав его пальцы. — Но не надо было. — Надо было. Тэхён ничего не сказал. Просто открыл дверь гримёрки, помог Чонгуку сесть на диван, опустился перед ним на колени и осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до его левого колена. — Что чувствуешь? — Что ты сейчас будешь меня ругать, — слабо усмехнулся Чонгук. — Не буду. Пока. Тэхён аккуратно закатал штанину. Колено было распухшим, красным, горячим на ощупь. Он поджал губы, но не сказал ни слова — только сжал ладонь Чонгука и поднёс к своим губам. — Я сейчас, — сказал он, поднимаясь. — Лёд, мазь. Не двигайся. Он вышел на минуту, вернулся с пакетом замороженных овощей (потому что в туре вечно нет нормальной грелки) и тюбиком мази, которую всегда возил с собой после травмы Чонгука два года назад. — Штаны снимешь? — спросил Тэхён, садясь на пол рядом с диваном. — Ты же знаешь, что из-за колена неудобно. — Знаю. Поэтому я сниму. Чонгук ахнуть не успел — Тэхён уже расстегнул пуговицу на его штанах и аккуратно, бережно, словно боясь причинить лишнюю боль, стянул их с ног. Тэхён завернул лёд в полотенце (не в то, которым они вытирали лицо после выхода, а в чистое, из стопки для грима) и приложил к колену. Чонгук вздрогнул и зашипел сквозь зубы. — Терпи, — тихо сказал Тэхён, — и перестань быть героем. Ради меня. — Я не герой, — выдохнул Чонгук. — Я просто... — Просто боишься подвести. Знаю. Тэхён опустил голову, поцеловал его в колено — выше опухоли, где кожа была ещё нормальной, где он мог оставить поцелуй, который не сделает больно. — Ты никого не подвёл. А теперь сиди смирно, пока я не скажу. Чонгук попытался улыбнуться, но вышло похоже на гримасу. — Раскомандовался. — Заткнись, — беззлобно ответил Тэхён. — Или я поцелую тебя, чтобы ты замолчал. — И давно это должно меня остановить? Тэхён поднял голову, посмотрел ему в глаза. У Чонгука под глазами залегли тени, ресницы слиплись от пота, но взгляд был тёплым, благодарным. — Я люблю тебя, — сказал Тэхён. Тихо, почти шёпотом. — Поэтому, пожалуйста, не ломай себя. Чонгук протянул руку и коснулся его щеки. Провёл большим пальцем по скуле, стирая дорожку, которую оставила подтёкшая тушь. — Люблю тебя. Поэтому, пожалуйста... поцелуй меня. Тэхён усмехнулся, приподнялся на коленях и поцеловал. Осторожно, бережно, невесомо — так, чтобы не уронить лёд, не задеть больное колено. Чонгук выдохнул в его губы, притянул ближе рукой, и на секунду боль отступила. На целую вечность. — Врач будет через десять минут, — раздалось от двери. Это был Хосок, который деликатно кашлянул и отвернулся, давая им возможность отстраниться. — И я никому ничего не скажу. Но вы, может, закроете дверь? Тэхён не обернулся. Он аккуратно убрал лёд, проверил, не слишком ли пережал, и снова взял Чонгука за руку. — Я никуда не уйду. До врача и после. Понял? Чонгук кивнул. Усталый, бледный, но счастливый — потому что Тэхён рядом. И это было важнее любого правильного приземления.