Вернуться, чтобы исчезнуть

— Джисони, ты даже печенье прихватил? — окликает его Минхо, копаясь утром в рюкзаке. — Ты думал, у Хенджина еды здесь нет? — Так оно ж вкусное! — Настолько, что ты прихватил сразу три пачки? — Я хотел напоследок все забрать, одну из пачек кстати твоя мама сунула. Я думаю, что я ей все еще нравлюсь, — деловито улыбается. — Если не будешь ты, я Ликсу отнесу. Хенджин спросонья сразу поплелся в душ, чтобы немного взбодриться. Долго понежиться в кровати не вышло, новые соседи начали громыхать на кухне так, будто на дом напал кто-то очень голодный и в большом количестве. Джисон на радостях прошмыгнул в его комнату и расселся перед Феликсом на кровати. Пачку печенья он спрятал у себя за спиной, вынув только одну штучку. — Утречка, дружочек. Закрой глаза, открой рот. Феликса уже ничем не удивишь. Но раз уж Джисон в такую рань принес что-то сам, наверняка вкусное. Он послушно открывает рот, предварительно немного приподнявшись. На языке тает нечто сладкое и песочное, точно обсыпанное вдобавок сахаром. — Ммм… Вкуснятина. Спасибо! — У нас там три пачки этого печенья. Тебе вроде оно понравилось, когда Минхо из морга притащил. — Печенье… — шепчет Феликс, снова напрягая память. Он будто услышал заветное слово, за которое как за ниточку можно потянуть. — Точно! Печенье! — Что такое? — Хенджин добежал до него за пару секунд, материализовавшись перед лицом. — Джинни, печенье! Я вспомнил! Мне нужно в дом! — Ликси, ты чего… — Хенджин трогает его лоб, проверяя температуру. — Какое еще печенье? — А я тебе скажу какое! В металлической коробке! — А он походу сильно головой вчера приложился… — Джисон тоже не на шутку забеспокоился. — Я в порядке. Джинни, нужно срочно в дом. Пожалуйста. Клянусь, мы рискуем найти там что-то важное! — Ну или на худой конец печенье… — добавляет Джисон. Хенджин подхватывает Феликса на руки и уносит его из дома под неодобрительный взгляд Минхо, решившего увязаться следом за всеми. Феликсу еще нужно лежать, а его таскают туда-сюда. Они легко перебрались через желтую ленту. Минхо освещает путь слабым фонариком с телефона. Внутри дома полная разруха. Кроссовки шлепают по стекшей вниз на первый этаж воде. Неприятный запах сырости и гари вот-вот впитается и в одежду, и сразу в кожу. — Ликс, чтобы ты тут ни собирался найти, затея так себе. — А вот и нет! Подсвети лестницу. Вы же помните, как она блядски скрипела, что этот звук у всех в печенках сидел? — Да, мерзотная херь. — Уверяю, что под одной из ступенек точно что-то есть. Теперь, когда лестница частично обгорела, вся конструкция выглядит шаткой и ненадежной. Хенджин одной ногой проверяет самую нижнюю ступеньку на устойчивость, прежде чем поставить на нее Феликса. Феликс карабкается руками, ощупывая каждую ступеньку, поднимаясь все выше. Все остальные замерли и обеспокоенно смотрят. Добравшись примерно до середины, Феликс одну из ступенек приподнимает, ухватившись руками за деревянную дощечку. Та, к его собственному удивлению, с трудом поддается. Внутри ступеньки оказалась та самая металлическая коробка печенья, что с его возвращения в городок считалась потерянной и не была найдена ни в одном из кухонных шкафов, когда они с Джисоном искали дома хоть что-нибудь съестное. Феликс восторженно поднимает ее над головой как трофей и тут же теряет равновесие. Хенджин его сразу же ловит, а Джисон перехватывает коробку. — А вот и печенье. — Да! Именно! Именно это я пытался вчера вспомнить! Джисон хотел было сам открыть, но Феликс тут же его остановил. Решено было вернуться к Хенджину на кухню, и сделать это в менее мрачной обстановке. Металлическая коробка кажется увесистой. Внутри точно что угодно, но только не сладкое лакомство. Феликс усаживается на стул и подрагивающими пальцами открывает замок на коробке. Три не менее заинтересованные пары глаз точно так же с полным недоумением рассматривают содержимое. В коробке лежат три добротные пачки денег, завернутые в несколько пакетов, а на самом дне, так же обернуты в пакеты банковская карта и несколько бумаг, среди которых Феликс находит письмо, написанное от руки. Почерком отца. Дрожь в руках становится неконтролируемой, и парня начинает трясти. — Оставьте меня. Я хочу сам прочитать. Один, — голос его звучит строго и серьезно, без толики сомнения. Минхо понимающе кивает, берет Джисона за руку, и вместе они уходят в гостиную. Хенджин не хотел уходить, так и замер, стоя перед кухонным столом. От чего-то показалось, что оставь он тут Феликса одного один на один с текстом прямиком из прошлого — и он снова заставит его проходить испытания судьбы в одиночку. — Я просто посижу рядом, хорошо? — присаживается напротив. Феликс так и не решился ему ответить, принявшись читать письмо. Строчка за строчкой мелькают, отпечатывая рукописные буквы в сознании парня. *** Полгода назад. После разговора в местной забегаловке с директором Чхве, Ли старший режил вернуться в старый дом и как следует проспаться. Выпитая им водка совершенно не позволяет ехать 7 часов обратно. Да и в тех расстроенных чувствах, как сейчас, он скорее рискует на машине и вовсе разбиться. Старый домик встречает его безжизненным зимним холодом. Он не планировал в нем оставаться, это решение одно из немногих спонтанных в его жизни. Он отправляет три совершенно одинаковых сообщения о том, что он будет только завтра трем людям: своему секретарю, Чжевон и сыну. И когда пишет Феликсу, то на душе противным скрежетом отдается нечто, смутно напоминающее чувство вины. Ли старший отправился в эту поездку аккурат после запланированной бизнес-встречи, только ради того, чтобы отфотографировать дом для последующей продажи и лично забрать из него кое-какие вещи. Чтобы навсегда поставить точку в этой истории. А теперь он сидит посреди холодной кухни совершенно один в полной растерянности. Ли старший включает отопление и чайник, принимаясь расхаживать по дому, не снимая пальто, чтобы не замерзнуть. Он обходит комнату за комнатой, делая фото на телефон. Из своей забирает некоторые вещи и сразу же складывает в сумку. А когда заходит в комнату Феликса, то первым делом в глаза кидается стена с фотографиями, которую его сын так тщательно создавал. Множество снимков, на которых мелькают счастливые лица сына и его друзей. За эти полгода его Феликс ни разу так радостно и лучезарно не улыбался. Теперь вместо солнышка, что заряжает своей энергией всех вокруг, он больше напоминает призрака, заблудшую душу, которую покинула жизненная энергия. И все это сделано его руками. Директор Чхве попал в десятку, назвав его никудышним отцом. Его сын действительно был счастлив здесь. У него были друзья, заставлявшие его каждый день улыбаться. Он вечно носился с фотоаппаратом и снимал все вокруг. Изначально год после школы он хотел поработать, чтобы лучше понять, чем хочет заниматься, и выбрать куда поступить самому. Он здорово ладил с людьми, мог найти общий язык с кем-угодно. А с его заразительной улыбкой любые двери перед ним открылись бы сами. Ли старший рассматривает плакаты на стенах и остальные украшения в комнате. А знал ли он вообще своего сына? Знал ли он, что ему действительно нравится? Какую музыку он любит? На ум не приходит ровным счетом ничего. Он все время был занят работой, поездками, договорами. Чем угодно. А теперь зайдя в комнату, погружается в мир самого родного человека, узнавая того заново. Тоска сжирает его изнутри, разъедая прочную непробиваемую стать словно кислотой. Ли старший бредет на кухню, довольно скоро отыскивает там старую бутыль с виски и делает несколько обжигающих глотков. Было бы еще чем закусить. Из еды здесь только печенье в металлической коробке, подаренное кем-то очень давно. Коробка от безысходности вскрывается, а сахарное лакомство, что долго покоилось внутри, съедается. Было столько возможностей сделать это раньше. Они могли с вместе с сыном сидеть на этой кухне и вместе его есть за чашкой горячего травяного чая и как принято в обычных семьях разговаривать о жизни. Дойдя до стадии опьянения, которую можно назвать не иначе как полное отчаяние, Ли старший разыскал лист бумаги и пишущую ручку. Еще одно спонтанное решение, подстегиваемое градусами в его крови. Он вдумчиво выводит текст от руки вместо привычной компьютерной клавиатуры. Те слова, что он в жизни не будет в силах произнести. Те слова, что в случае чего его сын должен увидеть и прочитать, что бы между ними ни произошло. Феликс, если ты читаешь это письмо, вероятно, ты принял решение остаться и, должно быть, сейчас очень зол на меня. Сегодня один человек без толики сомнений осмелился прямо в глаза сказать мне, что я никудышний отец. И я впервые в жизни испугался. Но не его слов, а того, что так можешь считать ты. Я так боялся, что ты натворишь каких-нибудь глупостей, наделаешь кучу ошибок, и твоя жизненная дорога свернет совершенно не туда, что совершенно не заметил, как сам собственными руками делаю их за тебя. Моя работа — сплошь принятие решений за других людей, и, к еще большему сожалению, я умею только это. Знаю, что ты очень любил этот дом. Ты в нем вырос, был привязан к этому месту как никто другой. Я этого не понимал, пока не зашел снова в твою комнату, и не понял, что совершенно ничего не знаю о собственном сыне. Я никогда не берусь за сделки компаний, о которых мне ничего не известно. Я изучаю их досконально, прежде чем принять решение. Ты не комерческий проект, ни огромная корпорация, а я сделал за тебя выбор, совершенно ничего о тебе не зная. Самый крупный просчет и ошибка в моей жизни. Я был полностью уверен в том, что знаю, как для тебя будет лучше. Но видя каждый день, как ты угасаешь все больше, я убеждаюсь, насколько оказался не прав. Я составлю завещание, в которым ты в случае чего найдешь только свое имя. Каким бы ни оказался твой выбор, хочу дать тебе понять, что в этот раз ты сделаешь его сам. Этот дом останется у тебя. Будет твоим по праву, если не захочешь вдруг его продать. Я так и не смог здесь ужиться и обрести покой после ухода твой матери, но, быть может, это выйдет у тебя. Если ты еще встретишь своего друга Хенджина, то можешь быть уверен, что у него все еще есть к тебе чувства. Мне бы хотелось, чтобы ты завел обычную семью, как и все. Но если вдруг твой выбор иной — я бы поставил на него. Прости меня, если сможешь, Феликс. Но если нет — живи свою жизнь и совершай только свои ошибки. А мне придется жить дальше с осознанением своих. *** Феликс закончил читать со слезами на глазах. Хенджин сам откладывает письмо в сторону и принимается его обнимать, успокаивающе поглаживая. — Эй-эй-эй, Ликси, все в порядке. Я рядом. — Там и про тебя тоже есть… — произносит сквозь всхлипывания. Хенджин с долей скепсиса читает письмо, и когда ходит до строчек со своим именем, то не верит собственным глазам. Ли старший, который, как ему казалось, его пол жизни ненавидел, под конец своей по итогу одобрил? Признал поражение? Это кажется чем-то запредельно невероятным. Еще больше забавляет, что в письме отец Феликса ни разу не говорит, что любит своего сына, но признает, что его любит Хенджин. Он сбережет свою любовь. Больше ни за что на свете его не оставит. И встать между ними никому не позволит. — Как ты? — треплет его по волосам Хенджин, все еще переживающий за последствия прочитанного. Феликс также молчаливо таращится куда-то вперед в одну точку. Отец и впрямь оставил последнее слово за собой. Все могло быть иначе, если бы его сын нашел эту коробку раньше, а не наплевал на скрипучую лестницу. — Порядок. Просто не ожидал чего-то подобного напоследок. Феликс пересматривает все остальное содержимое коробки. Денег набирается приличная сумма, на которую можно спокойно жить несколько месяцев, тратясь направо и налево, ни в чем себе не отказывая, или же купить что-то внушительное. Неизвестно, сколько еще лежит на счете и на карте. Хлопнула входная дверь, и секундами спустя на кухню влетает Сынмин. — Ваше гей-логово подозрительно тихое. Что у вас тут? Ох, нихуя… Это чье? — застывает в удивлении при виде пачек денег на столе, которые Феликс продолжает пересчитывать. — Наследство мое, — отвечает, не отрываясь, чтобы не сбиться. — Приданое ты хотел сказать? Ну-ка руку покажи. Феликс вопросительно глянул с толикой непонимания. Его друг Ким Сынмин, насколько ему известно, всегда был ярым противником всего, что связано с нетрадиционной ориентацией. Судя по всему, до тех пор, пока сама судьба над ним не подшутила, окружив сразу четырьмя друзьями геями. Выбор у Сынмина был только смириться. Феликс хмыкнул от собственных мыслей и продолжил подсчет денег. — Ты за этим в такую рань приехал? Лично проконтролировать? — Я, может, с новостями хорошими к вам. И порадоваться хочу, а ты, Хендж — бука по утрам, как всегда. Хенджин берет Феликса за руку, на которой надеты кольца и протягивает Сынмину. — Красиво бля, — довольно улыбается. — Вот теперь я спокоен. — О, Сынмин, добро пожаловать, — Джисон, услышав разговоры, поспешил тоже на кухню, — Скучно без нас, да? — Да пиздец. Жить без вас придурков не могу, — закатывает глаза. — Я с новостями к вам хорошими. Менсу посадят, он уже под стражей находится. Доказательства с камер пригодились как нельзя кстати. — Ну хоть что-то хорошее… А то я уже почти разочаровался, был уверен, что кроме пива в этом мире ничего светлого не осталось. Феликс встает из-за стола и вполне уверенной походкой, почти не шатаясь устремляется к выходу из кухни под полные непонимания взгляды. — Ликси, стой, ты куда? — Я просто один хочу побыть немного, все в порядке, — прихватывает со стола письмо. Хенджин распереживался. Взгляд бесцельно забегал по комнате, а пальцы нервно теребят край футболки. Он хотел было наплевать на все и пойти следом, но Джисон положил ему руку на плечо, оборвав на корню внутренний порыв. — Дай ему время. Сынмин тоже закивал в подтверждение. Феликс не ушел далеко, только вышел за порог дома и присел перед дверью у самого входа. Так обычно курит Сынмин, размышляя о своем. Феликс просто сжимает в руке помятый листочек, а взгляд его тем временем приковало к дому. Точнее тому, что раньше им являлось. Второй этаж теперь — обугленное подобие чернеющей бездны. Мрачный портал, ведущий вникуда, когда-то был окном. Он в той комнате столько всего прожил, а теперь это место как пройденный этап, очередной пройденный уровень. Феликс обрел мир в себе, обрел дом в своих близких. Быть может, пора и впрямь отправляться навстречу к чему-то новому? — Ликс, ты чего здесь? — Минхо присаживается рядом, прерывая поток назойливых мыслей, — Мне жаль, что так вышло с домом. Боюсь, он так и останется грустным, если так и смотреть на него. — Знаю. — Прости нас с Хенджином, если бы мы тогда не поехали к… — Все в порядке, — тормозит его Феликс, — Вы ведь меня искали. Я просто чувствую, будто целая история завершилась. — Еще нет. Больше похоже на новую главу, чем на концовку. Феликса его предположение заставило улыбнуться, и он положил голову Минхо на плечо. — Это нормально, что мне хочется перевернуть страницу и жить дальше? — Конечно. Думаю, теперь у всех нас жизни изменятся. — Нам ведь не дадут здесь жить нормально? — Боюсь, что так, Ликс. Мне хоть и было это ясно с самого начала, все равно внутри где-то щемит. Джисон нашел квартиру, довольно неплохая, есть две комнаты. Я уже предлагал Хенджину поехать с нами, но он был непреклонен. Может, теперь что-то изменится. За тобой или с тобой он бы точно хоть на край света поехал. А тут даже не край, а почти соседний город. — Предлагаешь с вами уехать? Насовсем? — Если хочешь. Джисон только рад будет. — Чему рад? — Джисон как раз вышел из дома в поисках Минхо, как почувствовал, что речь обязательно зайдет о нем. — Ликс, ты Хенджа зря там оставил, он сейчас кухню всю разнесет на нервах. Феликс наперевес с печальной улыбкой твердой поступью возвращается обратно. Вид у него полный решимости несмотря на все еще легкое головокружение. — Джинни, давай уедем отсюда? Хенджин, что все это время расхаживал по одной и той же траектории, вымеряя шагами кухню под звуки поедания печенья от Сынмина, непонимающе уставился на него. Вместо ответа он подошел к Феликсу и, чмокнув его в макушку, снова подхватил на руки и потящил наверх. Если уж и обсуждать такие вещи, то сначала один на один. Местом для переговоров была выбрана кровать. Будто все самые важные жизненные решения уже по обыкновению принимаются именно на ней. — Ты ведь не сдаешься, Ликси, — укладывает его на привычное место и сам ложится рядом. — В чем дело? — Это не про сдаться. Просто мы наконец-то вырвались из того безумного круговорота снов. Мы есть друг у друга, и мы освободились. Менсу сядет, но наверняка его место займет кто-то еще. А мы можем двигаться дальше. Вместе. Ты бы мог дальше обучаться искусству, уделять этому больше времени. Я посчитал деньги, и там хватит, чтобы оплатить тебе обучение. Это ведь в том же городе, где будет выставка. Ты бы мог снова подать документы уже после нее, и… — Подожди… Так не пойдет, деньги твои. — И я бы распорядился ими именно так. На жилье на первое время там тоже хватит. Я бы нашел работу, занимался параллельно фотографией. Вечерами мы бы смотрели фильмы и гуляли. А еще ходили бы на твои выставки… Ты уже не хочешь? — Хочу конечно, о чем речь, — так же ласково улыбается, но вгляд все еще мечется полный сомнений. — Тогда соглашайся давай. Хенджин так глубоко задумался, что вырывать его из мыслей пришлось силой. Феликс опрокинул его на спину, а сам забрался поверх и принялся целовать шею, проговаривая шепотом: «Скажи да, скажи да». — Ликси, ты правда этого хочешь? — Угу, — подтверждает еще кивком для пущей уверенности, — Нам нужно двигаться дальше. — Тогда это не ты меня уговаривать должен, — приобнимает и меняет их местами, так что теперь Феликс под ним оказывается. Хенджин завлекает его в страстный поцелуй, а рукой скользит ниже, забираясь сразу под штаны, заставляя Феликса простонать. — Сколько раз в день я должен тебе отсасывать за наше счастливое будущее, что ты тут в красках расписал? Вопрос, заданный на полном серьезе, хоть и сладким шепотом, заставил Феликса рассмеяться. Но, судя по глазам, всматривающимся внимательно, Хенджин не шутил. — Это ведь я должен о тебе заботиться и… — И ты отлично справляешься, все это время справлялся. Я хочу дарить тебе ту же заботу и даже больше. Мы вроде как одна семья теперь. — Семья… — расплылся в улыбке Хенджин. Он за все годы своей жизни успел свыкнуться с мыслью, что в его семье люди имеют дурную привычку уходить навсегда. А теперь в нее так легко украдкой вошел Феликс и добровольно остался сам. Быть может, мысль с переездом — и впрямь единственно верный вариант? Они начнут все не с начала, а продолжат вдвоем с новой страницы. Новое место точно не будет никому из них ежеминутно напоминать о пережитой боли. — Когда поедем, малыш? *** Совсем скоро они спускаются вниз к остальным. Сынмин сидит на кухне и по-прежнему жует печенье. Минхо сидит напротив, уткнувшись в телефон, а поверх его коленей расположился Джисон, что тоже периодически тягает печенье из пачки. Все разом уставились на вернувшихся. — Ну-ка руки свои показали! — в миг на лице Джисона воцарилась недовольная гримаса. — Дружочек, я почему такие вещи от Сынмина блять узнаю?! Феликс не сразу понял, о чем речь, и почему друг так внезапно накинулся. Джисон тут же вскочил и сам потянулся к его рукам, принимаясь рассматривать колечки. — Ебать красотища! Только попробуй сказать, что кто-то другой будет твоим свидетелем, я придушу и тебя, и его… — Джи, мы ведь не можем официально… — И что?! Свою неофициальную свадьбу устроим! Какие вообще проблемы?! Чонин зря что ли в церковном хоре поет? Придумаем что-нибудь. — Джисони, они сами разберутся, — Минхо ласково треплет его по волосам. — Конечно разберутся, а я помогу! — Кстати насчет помощи… Минхо там про двухкомнатную квартиру что-то говорил. Предложение еще в силе? — Бессрочно, как и обещал. — Вы чего, вчетвером все свалить решили? — Сынмин аж жевать перестал. — Так погнали с нами? — Нет уж, у меня все тут. Что мне там делать? Я же не перевезу всю мастерскую. Стоило упомянуть мастерскую, как Хенджин нахмурил брови. У него ведь не мало вещей набирается, впридачу к которым пятнадцать картин. Если они поедут на его машине, то ездить туда-сюда придется минимум дважды. — Сынмин, а тачку твою одолжить можно? Я сомневаюсь, что мы со всеми пожитками влезем в мою. — А когда вы планируете по съебам? — Хотели на той неделе поехать и посмотреть квартиру, но можно и раньше. — Как насчет завтра? — неожиданно выдает Феликс. *** Сынмин в отличие от остальных не сильно разделил энтузиазм, оттого и отправился курить. Решено было отправиться в путь завтрашним утром, при условии, что Сынмин поедет со всеми, чтобы точно быть уверенным в сохранности машины, и никому из друзей не пришлось гонять ее туда-сюда. Хенджин принялся упаковывать картины, предварительно строго-настрого запретив всем подниматься наверх. Обернутые в несколько слоев пленки и бумаги те быстро перекочевали к Сынмину, потому как все пятнадцать в его собственную машину не уместились. У Феликса из вещей совсем немного: одежда (на нем), плюшевая косатка, фотоаппарат, заботливо спасенный Хенджином, и коробка из-под печенья с деньгами. У Джисона вещей и то больше. Одна гитара чего стоит. Это еще в рассчет не взяли рюкзак с ноутбуком и кучей дисков. У Минхо тоже набралось несколько увесистых сумок и пакетов, что сразу же заняли пол багажника машины Хенджина. Уже с погруженными вещами Хенджин вместе с Феликсом отправились снова туда, куда бы им возвращаться хотелось меньше всего. Здание школы больше не веет приятной ностальгией. Теперь это место вдобавок по всему оставляет неприятное горькое послевкусие. Хенджин берет Феликса за руку, и вдвоем они снова бредут вверх по лестнице. Прямиком на пятный этаж, прямиком в кабинет директора. — Господин Чхве? — Хенджин по обыкновению входит без стука, а теперь любезничать вообще без надобности. Чхве сидит на своем кресле ровно так же, как и всегда. Он немного поправил очки на переносице, внимательно оглядывая пришедших к нему незваных гостей. Хенджин сокращает между ними расстояние, не произнося больше ни слова, и кладет на стол перед директором написанное им еще дома заявление на увольнение. — Подпишите, — произносит он холодно и угрюмо. — Вы уезжаете? — сразу же предположил Чхве. — Насовсем? — Неважно, просто поставьте здесь свою чертову подпись. У вас нет основания меня удерживать. — Я бы и не стал, Хенджин, — учтиво улыбнулся Чхве, доставая ручку. — Ни у меня, ни у кого-либо еще нет на это права. Заявление на увольнение без колебания твердой рукой подписывается, словно директор заранее ожидал подобного исхода. Из ящика стола он достает еще какую-то бумагу и кладет на край стола, ближе к Хенджину, а сам направляется к сейфу, спратянному вглубине шкафа. — Это что? — не спешит брать листок бумаги в руки, вместо него это делает Феликс. — Это самое малое, что я могу сделать, вдруг пригодится. В руках Феликса рекомендательное письмо. То, которое обычно пишут на лучших сотрудников, отпуская с благодарностью. Вслед за ним Чхве кладет на стол деньги. — Здесь зарплата за месяц и отпускные. Я не сильно рассчитывал, что ты решишь остаться после всего. Дети будут точно скучать по тебе. — Я по ним тоже, — бурчит под нос, забирая деньги. Он снова берет Феликса за руку и утягивает прочь из кабинета. Но напоследок голос Чхве снова заставляет его обернуться. — Я знаю, что вы приезжали в библиотеку и хотели узнать больше. Если у вас еще остались вопросы, то… — Нет, — отзывается Феликс, перебивая Чхве. — Мы знаем и видели достаточно. Никто из нас не хотел бы возвращаться. Все ведь закончилось? Директор кивает в подтверждение. — Значит, на этом все. — Берегите друг друга, — кидает Чхве напоследок, прежде чем дверь в его кабинет закроется с привычным хлопком. — Ликс, у тебя ведь оставались вчера вопросы. Мы проторчали там несколько часов. Что вдруг изменилось? — Как бы я ни любил правду, она почти ни разу не сделала меня счастливым. Ты ведь тоже не горишь желанием все узнать досконально, я прав? Что бы там ни было с тем озером и с людьми, что покрывают это все, я бы просто хотел вырваться отсюда. Просто побыть обычным человеком, не знающим о всех ужасах, на которые готовы пойти люди ради своей выгоды. Можно раскопать эту яму так глубоко, что утонуть в итоге самим. — Поэтому предложил уехать так скоро? — уголки губ Хенджина дрогнули в ухмылке. — Эгоистично? — Не-а, — Хенджин чмокнул его в лоб. — Кажется, теперь ты меня лучше понимаешь. Я тоже люблю правду, малыш, но не стану геройствовать ради нее, когда на кону могут быть жизни. Из когда-то своего кабинета Хенджин забирает оставленные краски и еще несколько рисунков. Один из них он протягивает в руки Феликсу. — Знаешь, почему дети так удивились, увидев тебя впервые? — Теперь начинаю понимать, — в руках Феликс сжимает лист плотной бумаги, где акварельными красками с филигранной точностью легкими мазками выведен его портрет. — Я рисовал тебя прошлой зимой, по памяти, а дети все спрашивали, кто это. А когда Мия впервые тебя увидела, то подумала, что рисунки могут оживать. — Вот почему она так разглядывала меня… *** Следующей остановкой перед скорейшим отъездом оказалось кладбище. Хенджин не смог бы уехать, не посетив могилу брата. По пути, шагая через высокую траву, он то и дело срывает цветы, и в итоге набирается приличный разноцветный букет. Он долго стоит перед могилой, опустившись на колени, что-то рассказывая в летний воздух, как если бы брат сидел поверх надгробной плиты прямо перед ним и внимал каждому слову. Феликс оставил их наедине, направившись к скамейке ближе к лесу. Той самой, с которой началось их примирение. Из кармана парень вытягивает смятое письмо отца и зажигалку, что попросил у Сынмина. Он в последний раз перечитывает строчку за строчкой преждче чем подносит яркий огонек пламени к самому краешку, чтобы огонь поглотил каждую букву. — Ликси, зачем? Я был уверен, ты сохранишь его на память. Это ведь все, что у тебя от него осталось. Хенджин смотрит непонимающе. Он подоспел к моменту, когда в руке у Феликса почти все догорело, и остался лишь обугленный клочок. — Он всегда оставлял за собой последнее слово. Но теперь это уже не важно. Его слова — не закон, не инструкция к жизни, а просто мысли на бумаги. Мысли человека, который так и не смог мне всего этого сказать при жизни. — Я думал, скажу хоть раз про него плохо, и ты мне вмажешь, — Хенджин присаживается рядом, и Феликс тут же укладывает голову ему на плечо. — Вы никогда не ладили, я знаю. Даже странно, что по итогу он и про тебя написал. — Я думаю, это из чувства вины. Он точно год назад видел в окне, как мы целовались. Оттого и увез тебя и так быстро. Я на днях говорил с Сынмином, и он предположил, что на твоем телефоне была включена переадрессация или же твой отец переименовал мой контакт в свой. Поэтому ты не смог мне дозвониться в тот самый день. И сообщение ты потом получил написанное не мной. Но мы не узнаем уже как было, ты ведь тот телефон разбил. Да и не важно это теперь. Хенджин теребит его руку, рассматривая колечки, что блестят в солнечном свете. И это сияние греет сердце. *** Тем временем остальные направились к Джисону, чтобы забрать остальные недостающие вещи, и он напоследок мог попрощаться с родителями. Те с распростертыми объятиями встретили сына и его друзей. Дом все еще в состоянии ремонта и не слишком пригоден для нормальной жизни, но дело понемногу продвигается. Маму Джисона очень напугал внешний вид Минхо. Вместо привычного серьезного вида и легкой ухмылки, он выглядит совершенно потерянным, заходит в дом с опаской, будто его вот-вот кто-то прогонит. Вдобавок еще губа разбита. Она приобнимает его за плечи и заглядывает в печальные глаза, будто ожидая рассказа. — Госпожа Хан, все в порядке. — Милый, кто это с тобой сделал? На вас не напал никто? Я слышала про пожар и дом Феликса, и это просто кошмар какой-то… Джисон хотел было ответить, но Сынмин тут же толкнул его в плечо. — Ерунда, все пройдет. Мы в порядке, просто хотели помочь Джисони вещи забрать. Уже нашли квартиру, и хотим завтра туда поехать. — Так рано?! — удивленно вспыхнула госпожа Хан, — Я думала, что как минимум ужин устроим… Я бы торт испекла и… — Ма, все супер. Наоборот без слезливых прощаний. Мы ж не навсегда! А квартиру такую рискуем больше не найти. С нами еще Феликс и Хенджин едут. Все отлично будет. — Может хоть поужинаем вместе? Нет, я даже настаиваю. Вид у вас катастрофически голодный. Чем вы вообще питаетесь? Джисон закатывает глаза, понимая, что его сборы точно затянутся до вечера. Кухня оказалась единственным местом, которого ремонт не успел коснуться. Госпожа Хан быстро накрыла на стол. Запах горячей еды сразу же проник в ноздри, заставив отложить все дела на потом, и трое парней принялись уплетать еду. Мама Джисона еще долго расспрашивает их обо всем на свете, и Сынмин даже ни разу не вышел покурить. Настолько его разнежили домашнее тепло и уют, уходить совершенно не хотелось. Минхо тоже постепенно расслабился. Родители Джисона в отличие от его всегда относились к нему более чем хорошо. Как к неотъемлимой части своей семьи. Настолько непривычно на контрасте, что каждый раз Минхо казалось, что это легко может оказаться таким же наваждением и ложью. Но ласковый взгляд госпожи Хан каждый раз уверял в обратном. А еще Джисон сидит к нему вплотную и берет его за руку как нечто само собой разумеющееся, пока что-то рассказывает. Минхо все ярче и теплее улыбается. После ужина Джисон прощается с родителями, пока Сынмин и Минхо забирают его вторую гитару и кое-что из одежды и переносят в машину. Папа Джисона на прощание крепко пожимает Минхо руку, а мама ласково обнимает. — Береги его, милый, — прошептывает она ему на ухо так, чтобы слышал только он. — Обещаю, — уверяет ее Минхо и кланяется напоследок, прежде чем сесть в машину. Сынмин ни выкурил ни сигареты за последние часа четыре и довольный уселся за руль. На прощание через зеркало заднего вида, он смотрит на родителей Джисона, что машут им на прощание. — Ух, ну теперь точно все. Минхош, ты чего сегодня как не родной? После бати своего все еще? — Да. Когда ты взял меня за руку, я думал, что и от твоего в лицо получу или мама что-то скажет. — С хуя ли? С чего бы моего парня кто-то трогал. Они тебя вообще пиздец любят. — Стоп. Что? — Любят тебя, говорю, — делает голос громче. — И я тебя люблю. Походу я тогда у бара сильно тебе в ухо свистнул… — Да я нормально тебя слышу! — морщится Минхо. — Ты сказал «парня», они знают про нас? — Конечно. — Давно?! — округлаяет глаза еще больше. — Ну как встречаться начали, так и знают, — буднично пожимает плечами. — Я ж сразу рассказал. Ты только потом просил это в тайне держать. *** На ночь все остались у Хенджина, откуда на утро решено было сразу же вместе и поехать. Вещи уже собраны и уложены по машинам. Хенджин напоследок обежал весь дом еще раз, чтобы убедиться в том, что он точно ничего не забыл. Феликс тем временем стоял на улице, прислонившись к машине, разглядывая собственный дом. Уже не в первый раз в голове промелькнула шальная мысль, что в этот раз он будто тоже сбегает почти одним днем, но только не один. В этот раз вместо горечи сожалейний он берет с собой только самое лучшее. И в первую очередь душевный покой и счастье. Хенджин запирает дом на ключ, и для всех остальных это служит сигналом сесть по машинам. Феликс усаживается вперед. Жаркое солнце пробивается через стекло авто, заставляя щуриться от яркого света. — Ну что, готов? — Готов, — улыбается Феликс в ответ таким же летним солнышком, глядя в любимые глаза. Хенджин тянется к нему за поцелуем прежде чем завести двигатель, и обе машины срываются вперед навстречу новому будущему, новым решениям и дням, наполненным светом и согревающим солнцем.