Гематомы

Свет не пробивается сквозь шторы. Тэхён знает это ещё до того, как открыть глаза — потому что всегда есть секунда между сном и явью, когда тело ещё не вспомнило, что ему больно. Эта секунда — единственное время суток, когда он свободен. Потом приходит вдох. Левый бок отзывается глухой, ноющей волной. Не острой — острая боль была вчера, когда он ударился о край тумбочки. Теперь это тянущее, тупое ощущение, как будто под рёбрами завязали узел. Тэхён не стонет. Он давно отучился издавать лишние звуки по утрам — Чонгук спит чутко, а разбудить его раньше времени значит начать день с напряжения, которое потом придётся разматывать часами, словами, прикосновениями и ложью. Он лежит на спине, неподвижно, и смотрит в потолок. В квартире тихо. Где-то за стенкой сосед сверлит — глухой, монотонный звук, как зубная боль города. Тэхён считает удары дрели, чтобы не считать удары вчерашнего вечера. «Раз. Он толкнул меня в грудь, когда я сказал, что Чимин просто друг» «Два. Я упал, и он не подал руку» «Три. Он кричал, что я его не люблю, потому что я посмотрел в телефон» «Четыре. Он ударил кулаком в стену рядом с моим лицом» «Пять — я зажмурился, а когда открыл глаза, он уже плакал» Воспоминания приходят не картинками — кусками, разбитыми, как старая плёнка. Тэхён помнит вкус крови? Нет, сегодня крови не было. Вчера повезло. Только синяки — те, что под кожей, красивые, почти художественные, с переходом от багрового к синему. К утру они уже начнут желтеть, если повезёт. Если не повезёт — Чонгук проснётся в плохом настроении, и палитра обновится. Тэхён медленно поворачивает голову вправо. Чонгук спит на животе, раскинув одну руку в сторону Тэхёна — жест, который выглядит как собственнический даже в бессознательном состоянии. Его лицо расслаблено. Губы — те самые, которые Тэхён когда-то назвал «сложенными бантиком» — чуть приоткрыты, ресницы дрожат во сне. Чёрные волосы разметались по подушке. В этом лице нет ничего от вчерашнего зверя. Ничего от человека, который сжимал кулаки и шипел: «Ты меня провоцируешь». Сейчас Чонгук выглядит как ангел. Как та фотография, которую Тэхён хранит в телефоне — первый месяц их отношений, они в парке, Чонгук ест мороженое и улыбается так, что глаз не видно. Тэхён тогда подумал: «Я буду любить этого человека всю жизнь». Он не знал, что «всю жизнь» будет измеряться количеством ударов сердца между ссорами. Тэхён смотрит на Чонгука и чувствует то, что давно перестал объяснять даже себе. Нежность. Боль. Страх. Благодарность за то, что сейчас он спит. Благодарность за то, что утро тихое. Благодарность за то, что он вообще здесь — потому что мысль о том, что Чонгук может уйти, вызывает панику сильнее, чем мысль о том, что может прилететь снова. Это неправильно. Тэхён знает. Но знание ничего не меняет. Он осторожно садится, опираясь на правую руку — левая ноет при любом движении. Ступни касаются холодного пола. Ворс ковра — единственное, что напоминает о тепле. Тэхён замирает на секунду, прислушиваясь к себе: не кружится ли голова? Не тошнит ли? Нет. Только ноющая боль, привычная, как звук холодильника. С ней можно жить. С ней он уже научился. В ванной он не включает свет. Зеркало висит напротив двери, и даже в полумраке Тэхён видит достаточно. На скуле — желтовато-зелёное пятно, уже почти незаметное, если не присматриваться. Трое суток назад. Чонгук ударил его ладонью — не кулаком, он редко бьёт кулаком, потому что кулак оставляет следы, которые нельзя объяснить неловкостью. Ладонь — «я просто хотел привлечь твоё внимание, я не рассчитал силу». Тэхён помнит, как тогда Чонгук плакал и гладил его по щеке, повторяя: «Прости, прости, я не хотел, ты знаешь, ты же знаешь». Он знает. Тэхён действительно знает, что Чонгук не хочет его бить. Чонгук хочет быть любимым. Просто иногда его любовь выходит боком. Или в бок. Или в лицо. Или в запястья, которые Тэхён теперь прячет под длинными рукавами даже в августе. Ниже — на шее, у самой ключицы — тёмное пятно размером с монету. Это вчерашнее. Чонгук сжал его плечо, когда они стояли на кухне, и Тэхён помнит, как кость хрустнула — не сломалась, просто хрустнула противно, как ветка под ногой. Тэхён тогда не вскрикнул. Он уже знал, что крик провоцирует Чонгука сильнее, чем молчание. Если кричать — Чонгук пугается сам, а потом злится, что напугали его. Если молчать — он быстрее остывает. Тэхён стал специалистом по остыванию Чонгука. Он мог бы защитить диссертацию по этой теме. «Дыхательные техники снижения агрессивного возбуждения у партнёра» — первая глава: не спорь, не кричи, не смотри в глаза слишком долго. Вторая глава: когда он плачет — обними, даже если у тебя самого болит каждое ребро. Третья глава: после того, как он успокоится, скажи «я тебя люблю» первым, чтобы он не успел спросить «ты меня ещё любишь?». Потому что если спросит — и замешкаешься с ответом хотя бы на секунду — всё начнётся заново. Тэхён открывает кран. Вода льётся холодная, и он подставляет под неё запястья — не заживающие следы пальцев, похожие на браслеты. Фиолетовые. Художник бы сказал «ультрамарин». Тэхён думает — «пятый день». На пятый день они обычно становятся жёлтыми. Но эти — свежие, потому что вчера Чонгук хватал его за руки, когда Тэхён попытался выйти на балкон подышать. — Ты уйдёшь? — спросил тогда Чонгук голосом, в котором смешались ярость и паника. — На балкон, — ответил Тэхён устало. — Просто подышать. — Ты врёшь. Ты хочешь уйти от меня. Ты меня больше не любишь? — Люблю. — Докажи. Тэхён не знал, как доказывать любовь в тот момент. Он просто стоял и смотрел, как Чонгук разрушается прямо на его глазах — и это было страшнее, чем боль в запястьях. Страх потерять Чонгука всегда был сильнее страха быть им раздавленным. В этом и состояла главная проблема. В этом состояла вся его жизнь последние полтора года. Вода стекает с пальцев. Тэхён смотрит на свои руки — красивые руки пианиста, как говорила мама. Теперь они иногда трясутся по утрам. Не от страха. Просто от усталости. Он достаёт из шкафчика тяжёлый тональный крем. Не тот, что продаётся в обычной косметике — специальный, медицинский, который замазывает даже татуировки. Чимин принёс его полгода назад, не сказав ни слова, просто оставив в пакете с продуктами. Тэхён тогда не спросил, откуда Чимин знает. Он не хотел знать. Не хотел превращать молчаливое соучастие друга в свидетеля. Взмах за взмахом — тонкий слой ложится на скулу, на шею, на запястья. Кожа становится ровной, почти здоровой. Тэхён поворачивается перед зеркалом, проверяет себя под разными углами. Свет падает слева — тень от ключицы падает на пятно, скрывая его. Свет справа — всё чисто. Он научился маскироваться лучше, чем любая визажистка. Профессиональный навык, которого он никогда не хотел. На кухне он включает чайник. Движения механические, отточенные — не гремит посудой, не хлопает дверцами. Тишина — это форма любви. Громкий звук может разбудить Чонгука, а проснувшийся Чонгук — это лотерея. Иногда он просыпается нежным, обнимает со спины, целует в макушку и шепчет «прости за вчера». Иногда просыпается злым, потому что ему приснился кошмар, и Тэхён виноват в том, что приснилось, даже не спрашивая почему. Тэхён ставит на стол две кружки. Одну — чёрную, без рисунка. Чонгук пьёт кофе только из чёрной кружки, потому что «белая не передаёт глубину вкуса». Эту фразу Тэхён запомнил — Чонгук сказал её в первый месяц, и тогда это казалось милым. Теперь он просто ставит чёрную кружку автоматически, как робот, запрограммированный выживать. Чайник закипает. Тэхён заваривает себе зелёный чай — чтобы успокоить желудок, который сжимается от напряжения. Кофе Чонгуку — крепкий, два куска сахара, ровно столько, сколько нужно, чтобы он не сказал «ты меня совсем не знаешь, если кладёшь три». В дверном проёме появляется Чонгук. Тэхён не вздрагивает — он уже слышал его шаги за секунду до того: босые ступни скользят по паркету, левая нога чуть волочится со сна. Чонгук стоит в одной пижамной штанине, голый по пояс, волосы спутаны, глаза ещё мутные после сна. На его теле нет ни одного синяка. Только родинки — россыпь, которую Тэхён когда-то целовал часами. Сейчас он смотрит на эти родинки и думает: странно, как у одного человека может быть столько красоты и столько боли внутри. И как они сосуществуют. И как он сам сосуществует с ними обоими. — Доброе утро, — голос Чонгука низкий, с хрипотцой. Он трёт глаза кулаком, как ребёнок. — Ты чего так рано? Тэхён улыбается. Улыбка выходит почти естественной — он тренировал её перед зеркалом. Уголки губ вверх, глаза чуть прищурить, никакого напряжения в челюсти. — Сон не шёл. Я заварил кофе. Чонгук подходит ближе. Тэхён чувствует запах сна, шампуня и чего-то ещё — такого особенного, чонгуковского, от чего у него когда-то кружилась голова. Сейчас голова не кружится. Просто замирает на секунду, ожидая. Чонгук останавливается в шаге. Смотрит на Тэхёна долгим взглядом — изучающим, сканирующим. Тэхён знает этот взгляд. Чонгук ищет следы. Он всегда забывает, что сделал накануне — или делает вид, что забывает? — и смотрит на Тэхёна так, будто проверяет: жив ли ещё? — Что у тебя с лицом? — спрашивает Чонгук, щурясь. — Просто не выспался. — Ты пахнешь тоналкой. Тэхён внутренне сжимается, но улыбка остаётся на месте. — У меня прыщик на подбородке, ты же знаешь, как я комплексую, — он отворачивается к плите, делая вид, что помешивает заварку. — Хочешь яичницу? С беконом, Пауза длится несколько секунд. Тэхён чувствует спиной взгляд Чонгука — тяжёлый, липкий. Потом раздаётся шаг. Ещё один. Чонгук подходит сзади, обнимает его за талию — не сильно, почти невесомо — и утыкается носом в плечо. Там, где нет синяка. — Ты лучший, — шепчет Чонгук в ткань футболки. — Ты единственный, кто меня не бросает. Не бросай меня, ладно? Я без тебя сломаюсь. Тэхён кладёт свою руку поверх его руки. Пальцы Чонгука — сильные, вчера они сжимали его запястья до хруста, сегодня переплетаются с его пальцами нежно, почти молитвенно. — Не сломаешься, — говорит Тэхён. И добавляет то, что всегда добавляет: — Я тебя не брошу. Чонгук выдыхает, и Тэхён чувствует, как напряжение уходит из тела парня, перетекая в него самого — теперь он будет носить это напряжение внутри ещё несколько часов, пока Чонгук не уйдёт на работу. Он всегда забирает себе чужую тревогу, потому что так легче. Потому что когда Чонгуку хорошо — он не бьёт. А когда не бьёт — Тэхён почти счастлив. Почти. Он ставит сковороду на огонь. Яичница шипит, разбрызгивая масло. Чонгук не убирает руки, и Тэхён готовит с ним в обнимку — как на картинках из социальных сетей, где всё выглядит идеально. На картинках не видно тонального крема. Не видно, как дрожат пальцы, когда переворачиваешь бекон, потому что левое запястье ноет при каждом движении. Завтрак проходит в тишине. Чонгук жуёт, иногда поглядывая на Тэхёна с улыбкой — той самой, щенячьей, от которой у Тэхёна всё ещё сжимается сердце. Просто уже не так, как раньше. Раньше — от любви. Сейчас — от смеси любви, жалости и страха. Он не может разделить эти три чувства — они сплелись в один тугой узел под рёбрами, рядом с вчерашним синяком. — Сегодня поеду к Чимину, — говорит Тэхён, не поднимая глаз. — Мы давно не виделись. Чонгук перестаёт жевать. — Зачем? — Просто посидим. Он скучает. — Я тоже скучаю. Ты проводишь со мной меньше времени. Тэхён делает глоток чая, пережидая волну. — Я каждый день с тобой. Чимина я не видел две недели. — Две недели — это не срок. — Для дружбы — срок. Чонгук отодвигает тарелку. Звук скользит по столешнице — резкий, неприятный. Тэхён не поднимает глаз, потому что знает: если сейчас встретится взглядом, увидит там что-то, что заставит его отменить встречу. А он не хочет отменять. Ему нужно выйти из этой квартиры. Нужно вдохнуть воздух, который не пахнет кофе и страхом. — Ты любишь его больше, чем меня? — голос Чонгука звенит на грани. — Ты же знаешь, что нет. — Тогда зачем тебе к нему? Я весь день буду один. Тэхён наконец поднимает глаза. Чонгук сидит, сжав челюсть, и в его взгляде — то самое. Паника. Собственничество. Страх быть брошенным, который превращается в ярость за секунду, если не получить правильный ответ. — Потому что я — это не только «твой», — говорит Тэхён тихо. — Я ещё и «я». И мне нужно иногда быть просто собой. Слова повисают в воздухе. Чонгук смотрит на него так, будто видит в первый раз — и будто ему не нравится то, что он видит. Хлопок входной двери через пять минут звучит как выстрел. Чонгук ушёл, не попрощавшись. Тэхён остаётся один посреди кухни, в которой ещё пахнет яичницей, и смотрит на чёрную кружку — до половины полную остывшим кофе. Он понимает, что сегодня вечером ему придётся платить за эту поездку к Чимину. Чем — он не знает. Синяком. Скандалом. Слезами Чонгука. Может быть, всем сразу. Тэхён закрывает глаза и прислоняется лбом к холодному холодильнику. «Надо было сказать, что я никуда не пойду», — думает он. Но не говорит. Потому что если он перестанет ходить к Чимину — перестанет ходить куда-либо вообще. И тогда он останется здесь навсегда. В этой квартире. С этим человеком. С этими стенами, которые помнят каждый его вскрик и каждое «прости». Он открывает глаза. Смотрит на своё отражение в дверце микроволновки — расплывчатое, почти абстрактное. Синяк под тональным не виден. Никто не увидит. Никто, кроме Чимина, который всё равно знает. Тэхён берёт телефон. Пишет Чимину: «Привет. Буду в 6. Не отменяй». И выключает экран, потому что не хочет смотреть на то, как Чонгук прочитает это сообщение через его пароль (он знает пароль, Тэхён не менял его, потому что «если тебе нечего скрывать, зачем менять?»). Ровно через минуту приходит ответ от Чимина: «Жду. Ты как?» Тэхён смотрит на три слова и не знает, что ответить. Правда — это слишком длинная история. Ложь — слишком короткая. Он пишет: «Нормально». И сам не верит ни одной букве.

***

Чимин встречает его у двери с лицом, которое пытается быть радостным, но получается плохо. Тэхён знает эту маску — она трескается по краям, как старая керамика, и под ней видно всё: тревогу, усталость, немой вопрос, который Чимин не задаёт уже полгода, потому что знает ответ. — Проходи, — Чимин отступает в сторону, пропуская его внутрь. — Я заказал пиццу. С ананасами, ты же любишь с ананасами. Тэхён улыбается — той самой улыбкой, которую тренировал перед зеркалом. Чимин не верит ей никогда, но делает вид, что верит. Это их молчаливый договор: Тэхён врёт, что всё хорошо, Чимин врёт, что ему не больно на это смотреть. Квартира Чимина пахнет корицей и восковыми свечами. Здесь всегда чисто, почти стерильно — Чимин начал убираться с маниакальной тщательностью в тот самый месяц, когда понял, что не может ничего изменить. Переставлять мебель оказалось легче, чем переставлять чужую боль. — Как ты? — Чимин бросает этот вопрос вскользь, пока режет лук на кухне. Спиной к Тэхёну. Так легче не видеть ответ. — Нормально. Тэхён садится на диван и замечает, как Чимин замирает на секунду — лук не режется, руки не двигаются. Потом нож снова стучит по доске. — Чонгук знает, что ты здесь? — Знает. — И что сказал? Тэхён вспоминает утренний разговор — взгляд, которым Чонгук сверлил его спину, когда он стоял у плиты. Руки на талии — сначала нежные, потом напряжённые. Когда Тэхён сказал, что поедет к Чимину, пальцы сжались сильнее, но он не обернулся. Нельзя было оборачиваться. — Сказал, чтобы я возвращался пораньше, — Тэхён выбирает самую безобидную версию правды. Чимин оборачивается. В его глазах — что-то тяжёлое, как мокрый песок. — Ты вернёшься? — Конечно. — Я не про сегодня, Тэхён. Я про в принципе. Тэхён не отвечает. Он смотрит на собственные руки, лежащие на коленях, и думает о том, как странно выглядят пальцы — длинные, тонкие, когда-то они играли джаз на старом пианино в музыкальной школе. Теперь они просто лежат. Без движения. Без музыки. Без всего, что было раньше. — Пицца будет через пятнадцать минут, — Чимин выдыхает и садится напротив. — Не хочешь пока рассказать, что случилось на самом деле? — Ничего не случилось. — Ты носишь длинные рукава в августе. — В квартире кондиционер, я замёрз. — Ты три раза проверил телефон, пока шёл от двери до дивана. Ты проверяешь, не написал ли он? Тэхён невольно смотрит на экран. Одно сообщение от Чонгука — «Я скучаю». Отправлено четырнадцать минут назад. Тэхён не отвечает, потому что знает: если ответит сейчас — не сядет, начнётся переписка, а потом Чонгук начнёт требовать вернуться. Он ответит через час. Через час — это безопасно. — Он скучает, — Тэхён говорит это так, будто объясняет погоду за окном. — Это нормально. Чимин закрывает глаза и трёт переносицу. Жест усталого человека, который слишком много видел и слишком мало мог изменить. — Ты же знаешь, что нет, — не вопрос. Утверждение. Голос Чимина тихий, почти шёпот. — Нормально — это когда ты не боишься смотреть на свой телефон. Нормально — это когда ты не выбираешь одежду по тому, какие части тела видны. Нормально — это когда друг не должен репетировать слово «нормально» перед зеркалом. — Я не репетирую, — Тэхён чувствует, как внутри поднимается злость. На Чимина? На себя? На Чонгука? Он уже не разбирает. — Ты репетируешь, Чонгук. Я вижу. — Не называй меня так. Чимин замолкает. Имя «Чонгук» повисает в воздухе как оскорбление — не для Тэхёна, для него самого. Для того Тэхёна, который когда-то был отдельным человеком, а теперь стал придатком к чужой фамилии. Тэхён встаёт и подходит к окну. За стеклом — город, серый и равнодушный. Люди идут по своим делам, никто не смотрит вверх, никто не ищет в окнах чужую боль. Автобусы ползут по мокрому асфальту — недавно прошёл дождь. Он вдруг вспоминает тот день. Тот самый. Два года назад. Они тогда были никем друг для друга. Просто два парня в толпе на концерте какой-то маленькой инди-группы, название которой Тэхён уже забыл. Он потерял друзей в давке, стоял у сцены и чувствовал себя одиноким в тысяче человек. Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся — парень с глазами, которые светились даже в полутьме клуба. Чёрные волосы падали на лоб, губы были чуть приоткрыты, как будто парень хотел что-то сказать, но забыл, что именно. — Ты потерял кого-то? — спросил парень, перекрикивая гитары. Тэхён тогда не понял вопроса — потерял ли он кого-то в толпе или потерял кого-то в жизни вообще. Ответ был одинаковым. — Да, — сказал Тэхён. Парень улыбнулся — и в этой улыбке было что-то одновременно детское и опасное. Как у щенка, который ещё не знает, что его укус может быть смертельным. — Меня Чонгук зовут. Хочешь, побудем потерянными вместе? Тэхён не знал, что это предложение станет приговором. Он просто кивнул — и позволил взять себя за руку. — Ты где? — голос Чимина возвращает его в настоящее. — Вспомнил, как мы встретились. Чимин молчит. Он знает эту историю — знает, какой она была вначале, и знает, какой стала. Вначале это был роман из социальных сетей — фотографии закатов, общие плейлисты, ночные разговоры до шести утра. Чонгук писал стихи на коже Тэхёна хной — они сидели на балконе, и Чонгук выводил букву за буквой, а Тэхён боялся дышать, чтобы не смазать. Вначале Чонгук был идеальным. Он помнил, как Тэхён пьёт кофе, знал, какую музыку тот слушает в дождь, угадывал настроение по движению бровей. Он говорил «ты — моё дыхание» и Тэхён верил. Он говорил «без тебя я умру» и Тэхён плакал от счастья. Первый месяц был раем. Первый удар пришёл на втором. Тэхён помнит тот вечер с фотографической точностью — потому что мозг имеет привычку записывать травмы в отдельную папку, которую невозможно удалить. Они спорили о глупости. Чонгук приревновал его к баристе в кофейне — парень просто улыбнулся Тэхёну, когда тот забирал свой латте. Чонгук заметил. Чонгук замолчал на всю дорогу домой. — Ты флиртовал с ним, — сказал Чонгук, когда они вошли в квартиру. — Я просто поблагодарил за кофе, — Тэхён тогда ещё смеялся, не понимая, что происходит. — Ты серьёзно? Чонгук ударил ладонью по стене рядом с его головой — громко, глухо. Тэхён замер. — Не смей надо мной смеяться, — голос Чонгука был низким, чужим. — Ты мой. Ты понял? Мой. И если я говорю, что ты флиртовал — значит, флиртовал. Тэхён тогда не испугался. Он подумал: «Он просто вспыльчивый. У всех бывает. Он успокоится». Чонгук успокоился через десять минут — заплакал, упал на колени, обнял ноги Тэхёна и повторял: «Прости, я не хотел, я просто боюсь тебя потерять, ты единственный, кто у меня есть, ты не представляешь, что со мной будет, если ты уйдёшь». Тэхён гладил его по голове и думал: «Какой же он ранимый. Как же ему больно. Я не могу его бросить. Ему нужна моя любовь». Он не знал тогда, что любовь не должна требовать жертв. Он не знал, что «не могу бросить» — это не любовь. Он не знал ничего из того, что знает сейчас. А сейчас он сидит на диване у Чимина, смотрит на пиццу с ананасами и чувствует, как левое запястье ноет под рукавом. — Ешь, — Чимин пододвигает к нему тарелку. — Ты похудел. — Неправда. — Правда. Я тебя на руках носил, помнишь? Ты стал легче на полкило минимум. А то и на килограмм. Тэхён берёт кусок пиццы. Жуёт — не чувствует вкуса. Только солёное тесто и ещё что-то кислое, возможно, ананас, а возможно, горечь во рту. Чимин смотрит на него, и в этот раз его взгляд не отводит. — Ты когда-нибудь думал уйти? — спрашивает Чимин. Не просто «уйти», а «уйти от него». Потому что оба знают, что речь не о двери. Тэхён перестаёт жевать. — Каждый день, — говорит он тихо. — И что тебя останавливает? Тэхён не отвечает сразу. Он прокручивает в голове шаблон — тот самый, который встроился в его сознание за полтора года. «Он не такой, когда трезвый». «Он просто боится». «Он меня любит». «Если я уйду, он умрёт». «Кто ещё его полюбит таким?» «Я обещал быть с ним в горе и в радости». «Может быть, я сам виноват — я его провоцирую, я не умею любить правильно». — Я, — наконец говорит Тэхён. — Меня останавливаю я сам. Чимин откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза. На кухне — тишина, только холодильник гудит и где-то далеко на улице кричат дети. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — Чимин не открывает глаз. — Я вижу человека, который когда-то писал картины маслом. Который смеялся так громко, что соседи стучали по батареям. Который мог танцевать под дождём, потому что ему было весело. А теперь он сидит в чужой квартире и боится лишний раз посмотреть в телефон. Тэхён сжимает пальцы. — Люди меняются, Чимин. — Люди не меняются — люди ломаются. Есть разница. Тэхён хочет возразить, но в горле встаёт ком. Он сглатывает. Пицца становится резиновой. Он кладёт кусок обратно на тарелку. — Ты думаешь, я не знаю? — Тэхён смотрит на Чимина, и в его глазах впервые за долгое время появляется что-то настоящее — не маска, не улыбка, не фальшивое «нормально». — Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Я вижу. Я каждый день вижу. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Я смотрю на свои руки и не помню, когда в последний раз держал кисть. Я слышу свою музыку и не помню, когда в последний раз слушал её без мыслей о том, что он скажет, если увидит меня в наушниках. Голос Тэхёна ломается на последней фразе. Он замолкает, сжимая край дивана так, что костяшки белеют. Чимин открывает глаза. Садится прямо. Протягивает руку и накрывает его пальцы своими — тёплыми, живыми. — Тогда почему, Тэхен? Почему ты остаёшься? — Потому что, — Тэхён выдыхает, и этот выдох похож на всхлип, — потому что иногда, когда он не злой — когда он улыбается во сне или гладит меня по голове, или говорит «спасибо, что ты есть», — в эти моменты я вижу его настоящего. Того мальчика с концерта, который взял меня за руку и сказал «побудем потерянными вместе». И я думаю: если я уйду сейчас — он потеряется навсегда. А я обещал. Я не помню, когда обещал, но я обещал быть с ним. Чимин молчит долго. Потом говорит — очень тихо: — А кто обещал быть с тобой? Эти слова падают в тишину как камни в воду. Круги расходятся, касаясь всего, чего не стоило касаться. Тэхён смотрит на свои руки, накрытые ладонью Чимина, и чувствует, как что-то внутри него — то самое, что он прятал за тональным кремом и длинными рукавами — даёт трещину. — Мне пора, — говорит Тэхён, вставая. В горле всё ещё стоит ком, но он не позволит ему превратиться в слёзы. Он не плачет уже давно. Слёзы — это улика. Слёзы — это то, что заметят, а заметить нельзя. — Ты даже пиццу не доел. — Я заверну с собой. Чимин не просит остаться. Он знает, что это бесполезно. Он просто встаёт, молча заворачивает три куска в фольгу, кладёт в пакет. Потом открывает шкаф и достаёт маленькую коробочку. — Вот. Заживляющий крем. Тот самый, я заказал из Кореи. Лучше, чем аптечный. Тэхён берёт коробку. Не смотрит внутрь. Потому что знает, что там — для того, что под рукавами. Для того, что не видно. Для того, о чём они не говорят вслух уже полгода. — Спасибо, — говорит Тэхён. И это единственное слово, которое звучит правдиво за весь вечер. На пороге Чимин останавливает его — хватает за локоть, тот самый, где под тканью — вчерашнее, фиолетовое, свежее. Тэхён не вздрагивает — научился не вздрагивать, — но Чимин всё равно убирает руку, как будто обжёгся. — Он не изменится, — говорит Чимин. — Ты это знаешь. Тэхён смотрит в пол. В коридоре Чимина лежит коврик с надписью «Добро пожаловать». Ирония. — Я знаю, — отвечает Тэхён. — Но надеюсь, что ошибаюсь. Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Лифт едет медленно, на каждом этаже останавливаясь для кого-то чужого. Тэхён сжимает в руке пакет с пиццей и коробку с кремом. На улице начинается мелкий дождь. Тэхён идёт к станции, не ускоряясь. Капли падают на лицо — смешиваются с тем, чего он не позволяет себе выплакать. Он достаёт телефон. Сообщение от Чонгука уже не одно — их пять. «Я скучаю» — 14 минут назад. «Ты где?» — 10 минут назад. «Ответь» — 7 минут назад. «Ты меня игнорируешь?» — 5 минут назад. «Тэхён, я сейчас приеду за тобой» — 1 минуту назад. Тэхён останавливается под козырьком остановки. Дождь барабанит по пластиковой крыше. Он смотрит на последнее сообщение и понимает, что это не угроза. Это обещание. Чонгук приедет. Он всегда приезжает. Он всегда находит. Тэхён пишет: «Я еду домой. Буду через двадцать минут». Ответ приходит через три секунды: «Люблю тебя. Жду». Тэхён убирает телефон в карман и смотрит на мокрый асфальт. В луже отражается небо — серое, как его жизнь. Где-то между жёлтым, синим и фиолетовым. Автобус приходит вовремя. Тэхён садится у окна и смотрит на вечерний город. Люди спешат по домам. Кто-то несёт цветы — розы в целлофане. Кто-то ведёт ребёнка за руку. Кто-то смеётся в телефон. Тэхён не помнит, когда в последний раз смеялся по-настоящему. Не тем смехом, который нужен, чтобы успокоить Чонгука. А тем — громким, когда слёзы текут от счастья. Он закрывает глаза и прислоняется лбом к холодному стеклу. Автобус качает на кочках. В ушах — голос Чимина: «А кто обещал быть с тобой?» Тэхён не знает ответа. Ему двадцать четыре года, и он едет домой к человеку, который сжимает его запястья до синяков и целует эти же синяки со слезами на глазах. И он не знает, как это называется — любовь или болезнь. И боится узнать. Автобус тормозит у его остановки. Тэхён открывает глаза. Выходит. Идёт к дому, в котором горит свет на третьем этаже — Чонгук включил торшер. Всегда включает, когда ждёт. Тэхён поднимается по лестнице. Достаёт ключи. Перед тем, как вставить ключ в замок, он сжимает в кармане коробку с кремом и делает глубокий вдох. «У меня есть двадцать минут, — думает он. — Двадцать минут, пока я не открою дверь, я свободен». Он тянется к ручке двери и чувствует, как изнутри пахнет его парфюмом и страхом. Дверь открывается до того, как Тэхён успевает потянуть ее на себя. Чонгук стоит на пороге — растрёпанный, в той же пижамной футболке, что и утром, босиком на холодном кафеле. Его глаза — красные, как будто он плакал или не спал, а может, и то, и другое. Он смотрит на Тэхёна так, будто тот вернулся с войны. Или из могилы. — Ты здесь, — выдыхает Чонгук, и в этом выдохе столько облегчения, что Тэхён чувствует его кожей. — Ты вернулся. — Я сказал, что вернусь, — Тэхён переступает порог, и дверь за ним закрывается с глухим звуком, который всегда кажется ему слишком громким. Как будто захлопывается клетка. Чонгук не бросается обнимать. Он стоит в полуметре, сжав руки в кулаки, и Тэхён замечает, как дрожат его пальцы. Это не от холода — в квартире жарко, кондиционер выключен, окна нараспашку, и ветер колышет занавески. — Ты не отвечал сорок минут, — голос Чонгука низкий, напряжённый. — Я написал тебе пять сообщений. Ты ответил только на шестое. — Я ехал в автобусе. У меня сел телефон. Ложь выходит гладко — слишком гладко. Тэхён сам удивляется, как легко слова скользят с языка, не застревая в горле. В автобусе телефон не садился — он просто не хотел отвечать. Он хотел эти сорок минут принадлежать себе. Сорок минут между его прошлым и его настоящим. Чонгук смотрит на него долгим взглядом — изучающим, сканирующим, как всегда. Тэхён замирает, позволяет себя рассматривать. Он знает, что ищет Чонгук: следы. Чужие следы. Запах. Отпечатки. Доказательства того, что Тэхён кому-то принадлежит — кому-то, кроме него. — Пахнет пиццей, — говорит Чонгук. — И ещё чем-то. Чимин курил? — У Чимина не курят. Ты же знаешь. — Тогда чем пахнет? Тэхён не отвечает. Он проходит в гостиную, ставит пакет с пиццей на стол. Там уже стоит ужин — остывший, нетронутый. Чонгук приготовил. То есть пытался приготовить. Паста с морепродуктами, которую Тэхён любил в первый месяц их отношений. Теперь он её не любит — слишком жирно, слишком тяжело для желудка, который скручивает от постоянного напряжения. Но он никогда не говорил Чонгуку, потому что тот запомнил этот рецепт как «то, что делает Тэхёна счастливым». И если Тэхён откажется — Чонгук не поймёт, почему. И начнёт искать скрытый смысл. А скрытого смысла нет. Есть только усталость. — Ты не ел, — замечает Тэхён, глядя на пасту. — Ждал меня? — Конечно, ждал, — Чонгук подходит ближе, встаёт за спиной. Тэхён чувствует его дыхание на затылке. — Мы должны были ужинать вместе. А ты поехал к Чимину. — Я же сказал, что вернусь к ужину, — Тэхён поворачивается, встречаясь с ним взглядом. — Я вернулся. — Ты вернулся с чужой едой. — Это просто пицца, Чонгук. Мы не доели, я взял с собой. Хочешь, разогрею? Чонгук молчит. В его глазах — что-то, что Тэхён научился распознавать мгновенно. Сначала это просто тень. Лёгкое затемнение радужки, как будто зрачок расширяется не от света, а от чего-то внутреннего. Потом напряжение в челюсти — жевательные мышцы сокращаются, зубы сжимаются. Потом — тишина. Та самая тишина, которая бывает перед бурей. Не мертвая, а натянутая, как струна перед разрывом. — Ты провёл с ним четыре часа, — говорит Чонгук, и в его голосе появляется что-то металлическое. — Четыре часа. И вернулся с его едой. Вы сидели и ели вместе, как пара? — Мы сидели и разговаривали, как друзья, которые не виделись две недели. — Я твой друг. — Ты мой парень. Это разные вещи. Слова вырываются быстрее, чем Тэхён успевает их остановить. Он видит, как лицо Чонгука меняется — не резко, а постепенно, как проявление фотографии в кислоте. Тень углубляется. Челюсть сжимается сильнее. Глаза становятся холодными — теми самыми, которые Тэхён боится больше всего, потому что в них нет ничего. Ни любви. Ни жалости. Ни того мальчика с концерта. — Разные вещи, — повторяет Чонгук медленно, пробуя каждое слово на вкус. — Значит, я для тебя — парень. А он — друг. И друг — это тот, с кем ты ешь пиццу и разговариваешь? А с парнем ты что делаешь? — Чонгук, не начинай. — Не начинать что? Говорить правду? Ты хочешь, чтобы я молчал, пока ты строишь из себя жертву? Тэхён чувствует, как напряжение в комнате становится осязаемым — его можно резать ножом, можно пить, как отраву. Он делает шаг назад, к кухонному столу. Инстинкт — не обороняться, а отступать. Он знает: спорить сейчас — всё равно что лить масло в огонь. — Я не строю из себя жертву, — говорит он ровно, насколько может. — Я просто хотел увидеть друга. Я вернулся. Я здесь. Давай поужинаем и ляжем спать. У тебя завтра работа. — Не учи меня, что мне делать. Голос Чонгука становится громче. Тэхён замечает, как его кулаки сжимаются и разжимаются — автоматически, как сердцебиение зверя перед прыжком. — Я не учу, — Тэхён старается говорить мягко, примирительно. — Я предлагаю. — Ты всегда предлагаешь! — Чонгук повышает голос, и в этом крике — не только злость, но и что-то ещё. Отчаяние. Страх. Беспомощность, которая превращается в агрессию, потому что не умеет быть ничем другим. — Ты предлагаешь, предлагаешь, предлагаешь! А сам делаешь, что хочешь! Ты поехал к Чимину, потому что хотел! Ты не спросил меня! Ты просто сказал — и пошёл! — Я не спрашиваю разрешения, когда хочу увидеть друга, — Тэхён чувствует, как его терпение тоже начинает трещать. — Я предупреждаю. Это разные вещи. — Не смей мне объяснять! Чонгук ударяет кулаком по стене рядом с холодильником. Глухой, влажный звук — гипсокартон проминается, остаётся вмятина. Тэхён замирает. Сердце пропускает удар, потом начинает биться так быстро, что он слышит пульс в ушах. Он не двигается. Не дышит. Ждёт. Чонгук тяжело дышит, глядя на свою руку — костяшки покраснели, но не разбиты. Потом переводит взгляд на Тэхёна. В его глазах — ярость, но за ней, как тень, — ужас. Ужас от того, что он только что сделал. Ужас от того, что он может сделать дальше. — Ты меня пугаешь, — шепчет Тэхён. Он не хотел это говорить. Эти слова — самая большая ошибка, которую он мог допустить. Потому что Чонгук не выносит, когда его боятся. Бояться значит отвергать. Отвергать значит не любить. А не любить — это предательство. — Я тебя пугаю? — Чонгук смеётся — сухо, надрывно, почти истерично. — Я тебя пугаю? А ты знаешь, как страшно мне, когда ты уходишь? Когда ты не отвечаешь? Когда я не знаю, вернёшься ли ты? Думаешь, это весело — сидеть и ждать, когда твой человек соизволит написать? — Я всегда возвращаюсь, — Тэхён делает осторожный шаг вперёд. — Ты же знаешь. Я всегда возвращаюсь. — Пока да. — Что значит «пока»? — То и значит, что однажды ты можешь не вернуться. Он тебя уговорит. Он тебя заберёт. Я знаю Чимина. Он меня ненавидит. Он всё время говорит тебе, чтобы ты ушёл. — Он ничего такого не говорит. — Врёшь. — Чонгук, посмотри на меня, — Тэхён подходит ближе, протягивает руку, касается его плеча. Чонгук дёргается, но не отстраняется. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не ушёл. Чонгук смотрит на его руку, потом в глаза. В его взгляде — борьба. Он хочет верить, но не может. Или может, но боится поверить, потому что вера сделает его уязвимым, а уязвимость он умеет прикрывать только злостью. — Докажи, — говорит Чонгук. То же слово, что и всегда. — Докажи, что ты меня не бросишь. — Как? — Останься. Не ходи к нему больше. Тэхён молчит. Внутри него что-то сжимается — не страх даже, а тоска. Тоска по воздуху, по свободе, по праву видеть друга без разрешения. Но он смотрит в глаза Чонгука — красные, влажные, умоляющие — и чувствует, как его воля трескается. — Я не буду ходить к нему… часто, — говорит он, выбирая компромисс, который не спасёт ничего, но продлит тишину ещё на несколько дней. — Вообще не будешь. — Чонгук… — Вообще! — Чонгук снова кричит, и его рука взлетает — не для удара, для жеста, но Тэхён всё равно инстинктивно прикрывает лицо. На секунду в комнате воцаряется абсолютная тишина. Тэхён стоит с приподнятыми руками, прикрывая голову, как от падения кирпича. Чонгук смотрит на него — и видит. Видит, что тот испугался не слова, а движения. Видит, что ожидал удара. — Ты… — голос Чонгука ломается. — Ты думал, я тебя ударю? Тэхён медленно опускает руки. Его лицо ничего не выражает — за годы он научился стирать страх так же быстро, как тональный крем стирает синяки. — Я не думал, — говорит он. — Рефлекс. — Рефлекс? — Чонгук отступает на шаг, и в его глазах — не злость теперь, а что-то разрушительное. Не для Тэхёна — для себя. — После всего, что я для тебя делаю, у тебя рефлекс прикрываться от меня? — Я сказал, это не специально. — Ах, не специально! — Чонгук хватает себя за волосы, тянет, как будто хочет вырвать их с корнем. — Ты меня боишься. Ты меня реально боишься. Я для тебя монстр. — Ты не монстр. — Тогда почему ты закрываешь лицо, когда я поднимаю руку? — Чонгук почти кричит, и в его крике — настоящая, неподдельная боль. — Почему? Я никогда тебя не бил! Никогда! Тэхён молчит. Он знает, что это неправда. Чонгук бил — ладонью, кулаком, толкал, хватал так, что оставались следы. Но он не помнит этого. Или не хочет помнить. Или помнит иначе — как «ты сам виноват», «ты меня спровоцировал», «я просто хотел привлечь твоё внимание». В голове Чонгука реальность перекручена, как плёнка в старом проекторе. Тэхён давно перестал пытаться её распутать. Бесполезно. — Ты не монстр, — повторяет Тэхён, потому что это единственная фраза, которая сейчас может остановить Чонгука от срыва в пропасть. — Просто иногда мне страшно. Не от тебя. От того, что я могу тебя потерять. Ложь. Чистая, прозрачная ложь, которую он говорит так часто, что сам почти поверил. Чонгук замирает. Потом его лицо меняется — жёсткие линии смягчаются, глаза становятся влажными. Он подходит к Тэхёну, берёт его лицо в ладони — осторожно, почти молитвенно. — Ты правда боишься меня потерять? — шепчет он. — Правда, — Тэхён смотрит ему в глаза и не моргает. — А я боюсь, — Чонгук проводит большими пальцами по его скулам, там, где под тональным — жёлтое пятно трёхдневной давности. — Я каждый день боюсь, что проснусь, а тебя нет. Что ты понял, какой я ужасный, и ушёл. Я не переживу этого, Тэхён. Ты слышишь? Я не переживу. — Никуда я не уйду, — голос Тэхёна ровный, спокойный, как у человека, который повторяет одну и ту же мантру сотый раз. — Я здесь. Я с тобой. Чонгук прижимается лбом к его лбу. Закрывает глаза. Тэхён чувствует его дыхание — учащённое, горячее. Пахнет кофе, потом и ещё чем-то кислым — возможно, паникой, которая выходит через поры. — Поцелуй меня, — просит Чонгук. — Скажи, что любишь. Тэхён целует. Нежно, закрыв глаза. Он думает о чистом небе, о джазе, о картинах маслом, которые когда-то писал. О Чимине, который ждал его сегодня с пиццей и кремом. О себе — том, каким он был до того, как научился врать так убедительно. — Я люблю тебя, — говорит Тэхён. Чонгук выдыхает — судорожно, как будто только что вернулся с того света. Обнимает, прижимает к себе так сильно, что Тэхён чувствует, как ноет вчерашний синяк на ребрах. Но он не сопротивляется. Нельзя сопротивляться, когда тебя любят. Нельзя показывать, что больно. Потому что если Чонгук поймёт, что делает больно — он сломается. А если сломается Чонгук — кто тогда останется у Тэхёна? Никто. Или он сам. Но он уже не помнит, кто это — он сам. Они ужинают в тишине. Тэхён разогревает пасту, ест через силу — каждый кусок встаёт поперёк горла. Чонгук сидит напротив, улыбается той самой улыбкой — щенячьей, благодарной — и смотрит на него так, будто Тэхён только что спас ему жизнь. — Ты лучший, — говорит Чонгук. — Ты самый лучший человек, который у меня был. Я без тебя не справлюсь. Знаешь это? — Знаю, — Тэхён улыбается в ответ. Улыбка выходит почти настоящей. После ужина Чонгук моет посуду — настоял сам. Тэхён сидит на диване, смотрит в телефон. Сообщений от Чимина нет. Только одно — отправленное два часа назад: «Если что-то случится — звони. В любое время». Тэхён отвечает: «Всё хорошо. Спокойной ночи». Чимин читает через минуту, но не отвечает. Тэхён знает, что Чимин тоже не спит. Что он сидит в своей идеально чистой квартире и думает: «Почему он не может уйти?» и не находит ответа. — Иди в душ, — Чонгук вытирает руки и подходит к дивану. — Я постелил свежее бельё. Пахнет твоим кондиционером. Помнишь, мы покупали его вместе? Тэхён помнит. Они бродили по магазину, и Чонгук нюхал каждый флакон, а потом сказал: «Этот пахнет тобой. Давай этот». Тэхён тогда подумал: «Как мило, он запомнил мой запах». Теперь он думает: «Он хочет, чтобы я пах тем, чем он выбрал. Весь. Каждый сантиметр». В душе Тэхён стоит очень долго. Вода горячая — почти обжигающая. Он смотрит, как стекают по телу капли, и думает о том, что вода не смывает синяки. Только время смывает. Или новый слой тонального крема. Он трогает левое запястье — следы от пальцев всё ещё видны, даже после душа. Фиолетовые, как чернила. Как будто Чонгук написал на его коже: «Моё». И не стёр. В спальне горит ночник — Чонгук всегда оставляет его, когда Тэхён в душе. Говорит: «Чтобы ты не споткнулся в темноте». Тэхён не знает, забота это или контроль. Скорее всего, и то, и другое. Они давно перестали быть разными вещами. Чонгук уже в постели — на своей половине, но рука протянута на сторону Тэхёна. Жест ожидания. Жест потребности. — Иди сюда, — Чонгук улыбается сонно. — Я соскучился. Тэхён ложится рядом. Чонгук сразу прижимается к нему, обнимает, кладёт голову на грудь. В его позе — что-то детское, беззащитное. Тэхён гладит его по волосам. Мягким, тоже пахнущим кондиционером — тем самым, который «как у Тэхёна». — Ты не бросишь меня? — шепчет Чонгук в темноту. — Не брошу. — Обещаешь? — Обещаю. Чонгук засыпает быстро — дыхание выравнивается, тело расслабляется, руки всё ещё обнимают, но уже без напряжения. Во сне он не кусается. Во сне он просто человек, которого Тэхён когда-то полюбил. Тэхён лежит с открытыми глазами. Смотрит в потолок, где трещина от прошлогодней протечки напоминает карту неизвестной страны. Он мог бы путешествовать по этой трещине часами — и иногда так и делает. На тумбочке загорается экран телефона. Чонгук забыл выключить уведомления. Тэхён не должен смотреть — но видит краем глаза. Чимин написал. Одну фразу: «Ты в порядке?» Тэхён смотрит на это сообщение, на спящего Чонгука, на свою руку, которая всё ещё гладит чужие волосы. Он не отвечает. Не может. Не знает, что значит «в порядке». Если «в порядке» — это когда ты жив и не кричишь от боли — то да. Если «в порядке» — это когда ты помнишь, кто ты без другого человека — то нет. Он не помнит. Тэхён закрывает глаза. Завтра он проснётся, нанесёт новый слой тонального крема, улыбнётся, скажет «доброе утро», приготовит кофе в чёрную кружку, и никто не узнает, что внутри него — гематома размером с его сердце. Которая не лечится ни кремом, ни временем. Которая цветёт каждый день — синим, жёлтым, фиолетовым. И он сам не знает, хочет ли, чтобы она прошла. Потому что если она пройдёт — не останется ничего. Абсолютно ничего. Только пустота, в которой нет ни боли, ни Чонгука. А без Чонгука он не умеет. Даже если с ним — так больно, что хочется кричать. Но он не кричит. Он никогда не кричит. В третий раз за эту ночь Тэхён не плачет. Потому что слёзы — это признак того, что ты ещё жив. А он больше не уверен.

***

Тэхён не отвечает на сообщения Чимина трое суток. Не потому, что не хочет. Потому что не может подобрать слова, которые не будут ложью и не заставят Чимина приехать с полицией. Каждое утро он смотрит на телефон, видит вчерашнее «Ты в порядке?», потом сегодняшнее «Тэхён, ответь хоть что-нибудь», потом «Я звоню, возьми трубку, пожалуйста». Он не берёт трубку. Он ставит телефон на беззвучный и убирает в ящик стола, под старые холсты, которые не трогал уже больше года. Холсты пахнут пылью и чем-то ещё — тем временем, когда он был художником. Когда он был кем-то. На третий день Чимин приходит сам. Тэхён слышит его шаги на лестничной клетке ещё до звонка — Чимин никогда не умел ходить тихо, всегда топал, как слон в посудной лавке. Когда-то это бесило Тэхёна. Теперь он почти рад — у него есть три секунды, чтобы приготовиться. Звонок — резкий, настойчивый. Чимин жмёт на кнопку не один раз, а три, и это «дзынь-дзынь-дзынь» разрывает утреннюю тишину квартиры. Чонгук ушёл на работу час назад — Тэхён специально дождался, пока закроется дверь, чтобы выдохнуть. Выдохнуть и почувствовать, как напряжённые мышцы плеч отпускают хотя бы на несколько часов. Сейчас они снова сжимаются. Тэхён открывает дверь. Чимин стоит на пороге — без приветствия, без улыбки, без ничего. Его лицо — бледное, осунувшееся, как будто это он не спал трое суток, а не Тэхён. Под глазами — тени, которые тональный крем не скроет. Волосы не уложены, толстовка наизнанку — Чимин одевался в темноте, в спешке, как на пожар. — Ты жив, — говорит Чимин. Это не вопрос. Это констатация факта, в которой слышится облегчение и злость одновременно. — Жив, — Тэхён отступает в сторону, пропуская его внутрь. — Заходи. Чимин заходит, но не разувается. Останавливается в прихожей, оглядывается, как будто ищет что-то — свидетеля, улику, следы крови на стенах. В квартире чисто. Тэхён убрался сегодня ночью — не спал, мыл полы в три часа утра, потому что не мог лежать рядом с Чонгуком, который во сне прижимался к нему так, что трещали рёбра. — Ты не отвечал три дня, — голос Чимина дрожит. — Три дня, Тэхён. Я думал, ты умер. — Я не умер, как видишь. — Не умничай. Чимин проходит в гостиную и останавливается у окна. Спиной к Тэхёну. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Он смотрит на серое утро за стеклом, но ничего не видит — Тэхён знает этот взгляд. Это взгляд человека, который пытается не расплакаться. — Почему ты не отвечал? — Чимин не оборачивается. — Телефон сломался. — Не ври мне. — Чимин… — Не ври мне! — Чимин резко оборачивается, и Тэхён видит его лицо — красные глаза, дрожащие губы, слёзы, которые он не может сдержать. — Я не выдержу больше этой лжи, слышишь? Не выдержу. Я каждую ночь не сплю, потому что боюсь, что ты не проснёшься. Я проверяю новости, вдруг где-то нашли тело. Я звоню в больницы, придумывая легенды. А ты не отвечаешь, потому что «телефон сломался»? Тэхён молчит. Ему нечего сказать. Потому что телефон не сломался. Телефон лежит в ящике стола, и на нём — семнадцать пропущенных от Чимина и двадцать три сообщения. Тэхён прочитал их все. Просто не нашёл слов. — Извини, — говорит он наконец. Это слово — самое бесполезное в мире, но другого у него нет. — Не надо извинений, — Чимин вытирает лицо рукавом. — Ты можешь просто сказать мне правду? Хотя бы раз? Я не полиция, Тэхён. Я твой друг. Я не буду тебя спасать, если ты не хочешь. Я просто хочу знать, что происходит. Тэхён садится на диван. Ноги подкашиваются — не от слабости, от усталости. Усталости, которая въелась в кости, в мышцы, в каждую клетку. Он смотрит на свои руки — лежат на коленях, неподвижные, как у куклы. — Что ты хочешь знать? — спрашивает он устало. — Всё. Как было вчера. Как сегодня. Что он сделал на этот раз. «На этот раз». Словосочетание, которое подразумевает, что были предыдущие разы. Много предыдущих разов. Тэхён закрывает глаза и прокручивает плёнку — последние три дня. День первый — после той ночи, когда Чонгук ударил кулаком в стену, а потом плакал и просил доказать любовь. Утро началось с того, что Чонгук проснулся нежным. Он приготовил завтрак — яичницу в форме сердца, поцеловал в плечо, там, где не было синяка, и сказал: «Ты мой воздух». Тэхён улыбнулся. Он всегда улыбается по утрам, когда Чонгук в хорошем настроении. Потому что хорошее настроение Чонгука — это билет в безопасный день. Чонгук ушёл на работу. Тэхён остался один, убрал квартиру, постирал, сходил в магазин. Купил продукты по списку, который Чонгук оставил на холодильнике — яблоки, морковь, куриное филе, гречку. В списке не было ни одного продукта, который любит Тэхён. Только то, что «полезно», «для иммунитета», «ты слишком худой, надо есть нормальную еду». Тэхён купил всё, что было в списке. Потому что если купить что-то сверху — Чонгук спросит, зачем. А спрашивать Чонгук будет долго, с подозрением, и Тэхёну придётся оправдываться за шоколадку, которую он хотел съесть в одиночестве. Вечером Чонгук вернулся рано. Принёс цветы — розы, красные, в целлофане. Тэхён поставил их в вазу, и они стояли в центре стола, напоминая о том, что красота может быть хрупкой. Как и он. Ночь прошла спокойно. Чонгук обнимал и не душил. Тэхён почти поверил, что всё налаживается. День второй — Чонгук пришёл с работы злой. Что-то случилось — начальник накричал, проект провалился, мир несправедлив. Тэхён почувствовал это ещё в прихожей — по тому, как Чонгук бросил ключи. Металлический звон, от которого Тэхён вздрогнул, хотя старался не показывать. — Что на ужин? — спросил Чонгук вместо приветствия. — Курица с гречкой. Как ты любишь. — Опять курица? Я же просил разнообразие. Тэхён не сказал, что разнообразие невозможно, потому что Чонгук сам написал список. Он промолчал. Подал ужин. Чонгук ел и смотрел в телефон — лицо становилось всё мрачнее. Потом он вдруг спросил: — Ты переписываешься с Чимином? — Нет. — Врёшь. — Я не врал сегодня ни разу. — Сегодня — не значит никогда. Чонгук не бил. Он просто молчал весь вечер, а когда лёг в постель, отвернулся к стене. Тэхён лежал рядом и смотрел в его спину, думая: «Чем я провинился на этот раз?» Он не знал. Возможно, неправильно дышал. Возможно, слишком громко включал воду. Возможно, был виноват уже тем, что существует. День третий — сегодня. Утро началось тихо. Чонгук ушёл, не попрощавшись. Тэхён услышал, как ключ повернулся в замке, и выдохнул. Потом позавтракал один — овсянкой без сахара, которую не любил, но которая была в списке. Помыл посуду. Сел на диван и просидел два часа, глядя в стену. Просто сидел. Не думал ни о чём. Это было лучшее время за последние дни — время, когда мысли отключены, а тело просто существует, не чувствуя боли. Потом пришёл Чимин. — Всё то же самое, — говорит Тэхён, открывая глаза. — Ничего нового. Он злится, потом мирится, потом снова злится. Я не знаю причин. Он сам не знает. Просто… так. Чимин садится рядом. Не на другой конец дивана — близко, почти вплотную. Берёт Тэхёна за руку. Тэхён не сопротивляется — он слишком устал, чтобы сопротивляться чему-либо. — Покажи руки, — просит Чимин. — Зачем? — Покажи. Тэхён медленно закатывает левый рукав. На запястье — свежие следы. Не от вчера — от позавчера, когда Чонгук схватил его за руку во время ссоры из-за посуды. Тэхён забыл выключить посудомойку, а Чонгук ненавидел, когда она работала ночью. «Ты специально делаешь это, чтобы меня разбудить?» — кричал он. Тэхён объяснял, что забыл. Чонгук не верил. Схватил за руку — и сжал так, что побелели костяшки. Следы — пять фиолетовых точек, как отпечатки пальцев. Браслет, который не снимается. Чимин смотрит. Его лицо не меняется — он видел это раньше. Много раз. Но каждый раз, когда видит снова, что-то в нём умирает. Тэхён видит это по его глазам. — А на правой? — Чимин почти шепчет. Тэхён закатывает правый рукав. Здесь следы старее — жёлтые, с зеленоватым оттенком. Недельной давности. Тогда Чонгук поймал его за запястье, когда Тэхён пытался выключить воду на кухне. «Я сам выключу, ты всё делаешь не так». Тэхён не спорил. Он перестал спорить ещё полгода назад. Чимин отпускает его руку и закрывает лицо ладонями. Плечи трясутся. Тэхён сидит рядом и не знает, что делать — обнять? Сказать что-то? Сказать нечего. Он сам хотел бы услышать слова, которые сделают всё это не происходящим. Но таких слов нет. — Я вызову полицию, — говорит Чимин сквозь ладони. — Прямо сейчас. — Не вызовешь. — Вызову. — Чимин, посмотри на меня. Чимин убирает руки. Глаза красные, щёки мокрые. Он смотрит на Тэхёна с такой болью, что Тэхён чувствует её как свою собственную. Или, может быть, это его собственная боль, просто Чимин отражает её, как зеркало. — Если ты вызовешь полицию, — говорит Тэхён спокойно, очень спокойно, — что они сделают? Заберут его? Посадят? Докажут? У меня нет снимков, я не ходил к врачу, я не писал заявлений. Будут мои слова против его. А он скажет, что я всё выдумал, что у нас просто ссоры, как у всех. И Чимин, ты же знаешь, какой он. Он убедит их. Он всегда убеждает. — Есть синяки. — Которые я сам себе сделал, скажет он. Или я упал. Или ударился о дверь. — Тэхён усмехается — горько, безрадостно. — Знаешь, я уже научился придумывать оправдания. Я мог бы написать книгу «Сто способов упасть с лестницы». Чимин сжимает кулаки. — Тогда что? Что мне делать? Сидеть и смотреть, как ты исчезаешь? — Ты уже сидишь, — тихо говорит Тэхён. — И смотришь. Полгода. Эти слова падают между ними, как стекло. Тэхён не хотел их говорить — они жестоки и несправедливы. Чимин не сидел сложа руки. Чимин носил ему кремы, звонил, приходил, уговаривал, умолял, предлагал деньги, жильё, любую помощь. Чимин делал всё, что мог. Но Тэхён не принимал помощь. Потому что принимать помощь — значит признать, что она нужна. А признать, что она нужна — значит согласиться, что он не справляется. А если он не справляется — значит, всё это зря. Вся его любовь, все его жертвы, все его «я справлюсь» — превращаются в прах. Чимин смотрит на него долго. Потом говорит — очень тихо: — Я знаю, что ты меня винишь. Не в том, что происходит, а в том, что я не могу это остановить. И ты прав. Я не могу. Я не могу заставить тебя уйти. Я не могу заставить его стать другим. Я могу только быть рядом. И если ты решишь оставаться — я буду рядом. А если ты решишь уйти — я помогу. Но я не буду тебя спасать против твоей воли. Потому что спасать того, кто не хочет, — это не героизм. Это насилие. Тэхён закрывает глаза. Слёзы не текут — он разучился. Но внутри что-то сжимается, как будто кто-то сдавил его сердце пальцами. Теми самыми, которые оставляют синяки. — Я знаю, — шепчет он. — И спасибо. Что ты всё равно здесь. Чимин обнимает его — осторожно, почти невесомо, боясь причинить боль. Тэхён утыкается лицом ему в плечо и не дышит несколько секунд. Потом выдыхает — долго, шумно, как человек, который только что вышел из воды, в которой тонул. — Обещай мне одну вещь, — говорит Чимин в его волосы. — Какую? — Если однажды ты решишь, что хватит — ты позвонишь мне. Не думай, не сомневайся, не взвешивай «а что он без меня сделает». Просто позвони. Я приеду в любую минуту, в любую погоду, даже если буду на другом конце земли. Тэхён кивает. Это обещание — маленькое, почти ничего не значащее. Но он даёт его. Потому что Чимин заслужил хотя бы эту крошечную надежду. — Обещаю, — говорит Тэхён. Чимин уходит через час. На прощание он сжимает плечо Тэхёна — крепко, почти больно, но это та боль, которая не оставляет синяков. Это боль, которая говорит: «Я здесь. Ты не один». Тэхён остаётся один. Квартира снова пустеет, и тишина наполняет каждый угол — густая, как гепариновая мазь. Он смотрит на дверь, за которой только что стоял Чимин, и думает о том, как странно устроена жизнь: люди, которые пытаются его спасти, уходят, а человек, который его топит, возвращается каждый вечер с цветами или угрозами. Он идёт на кухню. Открывает холодильник — курица, гречка, яблоки, морковь. Продукты по списку. Жизнь по списку. Он закрывает дверцу и прислоняется к ней лбом. На столе — телефон, который он достал из ящика. Семнадцать пропущенных, двадцать три сообщения. Он открывает последнее от Чимина, отправленное час назад, когда тот уже вышел из квартиры: «Помни, что ты обещал. Я буду ждать». Тэхён пишет в ответ: «Я помню. Спасибо, что не сдаёшься». Чимин отвечает через минуту: «Потому что я люблю тебя. Настоящей любовью — которая не бьёт. Запомни это. Хотя бы это». Тэхён смотрит на экран до тех пор, пока он не гаснет. Тёмное стекло отражает его лицо — бледное, с проваленными щеками и кругами под глазами. Он не узнаёт себя. Или узнаёт — того, кто медленно исчезает. Вечером вернётся Чонгук. Он спросит, что готовить на ужин, или почему не готово, или почему Тэхён не отвечал на звонки. Он будет злым или нежным — неизвестно. Это как лотерея, в которой нельзя выиграть, можно только не проиграть слишком много. Тэхён смотрит на свои запястья — фиолетовые и жёлтые, как закат. И думает: «Спасатели тонут молча. Потому что не могут кричать — боятся напугать того, кого спасают». Он не знает, тонет ли Чимин. Но знает, что сам он уже давно под водой. И не помнит, как это — дышать без усилий.