Гематомы

После визита Чимина что-то меняется. Не в Тэхёне — в Чонгуке. Тэхён не знает, откуда взялась эта перемена — может быть, Чонгук почувствовал чужой запах в квартире, может быть, увидел что-то в глазах Тэхёна, когда вернулся с работы. А может быть, на него просто снизошло озарение — то самое, которое бывает у людей, которые хотят измениться, но не знают как. Чонгук приносит ужин. Не готовит сам — заказывает из ресторана, того самого, где они были на первом свидании. Тэхён помнит тот вечер: свечи, тихая музыка, Чонгук, который смотрел на него так, будто видел впервые в жизни и не мог насмотреться. Сейчас ужин привозит курьер в жёлтой форме, и Чонгук раскладывает еду по тарелкам с такой тщательностью, будто от этого зависит его жизнь. — Садись, — говорит Чонгук, указывая на стул. — Я всё приготовил. Тэхён садится. На столе — паста с трюфелем, салат с креветками, десерт — тирамису, который он обожал в первый год их отношений. Чонгук помнит. Или записал в блокнот. Или просто включил режим «идеальный парень», который всегда включается после того, как что-то пошло не так. — Ты сегодня рано, — замечает Тэхён. — Взял отгул. Хочу побыть с тобой. Чонгук садится напротив и смотрит на Тэхёна долгим взглядом. В этом взгляде нет напряжения — только что-то мягкое, почти детское. Тэхён не верит этому взгляду, но позволяет себе расслабиться. Хотя бы на минуту. Хотя бы на время ужина. — Я хочу извиниться, — говорит Чонгук. — За всё. За последние дни. За то, что был злым. За то, что кричал. Я не хочу быть таким. Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Тэхён молча наматывает пасту на вилку. Спагетти скользят, падают обратно в тарелку. Он пробует снова — и снова не может накрутить. — Я не боюсь, — говорит он автоматически. — Ты боишься. Я вижу. Когда я подхожу слишком быстро, ты вздрагиваешь. Когда я поднимаю руку — даже чтобы просто почесать затылок — ты прикрываешь лицо. Тэхён замирает. Он не думал, что Чонгук замечает. Или думал, но не придавал значения. Теперь, когда это сказано вслух, правда становится слишком реальной. — Это рефлекс, — Тэхён пробует ту же ложь, что и всегда. — Это не рефлекс, Тэхён. Это страх, — Чонгук отодвигает тарелку и наклоняется вперёд. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебя не ударю. Я не такой. Я просто… не умею справляться с тем, что у меня внутри. Но я учусь. Я хочу учиться. Ради тебя. «Никогда тебя не ударю», — думает Тэхён. Он смотрит на свои запястья, скрытые рукавами, и не говорит ничего. Потому что если он скажет правду — всё рухнет. Чонгук или разозлится, или расплачется, или сделает и то, и другое. А Тэхён не хочет рушить этот хрупкий мир, в котором они сидят за столом, едят пасту с трюфелем и ссорятся только словами. — Я верю тебе, — говорит Тэхён. Это очередная ложь, но она звучит почти как правда. Дальше — три дня, которые Тэхён запомнит как «золотую клетку». Чонгук меняется. Не притворяется — меняется. Он готовит завтраки, которые Тэхён любит — не те, что полезны, а те, что просто вкусные. Блинчики с клубничным вареньем, сырники со сметаной, омлет с сыром — тот самый, который Тэхён ел в детстве у бабушки. Чонгук находит рецепты в интернете и стоит у плиты в фартуке, сосредоточенный, как учёный за микроскопом. — Как получилось? — спрашивает он, подавая тарелку. Тэхён пробует. Блинчики — немного подгоревшие по краям, но внутри мягкие, сладкие, почти как у бабушки. У него сжимается горло — не от вкуса, от нежности, которая накатывает неожиданно и душит. — Вкусно, — говорит он. И не врёт. Чонгук улыбается — той самой улыбкой, щенячьей, с ямочками на щеках. Тэхён смотрит на него и думает: «Почему ты не можешь быть таким всегда?» Он знает ответ. Потому что внутри Чонгука живёт что-то тёмное, что не зависит от его желания. Иногда тень отступает — и тогда Чонгук становится тем, кого Тэхён полюбил. Иногда она накрывает его с головой — и тогда он превращается в монстра. Чонгук не выбирает. Он просто тонет в своей тьме и тащит Тэхёна за собой. Но сейчас тень отступила. На второй день Чонгук приводит Тэхёна в художественный магазин. Тот самый, где они покупали краски год назад — перед тем, как Тэхён перестал рисовать. Витрины сверкают баночками с пигментами, кистями в целлофане, холстами, свернутыми в рулоны. Запах масла и скипидара ударяет в нос, и Тэхён чувствует, как внутри просыпается что-то давно уснувшее. Что-то, что он похоронил под слоем тонального крема и длинных рукавов. — Выбирай что хочешь, — говорит Чонгук. — Я хочу, чтобы ты снова начал рисовать. Ты был счастлив, когда рисовал. Тэхён проводит пальцами по баночкам с акрилом. Цвета — ультрамарин, кадмий жёлтый, краплак красный. Он помнит названия, помнит, как смешивать, чтобы получить нужный оттенок. Но память рук — это одно. А желание — другое. — Я не знаю, смогу ли, — честно говорит он. — Попробуй. Ради меня. Тэхён берёт три баночки — синюю, белую, чёрную. И холст — небольшой, квадратный. И кисти — тонкие, для деталей. Чонгук платит на кассе, улыбается продавщице, и та говорит: «Какой заботливый парень». Тэхён смотрит на Чонгука и видит только профиль — ровный нос, ресницы, опущенные вниз. В этом профиле нет ничего от монстра. Дома он садится рисовать. Чонгук оставляет его одного — говорит: «Я в душ, а ты твори». И Тэхён остаётся один перед белым холстом. Белый цвет пугает. Белый — это чистота, которую нужно нарушить. Белый — это начало, которое может обернуться чем угодно. Тэхён сжимает кисть и смотрит на пустоту. Что он хочет нарисовать? Лицо Чонгука? Их общую фотографию? Море, которое не видел два года? Или синяк на своём запястье — фиолетовый, как чернила? Он макает кисть в синюю краску. И проводит первую линию — дрожащую, неровную, но живую. Чонгук выходит из душа, когда Тэхён уже заканчивает. На холсте — ночное небо. Не идеальное, не фотографичное — смазанное, тревожное, с тучами, которые вот-вот закроют луну. Но внизу, у края холста — тонкий луч света, пробивающийся сквозь тьму. — Это красиво, — говорит Чонгук, вытирая волосы полотенцем. — Ты очень талантливый. Тэхён смотрит на свои руки — на них нет ни капли краски. Только старые шрамы и свежие синяки. Он вдруг понимает, что нарисовал не небо. Он нарисовал себя. — Спасибо, — говорит он. На третий день Чонгук приносит домой маленькую коробочку. Тэхён сидит на диване, листает книгу — не читает, просто водит пальцами по строкам, чтобы занять руки. Чонгук садится рядом, держит коробку в руках, мнётся, как подросток перед первым признанием. — Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он. — Но ты не пугайся. Тэхён внутренне сжимается. Коробочка — маленькая, бархатная. В ней может быть кольцо. Или что-то другое, что изменит всё. Он не хочет, чтобы что-то менялось. Он хочет, чтобы всё просто стало легче. Чонгук открывает коробку. Там не кольцо. Там — тату. Маленький листок бумаги, на котором нарисовано сердце. Не романтическое, анатомическое — с артериями, желудочками, такое, какое показывают в учебниках биологии. Под сердцем — подпись: «Тэхён». — Я сделал это вчера, пока ты рисовал, — говорит Чонгук. — Я хотел, чтобы ты всегда был со мной. Даже когда тебя нет рядом. Даже когда мы ссоримся. Он задирает футболку. На левом боку, прямо над ребрами — свежая татуировка, кожа вокруг красная, воспалённая. Сердце с именем Тэхёна внутри. Чонгук улыбается, и в его глазах — такая надежда, такой искренний восторг, что Тэхён не может вымолвить ни слова. — Это знак, что ты часть меня, — объясняет Чонгук. — Навсегда. Ты не уйдёшь, потому что я не смогу вырезать тебя из себя. Ты уже врос. Тэхён смотрит на тату. Он должен чувствовать что-то — умиление, благодарность, страх. Вместо этого он чувствует только усталость. Глубокую, всепоглощающую усталость от того, что даже любовь в их отношениях выглядит как бренд на теле. Чонгук не спросил, хочет ли Тэхён, чтобы его имя было вырезано на чужой коже. Он просто сделал. Потому что это было нужно ему. — Ты мог бы спросить, — тихо говорит Тэхён. — Зачем спрашивать? Это же сюрприз, — Чонгук наклоняется и целует его в уголок губ. — Ты же рад? Скажи, что рад. Тэхён смотрит в его глаза — чёрные, блестящие, жаждущие одобрения. И видит там не монстра. Видит ребёнка, который подарил маме рисунок и ждёт, что его повесят на холодильник. И он не может сказать «нет». Потому что если сказать «нет» — ребёнок заплачет. А потом разозлится. А потом... — Рад, — говорит Тэхён. — Очень рад. Чонгук сияет. Схватив Тэхёна за руку, он тянет его в спальню — не грубо, игриво, почти невесомо. Тэхён идёт за ним, чувствуя, как старые синяки ноют при каждом шаге, но они не болят. Или болят, но он перестал различать. В спальне Чонгук задвигает шторы. Комната погружается в полумрак, только ночник горит на тумбочке — жёлтый, тёплый свет. Чонгук подходит к Тэхёну, берёт его лицо в ладони, гладит большими пальцами скулы. — Я тебя так люблю, — шепчет он. — Ты даже не представляешь. Мне иногда кажется, что сердце не выдержит. Тэхён не отвечает. Он просто стоит, позволяя себя касаться. Губы Чонгука скользят по его лбу, по закрытым векам, по кончику носа. Осторожно, почтительно — как будто Тэхён сделан из стекла. Это странное ощущение — быть хрупким, когда ты привык быть прочным. Быть любимым, когда привык терпеть. Они занимаются любовью не торопясь. Чонгук медленный, нежный, спрашивает «тебе больно?» каждый раз, когда меняет позу. Тэхён качает головой. Ему не больно — ему странно. Странно, что тот, кто вчера сжимал его запястья до хруста, сегодня гладит их губами, будто залечивая раны. Странно, что он верит в эту нежность — или хочет верить. Странно, что в полумраке спальни, пахнущей их телами и кондиционером, он почти счастлив. Почти. После — Чонгук засыпает первым. Он всегда засыпает первым после секса — расслабленный, умиротворённый, обнимающий Тэхёна так, будто тот его любимая игрушка. Тэхён лежит с открытыми глазами и смотрит на потолок. Та же трещина, что и всегда. Та же карта неизвестной страны. Он проводит рукой по своей груди — там нет синяков сегодня. Только лёгкая краснота от щетины Чонгука. Ничего страшного. Ничего, что нельзя скрыть. «Он как ребёнок», — думает Тэхён, глядя на спящего Чонгука. — «Ему просто нужен кто-то, кто будет любить его без условий. Я смогу. Я должен». Но где-то глубоко, там, где он прячет мысли, о которых нельзя думать, потому что от них становится слишком больно, шевелится сомнение.  «А кто будет без условий любить меня?» Тэхён не ждёт ответа. Ответа нет. Или ответ — Чимин, но любовь Чимина — это любовь друга, который хочет его спасти, а не любить. А Тэхён не знает, можно ли спастись любовью. Он знает только, что можно утонуть. Он поворачивается на бок и смотрит на Чонгука. Во сне тот беззащитен — брови разглажены, губы чуть приоткрыты, одна рука под подушкой, другая — на талии Тэхёна. В этом теле — сила, которая может раздавить. И нежность, которая может исцелить. Тэхён не понимает, как они уживаются в одном человеке. И боится, что никогда не поймёт. За окном начинает светать. Серый рассвет ползёт по стенам, превращая ночник в бесполезный жёлтый кружок. Тэхён не спал всю ночь. Он просто лежал, смотрел, думал. Ни о чём. Обо всём. Под утро он наконец закрывает глаза. И снится ему золотая клетка — огромная, красивая, с прутьями, покрытыми позолотой. Внутри клетки — уютно, мягко, тепло. Есть еда, вода, мягкая подстилка. Но прутья есть прутья. И он — птица, которая разучилась летать. Утро. Чонгук просыпается в хорошем настроении. Он целует Тэхёна в плечо, в шею, в висок, напевает что-то невнятное, потом вскакивает с кровати и бежит на кухню — готовить кофе. Тэхён слышит, как звякают чашки, как шумит кофемашина, как Чонгук напевает уже громче — какой-то попсовый мотив, который крутили по радио. Тэхён садится на кровати. Голова кружится — от недосыпа, от голода, от всего сразу. Он смотрит на свои руки. На запястьях — фиолетовые следы. Вчерашняя нежность не стёрла их. Нежность вообще ничего не стирает — она просто накладывается сверху, как слой краски на старую картину. Он идёт в ванную. Открывает кран, смотрит на своё отражение. Под глазами — тени. На скуле — жёлтое пятно, которое тональный крем скрывает не до конца. Он достаёт баночку, наносит слой за слоем, пока кожа не становится ровной, гладкой, как у манекена. — Тэхён! Иди завтракать! — кричит Чонгук из кухни. Тэхён смотрит на себя в последний раз. Улыбается — тренированной улыбкой, той, которая не вызывает подозрений. И идёт на кухню. Чонгук сидит за столом, перед ним — тарелка с сырниками, стакан апельсинового сока, цветы в вазе — новые, белые хризантемы. Он улыбается. Тэхён садится напротив, берёт вилку. — Красивые цветы, — говорит он. — Я купил вчера, пока ты спал. Ты выглядишь уставшим. Всё в порядке? — Всё в порядке. Тэхён откусывает кусочек сырника. Сладко, мягко, почти как в детстве. Чонгук смотрит на него с такой нежностью, что на секунду Тэхён забывает — забывает о синяках, о страхе, о том, что было до. На секунду он верит, что этот день — начало чего-то нового. Что Чонгук действительно изменился. Что золотая клетка может стать просто комнатой. А потом Чонгук, дожевав, отодвигает тарелку и спрашивает: — Ты вчера много времени провёл у холста. Что ты рисовал? Покажешь? Тэхён приносит холст — ночное небо, луч света, пробивающийся сквозь тучи. Чонгук смотрит долго, склонив голову набок. Потом говорит: — Мрачновато. Ты мог бы нарисовать что-то радостное. Например, нас. Тэхён молчит. Он не умеет рисовать радость. Радость — это цвет, который он забыл. — В следующий раз, — обещает он. Чонгук кивает, улыбается, целует его в щёку. И идёт мыть посуду. Тэхён остаётся один с холстом и недоеденными сырниками. Он смотрит на ночное небо, которое нарисовал вчера, и думает: «Даже когда я пытаюсь вырваться на свет, у меня получается только тьма». Он комкает холст. Не выбрасывает — прячет под кровать, туда же, где лежат старые картины, которые он не показывал никому. Там — его настоящие синяки. Нарисованные. Не заживающие. День продолжается. Чонгук добрый, заботливый, идеальный. Они смотрят фильм — комедию, которую Чонгук выбрал, потому что «тебе нужно посмеяться». Тэхён смеётся в нужных местах. Он научился смеяться так же хорошо, как врать. Вечером, когда Чонгук засыпает, Тэхён выходит на балкон. Ночь прохладная, небо чистое — звёзды видны, даже несмотря на городскую подсветку. Он смотрит на них и вспоминает, что когда-то хотел быть астрономом. Или художником. Или просто свободным. Он сжимает перила балкона и думает: «Золотая клетка — это всё ещё клетка. Даже если её хозяин целует тебя, вместо того чтобы бить». Он не знает, сколько это продлится — этот хрупкий мир, в котором Чонгук хороший. День, два, неделя? А потом тень вернётся. И тогда снова будут крики, сжатые кулаки, синяки под рукавами. А потом снова цветы, извинения, тату с его именем. Это цикл. Тэхён знает. Но он всё равно остаётся. Потому что в золотой клетке хотя бы есть моменты, когда можно не бояться. А за её пределами — неизвестность. И он слишком устал, чтобы начинать сначала. Он заходит в комнату. Ложится рядом с Чонгуком. Закрывает глаза. Завтра утром Чонгук снова будет хорошим. Или плохим. Тэхён не выбирает. Он просто ждёт.

***

Золотая клетка просуществовала шесть дней. Шесть дней Чонгук был идеальным — готовил завтраки, покупал цветы, смотрел на Тэхёна с такой нежностью, что тому становилось физически больно от мысли, что это когда-нибудь кончится. Шесть дней Тэхён почти поверил, что чудо возможно. Что Чонгук действительно переступил через свою тьму. Что они могут быть просто парой — ссорящейся, мирящейся, обычной. На седьмой день Чонгук пришёл с работы злым. Тэхён почувствовал это ещё за дверью — по шагам. Тяжёлым, давящим шагам, которые отдавались в пол вибрацией. Ключ повернулся в замке с резким щелчком, и Тэхён, сидевший на диване с книгой, которую не читал, почувствовал, как его плечи сами собой поднимаются к ушам. Рефлекс. Тот самый, который не обманешь. — Я дома, — голос Чонгука низкий, без интонации. — Привет, — Тэхён закрывает книгу. — Как прошёл день? — Отвратительно. Чонгук проходит в гостиную, бросает ключи на стол. Металлический звон режет тишину. Тэхён смотрит на его лицо — сжатые челюсти, узкие глаза, складка между бровями. Он знает это выражение. Оно означает: «Мир против меня, и ты тоже, наверное». — Хочешь ужинать? — Тэхён встаёт. — Я приготовил суп, как ты любишь. С фрикадельками. — Не хочу. Чонгук садится в кресло, откидывается на спинку, закрывает глаза. Тэхён стоит посреди комнаты, не зная, что делать — подойти или отойти. Любое движение может быть неправильным. Он замирает, как мышь, которая чувствует кошку, но не видит, куда прыгнуть. — Почему ты стоишь столбом? — Чонгук открывает глаза. — Сядь. Тэхён садится на край дивана. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Достаточно далеко, чтобы не спровоцировать, достаточно близко, чтобы не выглядеть испуганным. — Что случилось? — спрашивает он осторожно. — Начальник сказал, что моя работа никуда не годится. Что если я не переделаю проект к понедельнику — меня уволят. Мудак. — Это несправедливо, — говорит Тэхён. Он не знает, справедливо это или нет. Он не знает, что за проект, не знает, как работает Чонгук. Но он знает, что нужно сказать. — Конечно, несправедливо! — Чонгук резко садится, и его голос повышается. — Я вкалывал две недели! Ночами не спал! А этот… этот… — он не находит слов, сжимает подлокотники кресла так, что костяшки белеют. — Я ненавижу эту работу. Я ненавижу всех. Я ненавижу себя. — Не надо, — Тэхён делает движение вперёд, но останавливается. — Не надо себя ненавидеть. Ты просто устал. — Да что ты понимаешь? — Чонгук смотрит на него с вызовом. — Ты сидишь дома целыми днями, рисуешь свои картинки, а я тащу нас обоих. Ты даже не представляешь, что такое ответственность. Тэхён молчит. Слова падают на него, как капли кислоты — прожигают кожу, оставляют следы, которые не видны глазу. Он не отвечает, потому что знает: любой ответ будет неправильным. Если он согласится — Чонгук скажет, что он нытик. Если он возразит — Чонгук скажет, что он неблагодарный. Молчание — единственный безопасный вариант. — Ты всегда молчишь, — продолжает Чонгук, и в его голосе появляется металл. — Ты всегда молчишь, когда я говорю о работе. Тебе плевать, да? — Мне не плевать. — Тогда почему ты ничего не говоришь? Почему не поддерживаешь? — Я не знаю, как тебя поддержать, — честно говорит Тэхён. — Я не хочу сказать что-то не то. — Ах, ты боишься сказать не то! — Чонгук смеётся — сухо, безрадостно. — Ты всегда боишься. Боишься слова, боишься движения, боишься меня. Я тебе кто — монстр? — Ты не монстр, — повторяет Тэхён автоматически. Слова, которые он произносил сотни раз, давно потеряли смысл. — Тогда докажи. Тэхён закрывает глаза. Доказать. Вечное «докажи». Докажи, что любишь. Докажи, что не боишься. Докажи, что он не монстр. Как доказывают любовь? Тем, что терпят. Тем, что остаются. Тем, что молчат, когда хочется кричать. — Я здесь, — говорит Тэхён, открывая глаза. — С тобой. Это разве не доказательство? Чонгук смотрит на него долго. Напряжение в комнате растёт, как давление перед грозой. Тэхён чувствует, как воздух становится тяжёлым, как его собственное сердце начинает биться чаще, хотя лицо остаётся спокойным. Потом Чонгук отводит взгляд. — Ладно, — говорит он устало. — Ладно. Извини. Я сорвался. Просто день был дерьмовый. — Я понимаю, — Тэхён выдыхает. Не облегчённо — слишком рано для облегчения. Просто выдыхает. Они ужинают молча. Суп с фрикадельками остывает, становится резиновым. Тэхён ест через силу, раз за разом поднося ложку ко рту и чувствуя только горечь. Чонгук ковыряется в тарелке, иногда бросает взгляды на Тэхёна — не злые, виноватые. Но вина не делает боль менее реальной. Вина — это просто ещё одна эмоция, которая завтра сменится злостью или нежностью, или чем-то ещё, что Тэхён не может предсказать. После ужина Чонгук уходит в душ. Тэхён остаётся на кухне, смотрит в окно. На улице темно, фонари горят жёлтым, где-то лает собака. Нормальный вечер нормального города, в котором живут нормальные люди. Тэхён не помнит, когда был нормальным. На следующий день Чонгук уходит на работу рано — не завтракает, не прощается, просто закрывает дверь с глухим стуком. Тэхён ждёт, пока шаги стихнут на лестнице, потом идёт в ванную и смотрит в зеркало. Свежих синяков нет. Старые — желтеют, почти прошли. Кожа чистая. Он мог бы выйти на улицу без тонального крема, без длинных рукавов — и никто бы не заметил ничего. Потому что внешние следы исчезают. Остаются только внутренние — те, которые не видны никому, даже ему самому. Он решает сходить в аптеку. Не за кремом — за витаминами, которые посоветовал Чимин. «Тебе нужно укреплять нервную систему», — говорил он. Тэхён не знает, помогут ли витамины, когда твоя нервная система — это поле боя, на котором каждый день идёт война. Но он соглашается. Потому что отказать Чимину — значит лишить его последней надежды на то, что Тэхён хочет жить. Он идёт пешком — до аптеки пятнадцать минут. Дорога пролегает мимо парка, мимо кофейни, где они с Чонгуком пили латте в первый месяц отношений, мимо магазина, где Чонгук купил ему шарф прошлой зимой — серый, мягкий, который грел, но не спасал от холода внутри. Город хранит память о каждом их шаге. Тэхён не знает, благодарен он за это или проклинает. В аптеке очередь. Тэхён встаёт в конец, рассматривает витрины — пластыри, бинты, мази. Всё то, что нужно человеку, чтобы залечить раны. Он смотрит на гепариновую мазь и думает: «У меня дома есть такая же. Три тюбика. Чимин приносит каждые две недели». Он отводит взгляд. — Следующий! Тэхён покупает витамины. Упаковка большая, яркая — на ней нарисованы улыбающиеся люди. «Энергия и здоровье», — написано крупными буквами. Тэхён прячет коробку в рюкзак и выходит на улицу. И тут же сталкивается с Хосоком. Они знают друг друга шапочно — Хосок работает в том же здании, что и Чимин, иногда они пересекаются на обедах. Хосок — яркий, громкий, вечно улыбающийся. Тэхён всегда считал его слишком энергичным для себя. Слишком громким. Слишком живым. Сейчас Хосок стоит у входа в аптеку с пакетом в руке и смотрит на Тэхёна с удивлением. — Тэхён? Привет! Давно не виделись. — Привет, — Тэхён улыбается — тренированной улыбкой. — Давно. — Ты какой-то… — Хосок наклоняет голову, рассматривая его, — похудевший. Всё в порядке? — Всё хорошо. Просто не высыпаюсь. Хосок кивает, но его взгляд задерживается на лице Тэхёна дольше, чем нужно. Тэхён чувствует этот взгляд — сканирующий, внимательный. Хосок всегда был наблюдательным, хотя прятал это за маской весельчака. — Ты тоже в аптеку? — спрашивает Хосок. — Заболел? — Да так, витамины, — Тэхён показывает коробку. — Чимин посоветовал. — А… — Хосок смотрит на коробку, потом снова на лицо Тэхёна. — Чимин, да. Он хороший друг. Заботится о тебе. — Да. Наступает неловкая пауза. Тэхён хочет попрощаться, но Хосок не отпускает взгляд. — Если честно, — говорит Хосок, понижая голос, — я хотел тебя спросить. Давно. Но не решался. — О чём? Хосок оглядывается по сторонам, будто проверяет, нет ли кого рядом. Улица пуста — только редкие прохожие, занятые своими делами. Он делает шаг ближе. — Ты в порядке? — спрашивает Хосок. Не так, как спрашивают «как дела» в лифте. По-другому. Так, как спрашивают, когда уже знают ответ, но надеются ошибиться. — Я же сказал, всё хорошо, — Тэхён чувствует, как внутри поднимается паника. Спокойно. Внешне — спокойно. Только кончики пальцев холодеют. — Тэхён, — Хосок кладёт руку ему на плечо — легко, почти невесомо, — я не слепой. Я вижу, как ты выглядишь. Вижу, как ты одет — длинные рукава в августе. Вижу, как ты вздрагиваешь, когда кто-то подходит сзади. — У меня просто нервы. — Нервы — это когда кусаешь губы. А это — другое. Хосок замолкает. Тэхён смотрит на его руку — она всё ещё лежит на его плече. Тёплая, живая. Не сжимает, не давит. Просто держит. — Я видел вашего Чонгука на днях, — продолжает Хосок. — В баре «Кошка». Он был… не в себе. Злой. Я подошёл поздороваться, а он посмотрел на меня так, будто я враг. У него кулак был разбит. — Он ударил стену, — говорит Тэхён. — Защищал мою честь. Слова вылетают автоматически — те самые, которые он сотни раз говорил Чимину. Те самые, которые сам уже не проверяет на правдивость. Хосок смотрит на него долго. Потом медленно убирает руку и прячет её в карман. — Знаешь, — говорит он очень тихо, — когда я был маленьким, у нашей соседки был муж. Он тоже «защищал её честь». А потом она ходила в тёмных очках даже зимой. Тэхён молчит. Внутри него что-то сжимается — не сердце, что-то другое, то, что он прятал годами. — Я не лезу в чужие отношения, — продолжает Хосок. — Это не моё дело. Но я вижу Чимина. Он изменился за последний год — стал серьёзнее, старше. И я знаю, почему. Это из-за тебя. Он переживает. И если он переживает — значит, есть причина. Тысячи причин. Тэхён мог бы назвать их все — по датам, по цветам синяков, по громкости криков. Но он молчит. Потому что правда — это не только его правда. Это правда Чонгука, который не помнит, что делает. Это правда Чимина, который не может спать по ночам. Это правда слишком тяжёлая, чтобы её носить одному, и слишком постыдная, чтобы делить с другими. — Хосок, — говорит Тэхён, — я ценю вашу заботу. Но правда в том, что… я сам не знаю, что правда. Я запутался. Хосок кивает. В его глазах — не осуждение, не жалость. Что-то другое. Понимание. — Тогда просто знай, — говорит он, — что ты не один. Даже если тебе кажется, что ты в туннеле и света нет — он есть. Иногда этот свет — другие люди. Иногда ты сам. Но он есть. Он сжимает плечо Тэхёна в последний раз — крепко, почти как Чимин — и уходит. Быстро, энергично, как и положено Хосоку. Тэхён остаётся стоять посреди тротуара с витаминами в руках. Ветер дует в лицо. Где-то вдалеке сигналит машина. Жизнь идёт своим чередом — шумная, равнодушная, не замечающая маленьких трагедий на обочине. Тэхён смотрит вслед Хосоку и думает: «Он видит. Он всё видит. И Чимин видит. И, наверное, многие видят. Просто молчат. Как и я». Он идёт домой, потому что идти больше некуда. Дома его ждёт Чонгук — не сейчас, через несколько часов. Сейчас дома никого. Только стены, трещина на потолке и холсты под кроватью, на которых нарисованы синяки, которые не видны никому. Вечером Чонгук возвращается уставшим, но не злым. Он падает на диван, кладёт голову на колени Тэхёну и просит погладить по волосам. — Сегодня было лучше, — говорит он. — Я переделал проект. Начальник сказал, что неплохо. — Я рад, — Тэхён гладит его волосы — мягкие, шелковистые. — Ты ходил куда-то сегодня? — В аптеку. — Зачем? — Витамины купил. Чимин посоветовал. Чонгук замирает на секунду. Потом говорит: — Ты с ним виделся? — Нет. Он просто посоветовал по телефону. Ложь. Но Чонгук не проверяет. Он слишком устал для проверок. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, закрывая глаза. — И я тебя, — отвечает Тэхён. Он продолжает гладить чужие волосы и смотрит в окно. Там, за стеклом, начинается дождь. Капли стекают по стеклу, как слёзы, которые он не позволяет себе вылить. Он вспоминает слова Хосока: «Свет есть. Иногда это другие люди. Иногда ты сам». Тэхён не знает, есть ли в нём свет. Он чувствует только тьму — чужую, которая стала своей. Но Хосок видел что-то. Чимин видит что-то. Может быть, они видят то, чего не видит он сам. Он продолжает гладить Чонгука — медленно, убаюкивающе — и думает о том, что будет завтра. Никто не знает, что будет завтра. Даже он, даже Чонгук, даже Хосок, который «видит всё». Но Хосок не видит главного: как глубоко можно упасть, когда летишь не в пропасть, а в человека. Как больно разбиваться каждый день — и каждый день склеивать себя заново, чтобы улыбнуться утром и сказать «всё хорошо». Тэхён закрывает глаза. За окном — дождь. Внутри — тишина. Только сердце стучит: тук-тук-тук, как метроном, отмеряющий время до следующего удара. Он не знает, когда он будет. Но знает, что будет. Всегда будет.