Гематомы

После разговора с Хосоком что-то меняется. Не в Чонгуке — в самом Тэхёне. Как будто случайная встреча стала маленькой трещиной в стене, которую он строил годами. Трещина крошечная, почти незаметная — но через неё просачивается свет. Или воздух. Или правда, которую он так долго прятал. Тэхён начинает замечать. Раньше он не замечал — или заставлял себя не замечать. Теперь каждый жест Чонгука, каждое слово, каждый взгляд падает на него с новой остротой. Как будто он смотрит на свою жизнь со стороны — и видит то, что раньше прятал под тональным кремом и улыбками. Он замечает, как Чонгук проверяет его телефон, когда думает, что Тэхён спит. Как пересчитывает деньги в кошельке. Как спрашивает «где ты был?» с таким лицом, будто Тэхён уже солгал, ещё до того, как открыл рот. Он замечает, как его собственное тело реагирует на шаги Чонгука в коридоре — сердце ускоряется, мышцы напрягаются, дыхание становится поверхностным. Это не любовь. Это страх. Третий год подряд он путает страх с любовью, потому что они слишком похожи — оба заставляют сердце биться чаще, оба лишают воли, оба требуют жертв. Но в страхе нет нежности. А он всё ещё чувствует нежность. И это самое страшное. Проходит ещё несколько дней. Чонгук то злой, то ласковый — как американские горки, на которые Тэхён когда-то сел добровольно, а теперь не может выйти. Он всё чаще вспоминает слова Чимина: «Если однажды ты решишь, что хватит — позвони». И всё чаще думает: «Что значит «хватит»? Когда боль становится невыносимой? Но она всегда невыносима. Просто я привык». А потом случается тот вечер, который Тэхён будет вспоминать годами. Тот, после которого уже нельзя будет делать вид, что ничего не происходит. Чонгук приходит домой пьяным. Не в первый раз — но в этот раз он пьян сильнее обычного. Шатается, цепляется за косяки, дышит тяжело и кисло. Тэхён слышит, как ключ проворачивается в замке с третьей попытки, и уже знает: сегодня будет плохо. — Чонгук? — он выходит в прихожую. — Ты пил? — Немного, — Чонгук пытается улыбнуться, но улыбка получается кривой, злой. — Отмечали сдачу проекта. Все пили. Я тоже. — Ты обещал, что будешь звонить, если… — Если что? Если я выпью? — Чонгук перебивает его, и голос становится громче. — Я взрослый человек, Тэхён. Я могу выпить, когда захочу. — Я не говорю, что не можешь. Я просто… — Что ты просто? — Чонгук делает шаг вперёд, и Тэхён инстинктивно отступает. Спиной он упирается в стену. — Ты всегда что-то просто. Просто хотел помочь. Просто волнуешься. Просто, просто, просто. Задолбал! Последнее слово повисает в воздухе — грязное, липкое. Тэхён молчит, прижавшись спиной к холодной стене. Он смотрит на Чонгука — того самого, который шесть дней назад нёс ему завтрак в постель и рисовал тату с его именем. Сейчас в этом человеке нет ничего от того. Сейчас это другой — опасный, непредсказуемый, чужой. — Ты меня боишься, да? — Чонгук приближается, и Тэхён чувствует запах алкоголя, пота, злости. — Я вижу. Ты всегда меня боишься. Даже когда я хороший. Даже когда я люблю тебя. Ты всё равно боишься. — Я не боюсь, — слова выходят сами, по привычке. — Не ври мне! Чонгук бьёт кулаком в стену — рядом с головой Тэхёна. Глухой удар, от которого вибрирует гипсокартон. Тэхён не вздрагивает — он перестал вздрагивать после третьего раза. Он просто замирает, как кролик перед удавом. — Что ты от меня хочешь? — голос Чонгука срывается на крик. — Что? Чтобы я был идеальным? Чтобы я никогда не злился? Чтобы я был твоей куклой? — Я хочу, чтобы ты перестал… — Перестал что? Любить тебя? Заботиться о тебе? Пытаться? — Перестал делать мне больно. Слова срываются с губ раньше, чем Тэхён успевает их остановить. Он говорит это — вслух. То, что молчал годами. То, что прятал под улыбками, рукавами, тональным кремом и ложью. «Перестал делать мне больно». Эхо слов гаснет в прихожей. Тэхён смотрит на Чонгука — и видит, как его лицо меняется. Злость уходит, уступая место чему-то другому. Удивлению. Непониманию. А потом — ужасу. — Что? — переспрашивает Чонгук. Голос вдруг становится тихим, почти детским. — Я делаю тебе больно? Тэхён молчит. Слишком поздно. Слишком поздно возвращать слова обратно. Они уже сказаны — и их нельзя засунуть обратно в рот, как непрожёванную еду. — Тэхён, — Чонгук хватает его за плечи — не сильно, почти умоляюще, — что ты имеешь в виду? Когда я делаю тебе больно? Как? Тэхён смотрит в его глаза — расширенные, влажные, мечущиеся. И видит там подлинное непонимание. Чонгук не притворяется. Он правда не помнит. Или помнит иначе — как «я просто хотел привлечь внимание», «ты сам виноват», «это была случайность». Он живёт в своей реальности, где он — любящий парень, который иногда срывается, но никогда не переступает черту. — Ты не помнишь? — тихо спрашивает Тэхён. — Что не помню? — Как ты сжал моё запястье на прошлой неделе. Как я не мог пошевелить рукой два дня. Как ты ударил меня ладонью по лицу три месяца назад — а потом сказал, что я сам подвернулся. Чонгук отпускает его плечи и отступает на шаг. Его лицо становится белым, как бумага. — Я… — голос ломается. — Я никогда… — Ты никогда не хотел, — перебивает Тэхён. В его голосе нет злости — только усталость. Бесконечная, бездонная усталость. — Я знаю. Ты не хотел. Но ты делал. И ты будешь делать снова, потому что не можешь иначе. А я буду терпеть, потому что не могу иначе. Слова падают между ними, как осколки. Тэхён смотрит на Чонгука и видит, как тот разрушается — медленно, неотвратимо. Сначала слёзы — крупные, тяжёлые, катятся по щекам, не сдерживаемые ничем. Потом всхлипы — глухие, животные, как у раненого зверя. Потом он сползает по стене на пол, закрывает лицо руками, и его тело сотрясают рыдания. — Прости, — шепчет он. — Прости, прости, прости. Я не хотел. Я не помню. Я не знаю, что со мной. Почему я такой. Прости. Тэхён стоит над ним — смотрит на человека, которого любит, который ломает его и плачет, когда видит трещины. И чувствует не злость, не обиду, даже не страх. Только пустоту. Глубокую, выжженную пустоту там, где раньше было сердце. Он медленно садится на пол рядом с Чонгуком. Не обнимает — не может. Просто сидит, прислонившись спиной к стене, и смотрит в потолок. Трещина. Та же самая. — Что мне делать? — Чонгук поднимает на него заплаканное лицо. — Скажи мне, Тэхён. Что мне делать? Я не хочу быть таким. Я не хочу делать тебе больно. Я хочу быть хорошим. Для тебя. Научи меня. Пожалуйста. Тэхён закрывает глаза. Вопрос, который он задавал себе тысячи раз, звучит из чужих уст. Что делать? Он не знает. Он никогда не знал. Он только терпел, ждал, надеялся. Но надежда — плохой план. — Иди к психотерапевту, — наконец говорит он. — Ты болен, Чонгук. Твоя злость — это болезнь. Её можно лечить. Если ты правда хочешь измениться — иди к специалисту. — Я пойду, — Чонгук хватает его за руку — не сжимает, просто держит, как утопающий держится за спасательный круг. — Я сделаю всё, что скажешь. Только не уходи. Пожалуйста, не уходи. Тэхён открывает глаза. Смотрит на руку Чонгука — ту самую, которая вчера сжимала его запястье до хруста. Сегодня она просто лежит поверх его ладони — тёплая, живая, нежная. — Я не уйду сегодня, — говорит Тэхён. — Но я не могу обещать, что останусь навсегда. Чонгук прижимается лбом к его плечу. — Ты моё всё, — шепчет он. — Ты единственный, кто меня не бросает. Если ты уйдёшь — я не выживу. Тэхён не отвечает. Он смотрит на трещину в потолке и думает о том, что это неправда. Чонгук выживет. Люди выживают после всего. Даже после потери тех, кого считали «всем». И Тэхён выживет. Вопрос не в том, выживет ли он. Вопрос в том, захочет ли он жить. Ночь проходит в тишине. Чонгук засыпает на полу в прихожей, уткнувшись Тэхёну в колени. Тэхён не двигается — боится разбудить. Сидит, смотрит на спящего Чонгука, и в его голове — ни одной мысли. Только пустота. Та самая, которую он так долго прятал, а теперь она заполнила всё пространство внутри. Под утро он осторожно перекладывает голову Чонгука на свёрнутую кофту, встаёт и идёт на балкон. Рассветное небо — серое, холодное, без единой звезды. Город просыпается — слышны первые машины, где-то лает собака, кто-то включает телевизор на полную громкость. Обычное утро обычного дня. Тэхён смотрит на свои руки — они дрожат. Не от холода — от того, что внутри него наконец что-то сдвинулось. Он достаёт телефон. Смотрит на контакт Чимина. Палец зависает над кнопкой вызова. «Если однажды ты решишь, что хватит — позвони». Тэхён смотрит на экран минуту, две, пять. Потом убирает телефон в карман. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь — скоро. Он чувствует это. Он заходит в квартиру. Чонгук всё ещё спит на полу. Тэхён накрывает его пледом, идёт на кухню, ставит чайник. Кофе — чёрный, два куска сахара. Для Чонгука. Для себя — зелёный чай, горький, без ничего. Он садится за стол и ждёт, когда Чонгук проснётся. И думает о том, что каждый день теперь будет таким — разговором на лезвии. Между желанием остаться и пониманием, что надо уходить. Между любовью и страхом. Он выбирал любовь три года. Может быть, пришло время выбрать себя. Если он ещё помнит, кто это — «себя». Чайник закипает. Тэхён заваривает кофе. Чонгук ворочается в прихожей, потом садится — растрёпанный, опухший от слёз, похожий на маленького мальчика, которого разбудили среди ночи и сказали, что Санта-Клауса не существует. — Тэхён? — зовёт он. — Я на кухне. Чонгук встаёт, идёт на голос. Останавливается в дверях, смотрит на Тэхёна — виновато, боязливо, умоляюще. — Ты ещё здесь, — говорит он. Это не вопрос — утверждение, полное облегчения. — Я здесь, — Тэхён ставит перед ним чашку. — Пей. Чонгук садится, берёт чашку. Греет руки о горячий фарфор, не пьёт. Смотрит на Тэхёна — и Тэхён видит в его глазах то, чего не видел раньше. Не злость, не панику, не собственничество. А что-то хрупкое, почти детское. — Я запишусь к психотерапевту, — говорит Чонгук. — Сегодня. — Хорошо. — Ты не веришь мне? — Верю, — Тэхён делает глоток чая. Горько. — Но верю не до конца. Ты много раз обещал. Чонгук опускает глаза. Молчит долго, потом говорит: — Я знаю. Но в этот раз по-другому. Потому что… потому что я увидел, что ты можешь уйти. Правда уйти. Не просто сказать, а уйти. И я не выдержу этого. Тэхён ставит чашку. — Чонгук, — говорит он мягко, — если ты не выдержишь без меня — это проблема. Это не любовь. Это зависимость. И её тоже надо лечить. Чонгук смотрит на него — и Тэхён понимает, что эти слова вошли глубже, чем любой удар. Потому что правда всегда болит сильнее. Даже когда её говорят любя. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук. — Я правда люблю. Я просто не знаю, как любить правильно. — Я тоже, — отвечает Тэхён. — Но я учусь. Они пьют кофе в тишине. За окном встаёт солнце — серое, бледное, сквозь тучи. Первый луч падает на стол, на чашку Тэхёна, на его руки. На запястьях — следы. Старые, жёлтые, почти прошли. Тэхён смотрит на них и думает: «Когда-нибудь пройдут и те, что внутри. Или не пройдут. Но по крайней мере, я больше не буду прятать их под тональным кремом». Чонгук допивает кофе. Встаёт, подходит к Тэхёну, берёт его за руку — осторожно, как хрупкую вещь. — Можно я обниму тебя? — Можно. Чонгук обнимает. Не сильно, не сжимает, почти не касается. Просто прижимается щекой к его макушке и стоит так, боясь пошевелиться. Тэхён закрывает глаза. В этом объятии — не тепло, не боль. Надежда. Крошечная, хрупкая, как росток сквозь асфальт. Он не знает, вырастет ли из неё что-то. Но впервые за долгое время он позволяет себе думать, что может вырасти. — Сегодня я запишусь к психотерапевту, — повторяет Чонгук в его волосы. — Я пойду с тобой, если хочешь. — Хочу. Тэхён выдыхает. В этом выдохе — не облегчение, не страх. Просто воздух. Которым можно дышать. Хотя бы сегодня. Они стоят в кухне, обнявшись, под серым рассветным солнцем, и оба знают: путь будет долгим. И никогда не будет прямым. Но они хотя бы смотрят в одну сторону. Тэхён думает: «Может быть, это и есть любовь. Не когда тебе не больно. А когда ты готов попробовать снова. Даже после всего». Он не знает, правильно ли это. Но он устал искать правильные ответы. Иногда достаточно просто дышать.

***

Осень в этом году выдалась долгой. Листья желтели, но не падали, цеплялись за ветки, как будто не хотели отпускать лето. Тэхён смотрел на них из окна психиатрической клиники, куда пришёл за Чонгуком — забирать его после сеанса. Три месяца. Сказать, что всё изменилось — нельзя. Сказать, что ничего не изменилось — тоже нельзя. Истина, как всегда, была где-то посередине — в серой зоне, где заживают раны, но не исчезают бесследно. Чонгук ходил к специалисту каждую неделю. Сначала врал, что ходит — Тэхён проверял по чекам, потому что научился не верить словам. Потом начал ходить на самом деле — потому что Тэхён сказал: «Я уйду, если ты не начнёшь лечиться». Чонгук испугался. И пошёл. Первый месяц был адом. Чонгук возвращался с сеансов злым — психолог задавал вопросы, на которые не хотелось отвечать, копался в детстве, в травмах, в том, что Чонгук пытался забыть. Он срывался на Тэхёне — не бил, но кричал, хлопал дверьми, бросал вещи. Тэхён терпел, потому что знал: это часть процесса. Чимин говорил: «Ты не обязан это терпеть». Тэхён отвечал: «Я терплю не его злость. Я терплю его выздоровление. Это разное». Второй месяц стал легче. Чонгук научился говорить «я злюсь» вместо того, чтобы сжимать кулаки. Научился уходить в другую комнату, когда чувствовал, что внутри поднимается волна. Научился плакать — не в истерике, не требуя жалости, а просто плакать, потому что больно. Тэхён сидел рядом, не обнимал, не утешал — просто сидел. Потому что иногда единственная помощь — это присутствие. Третий месяц — сейчас. Чонгук всё ещё ходил к психологу, но уже не врал, не злился, не срывался. Он учился жить с тем, что внутри него — тьма, которая никуда не денется. Её можно только научиться контролировать. Как диабет. Как аллергию. Как любую хроническую болезнь. Тэхён тоже ходил к психологу. Своему. Чимин нашёл его — специалиста по травматическому опыту, по тем, кто живёт с абьюзером, по тем, кто перестал понимать, где любовь, а где страх. На первой сессии Тэхён сидел и молчал сорок минут. Потом психолог сказал: «Вы можете плакать, если хотите». Тэхён ответил: «Я разучился». Он не плакал. Но на третьей сессии заплакал — неожиданно, громко, взахлёб, как ребёнок. И не мог остановиться двадцать минут. Психолог молчал, просто подавал салфетки. Тэхён потом извинялся. Психолог сказал: «Не надо извиняться за то, что вы живой». Живой. Тэхён не знал, что это слово может быть таким тяжёлым. Они не жили вместе. Это было условие, которое Тэхён поставил после той ночи — ночи, когда сказал Чонгуку правду. «Мы будем видеться, но не жить вместе. Ты лечишься. Я лечусь. Когда мы оба будем готовы — тогда решим». Чонгук согласился. Слишком легко, как показалось Тэхёну. Но оказалось, Чонгук был готов на всё, лишь бы не потерять его окончательно. Тэхён снимал маленькую студию на другом конце города. Там было только необходимое: кровать, стол, стул, холсты. Много холстов. Он снова начал рисовать — по-настоящему, не урывками между ссорами и затишьями. Он писал свои синяки. Сначала буквально — фиолетовые и жёлтые пятна на бледной коже. Потом метафорически — чёрные дыры на месте сердец, сломанные птицы в золотых клетках. А потом — первое утро, когда он проснулся без страха. Он написал то утро. Свет, пробивающийся сквозь шторы. Чашку зелёного чая на столе. Свои руки — без единого синяка. И назвал картину «Начало». Чимин пришёл посмотреть, заплакал и сказал: «Ты вернулся». Тэхён спросил: «Куда?» Чимин ответил: «К себе». Тэхён не был уверен, что вернулся до конца. Но он хотя бы знал направление. Это было больше, чем у него было год назад. — Тэхён. Голос Чонгука возвращает его в реальность. Тэхён оборачивается — Чонгук стоит в дверях клиники, в руках — бумажка с рекомендациями от психолога. Он выглядит уставшим, но спокойным. Глаза не красные, кулаки не сжаты. Он просто стоит и смотрит на Тэхёна с чем-то, похожим на благодарность. — Привет, — говорит Тэхён. — Как прошло? — Нормально, — Чонгук выходит на улицу, щурится на осеннее солнце. — Сказал, что прогресс есть. Сказал, что надо продолжать. — Ты и сам знаешь. — Знаю. Они идут по аллее. Листья шуршат под ногами — мокрые, рыжие, скользкие. Чонгук идёт справа, Тэхён слева. Между ними — расстояние в полшага. Не как раньше, когда Чонгук висел на нём, не отпуская. И не как в самые плохие дни, когда между ними были километры молчания. Сейчас — полшага. Комфортное расстояние, которое можно сократить или увеличить по желанию. — Ты хотел поговорить, — напоминает Тэхён. — Да, — Чонгук замолкает, собирается с мыслями. — Я хотел… показать тебе кое-что. Он останавливается, задирает рукав толстовки. Тэхён смотрит на его руку — на внутреннюю сторону запястья. Там свежие шрамы — не глубокие, белые полоски, как трещины на старой коже. — Это я себе сделал, — говорит Чонгук тихо. — В прошлом месяце. Когда понял, что хочу ударить тебя. Поэтому ударил себя. Тэхён смотрит на шрамы. Внутри него не поднимается паника — только грусть. Тяжёлая, вязкая, как гепариновая мазь. — Ты говорил психологу? — Да. Он сказал, что это не выход. Что надо учиться проживать злость, не нанося урон ни себе, ни другим. — И ты учишься? — Учусь, — Чонгук опускает рукав. — Медленно. Но учусь. Они идут дальше. Выходят к маленькому парку — скамейка, пруд с утками, дети с мороженым. Чонгук садится на скамейку, Тэхён — рядом. Между ними — всё те же полшага. — Ты не должен был это терпеть, — говорит Чонгук, глядя на уток. — Всё, что было. Ты не должен был. — Я знаю, — отвечает Тэхён. — Почему ты не ушёл тогда? В первый раз? Или в десятый? Тэхён смотрит на свои руки. На них нет синяков. Только тонкие белые линии — шрамы, старые, почти незаметные. Он гладит их пальцем, вспоминая каждую историю. — Потому что я видел, кем ты можешь быть, — говорит он тихо. — И думал, что если я уйду — этот человек умрёт. А я не хотел быть убийцей. — Ты не убийца. — Я знаю теперь. Но тогда — не знал. Чонгук молчит. Тэхён чувствует, как он хочет взять его за руку — но не берёт. Ждёт разрешения. Это новое — ждать разрешения. Чонгук учится спрашивать. Тэхён учится говорить «нет». Это трудно для обоих. — Ты сегодня свободен? — спрашивает Чонгук. — Я хотел пригласить тебя на ужин. В тот ресторан, где мы были на первом свидании. — Тот ресторан уже закрылся. — Я знаю. Я нашёл такой же. Владельцы те же, меню то же. Даже официантка та же, она меня узнала. Тэхён почти улыбается. Почти. — Хорошо, — говорит он. — Но после ужина я поеду домой. Один. — Я знаю. Я не буду… — Я знаю, что не будешь. Они смотрят друг на друга. В глазах Чонгука — что-то, чего Тэхён не видел раньше. Не любовь — любовь он видел всегда, даже в самые тёмные дни. Не благодарность — благодарность была, но она удушала. Что-то другое. Спокойствие. Чонгук впервые за три года выглядит спокойным. Не счастливым, не умиротворённым — спокойным. Как будто внутри него наконец перестала бушевать буря. — Ты изменился, — замечает Тэхён. — Ты тоже. — Я знаю. — Я люблю тебя, — говорит Чонгук. Те же слова, что всегда. Но сейчас они звучат иначе. Не как приговор. Не как требование. Просто констатация факта. — Я знаю, — отвечает Тэхён. — Я тоже тебя люблю. Но я уже не знаю, что это значит. Чонгук кивает. Он не просит объяснений. Не требует доказательств. Просто принимает. — Может быть, — говорит он, — это значит, что мы оба хотим стать лучше. По отдельности. Чтобы потом — вместе. Тэхён смотрит на уток — они плавают по пруду, оставляя за собой расходящиеся круги. Жизнь продолжается. Даже после всего. — Может быть, — повторяет он. Вечером они идут в ресторан. Тот самый — с деревянными столами, свечами в стеклянных подсвечниках и живой музыкой по выходным. Сегодня выходной, и пианист играет что-то джазовое, расслабленное. Тэхён заказывает пасту с трюфелем, как в первый раз. Чонгук — ризотто с грибами, как тогда же. Официантка — та самая — приносит меню и улыбается: «Вы снова вместе? Я помню вас. Вы сидели на том же месте два года назад». — Три года, — поправляет Чонгук. — Точно, три. Как время летит. Она уходит. Тэхён и Чонгук сидят в тишине. Не неловкой — спокойной. Тэхён смотрит на Чонгука — на его лицо, которое он знает лучше своего. Те же глаза, тот же нос, те же губы. Но что-то изменилось. Или не в Чонгуке — в его взгляде на Чонгука. — Я хочу тебя спросить, — говорит Чонгук, когда приносят еду. — Честно. И ты ответь честно. — Спрашивай. — Ты счастлив? Вопрос повисает в воздухе, как мыльный пузырь — красивый, прозрачный, готовый лопнуть от любого прикосновения. Тэхён перестаёт жевать. Думает. — Я не знаю, — отвечает он наконец. — Я не знаю, что такое счастье. Я знаю, что мне не больно. И это много. Это больше, чем было год назад. Чонгук кивает. Он не выглядит обиженным — только задумчивым. — Для меня счастье, — говорит он медленно, — это когда я просыпаюсь и знаю, что не сделал тебе больно вчера. И не сделаю сегодня. Это маленькое счастье. Но оно есть. Тэхён смотрит на свою пасту. Трюфель пахнет землёй и чем-то сладким. — Это хорошее начало, — говорит он. После ужина они стоят у выхода из ресторана. Вечер холодный, Тэхён кутается в шарф — тот самый, серый, который Чонгук подарил прошлой зимой. Он греет. — Я провожу тебя до станции? — спрашивает Чонгук. — Не надо. Я дойду сам. Чонгук кивает. Стоит, засунув руки в карманы куртки. Его дыхание вылетает белыми клубами в холодный воздух. — Тэхён, — говорит он на прощание, — спасибо. Что не ушёл тогда окончательно. Что дал мне шанс. — Ты сам его взял, — отвечает Тэхён. — Я просто не закрыл дверь. Чонгук улыбается — той улыбкой, щенячьей, с ямочками на щеках. Тэхён улыбается в ответ — своей, новой, которую не надо тренировать перед зеркалом. Они расходятся в разные стороны. Чонгук идёт налево, к своей новой квартире. Тэхён — направо, к станции. Полшага увеличиваются до десяти, до двадцати, до ста. Тэхён не оборачивается. И Чонгук тоже. Но оба знают: это не прощание. Это просто расстояние. Которое можно сократить, когда оба будут готовы. В поезде Тэхён достаёт телефон. Чимин написал: «Как прошла встреча?» Тэхён отвечает: «Нормально. Мы поужинали. Потом разошлись. Он ходит к психологу. Я тоже». Чимин: «И как ты?» Тэхён смотрит на свои руки. На светлые шрамы, которые видны, только если присмотреться. Он гладит их пальцем. «Я учусь быть собой», — пишет он. И добавляет: «Спасибо, что не сдался». Чимин: «Всегда. Я люблю тебя. Настоящей любовью». Тэхён смотрит на эти слова — те же, что Чимин написал ему полгода назад. Тогда Тэхён не знал, что отвечать. Сейчас — знает. «Я тебя тоже. И я учусь любить себя. Потихоньку». Чимин ставит смайлик — жёлтое сердечко. Тэхён улыбается. Поезд едет сквозь туннель, и в окнах — темнота. Тэхён не боится темноты. Темнота — это просто отсутствие света. А свет может появиться в любой момент. Достаточно открыть глаза. Он выходит на своей станции. Идёт по вечернему городу — мимо фонарей, витрин, прохожих, которые спешат по своим делам. Никто не смотрит на него. Никто не видит его шрамов. Но Тэхён больше не прячет их. Они — часть его истории. Не главная — но часть. Он заходит в свою студию. Маленькую, тёплую, пахнущую масляными красками и зелёным чаем. На мольберте — новый холст. Чистый, белый, нетронутый. Тэхён смотрит на него долго. Потом берёт кисть. Макает в синюю краску. «Что я хочу нарисовать сегодня?» — думает он. Ответ приходит не сразу. Но когда приходит — Тэхён улыбается. Он рисует себя. Не того, который прятал синяки под рукавами. И не того, который стоял на балконе и боялся вернуться в квартиру. Нового. Который ещё не знает, кем станет. Но знает, что у него есть выбор. Это самое важное. Выбор. Он рисует до полуночи. Потом моет кисти, выключает свет и ложится в постель. Окна не зашторены — в них видно звёзды. Те самые, на которые он смотрел с балкона в те ночи, когда всё казалось безнадёжным. Сейчас звёзды не кажутся равнодушными. Они просто светят. Тэхён смотрит на них и чувствует, как внутри него — там, где была пустота — появляется что-то новое. Что-то, похожее на надежду. Он закрывает глаза. Завтра у него сеанс у психолога. Потом встреча с Чонгуком — они договорились сходить в кино. Потом ужин с Чимином — тот обещал приготовить пиццу с ананасами. Потом — новый день. Ещё один. Ещё один шанс. Шрамы не исчезнут. Они останутся — напоминанием о том, что было. Но гематомы прошли. Те, что были под кожей. Те, что были внутри. Остались только шрамы. А шрамы — это не боль. Это память. Тэхён засыпает с мыслью о том, что завтра он проснётся. И это уже победа.