Seven Minutes In Heaven

Дом был как из журнала — стекло, модные углы, раскидистый сад. Его уже почти разгромил старший класс Академии Сэйрин — детки, которым всю жизнь дули в зад, в костюмчиках прямым рейсом из «Comme des Garçons», грубые и вздорные, опрятные и скромные, забияки и грубияны, чистюли и обормоты, милашки и дураки. Музыка била, как тайко — раскатистыми басами. Подошвы липли к полу, залитому сакэ и шампанским, смех оглушал. На люстре болтался форменный галстук, блейзеры холодно-синего тона «как ночное небо над Токио» украшали ограду, из торта торчал каблук. В коридорах — сплошные углы, в углах — тени, в тенях — жадные рты, пахнущие алкоголем. В левом крыле дома — в синем углу ринга… — Сатору Годжо. Вспышка молнии. Белые волосы — чудо, как первый снег на крышах Синдзюку. Улыбка — лезвие катаны одного из его именитых предков. Люди вокруг него, как мотыльки у вывесок в Кабукичо — жгутся, но летят обратно. Он — бренд. Стихийное бедствие. Билет в жизнь. В правом крыле дома — Какаши Хатаке, как тихий сад камней в Киото. Упорный отличник, всегда с иголочки, староста класса. Триумфатор. Оверачивер. Очки — как ширма сёдзи: пропускают свет, но скрывают суть. Каждое слово — каллиграфия, в конкурсах по которой он выиграл смехотворное количество раз. И вдруг — безобразная, липкая от алкоголя ночь подошла к кульминации — игре в бутылочку. Подростки-переростки сели в круг вокруг опустошённого сакэ. Один толкался, другой пинался, третий ругался, четвёртый уснул на плече у пятого… Карма небесная для тихого района. — На что играем? Они зашушукались и стали тянуть руки, как за партой. Идеи сыпались одна за другой — громче, грязнее, смелее. 
— Поцелуй! 
— Нет, не просто поцелуй — с языком!
 — Полапать друг друга! — Карты на раздевание! Сатору вздохнул. — Как… неоригинально, — он повернул голову, смотря на девчонок. — Я могу и без карт раздеться… если хорошенько попросить. Послышался визг. И вдруг — тонкий звон. Браслеты. Рука взлетела — резко, как вспышка. — А давайте проще. Кольца на каждом пальце, тонкие цепочки, серьги, которые ловят свет и бросают его обратно, как искры. Волосы собраны небрежно, с выбившимися прядями, губы блестят, взгляд — острый, хищно-весёлый. Малявка. — Закроем их вдвоём в кладовке, — сказала девчонка, щёлкнув. На секунду воцарилась тишина, а сразу за ней — взрыв смеха, криков одобрения… — «Семь минут в раю», — закричала она. — Знаете, как обычно кончаются такие встречи, м? Она показала Годжо язык и откинулась назад, довольная лучшим ходом за вечер. Бутылка крутанулась. Как карусель — быстро, жадно, под крики малышни. Размытые лица с подтёками макияжа, вспышки улыбок, чужие губы, глаза — всё скользило, утекало. Смех затих.
 Кто-то втянул воздух.
 — О-о… Сатору моргнул. Первый круг — он захотел пить, второй — ему принесли, третий — он подавился. Горлышко указало на него — а крутил Какаши Хатаке. Затихло, как перед бурей. А когда стало понятно — кто и главное — с кем, раздался взрыв. — Твою мать… — Хана старосте. — Да они мне дом разнесут! — Ого, это что… Сатору Годжо?! Он рассмеялся — нагло и хрипло, с удовольствием. — Серьёзно? — протянул он, лениво тронув бутылку. — Попал, куда целился, а, зануда-Хатаке? Девочки хихикали, в экране телефончика, в лайве, уже плыли сердечки. — Ооо, сейчас будет… Улыбка Годжо стала тоньше, острее. — Эй, — почти ласково позвал он. — Готов рискнуть репутацией, пай-мальчик? Он ослепительно улыбнулся. Белые волосы андеркатом упали на лоб, открыв уши. — Весь вечер рассчитывал? — он сложил руки в молитве и зашептал. — Годжо, пожалуйста, Годжо… Кто-то прыснул со смеху. — Он его сейчас съест… Какаши отважно молчал. Лицо его было холодным, как скала, как камень в саду карэсансуй: вокруг ветер, гравий, волны — он не сдвинется ни на сун. Лишь пальцы сжались на коленях. Дождавшись, когда парень замолчит, он тихо, с угрожающей ноткой спросил: — Стесняешься… Сатору-кун? Тишина окутала комнату, как чей-то черешневый вэйп. Все в ожидании уставились на короля, мажора, ублюдка, плей-боя… семнадцати лет от роду. — Томодачи, — ахнул он, даже сумев покраснеть от «смущения», махнул рукой у лица, как веером. — Неужели ты и п-правда хочешь… с-со мной? Подростки задыхались от смеха. — Ну что ж, — Годжо усмехнулся, — я не против сделать этот вечер легендой. Он наклонился. — Только не плачь, окей?

✧

Дверь захлопнулась. Кладовка была крошечной, как коробка для обуви. Швабры — и это Сатору не про одноклассниц — какие-то вёдра, забытые кем-то кроссовки. И в центре — два двухметровых парня, которые просто… не помещались. Сатору стукнулся головой. — Серьёзно? — он пригнулся. — И это «рай»? Меня сюда на хранение сдали? Он развернулся — и локтем снёс швабру. Та упала с грохотом, цепляя за собой ведро. Где-то за дверью — взрыв смеха. Какаши стоял, сложив руки на груди, и страдал. Сатору Годжо, да? Невероятная внешность, выбивающее из зоны комфорта поведение, лёгкий флирт и искрящаяся сексуальность — ослепительная улыбка, колдовские синие глаза, весёлый нрав… и в школьном рейтинге он второй после Какаши? — Перестань двигаться, — холодно сказал он. Годжо, драматично вздохнув, сделал шаг. — Это… обувь? — протянул он. — Это моя нога. Секунда тишины. И Сатору сунул ему свою кроссовку. — Наступи, — сказал он хмуро, — а то поссоримся. Брови Хатаке медленно поползли вверх. — Ага То есть… это мы с тобой так дружили? Вскоре Какаши всё же наступил на несчастную кроссовку. И полка над ними опасно заскрипела. Оба замерли. Пакет с чем-то упал прямо между ними. Пыль поднялась в воздух. Сатору чихнул. Громко. Неэстетично. — Полчаса, — сказал Хатаке, потирая переносицу. — Нам нужно пережить полчаса. — Да какая это жизнь?! Сатору — любопытная лиса — сунулся в пакет… и, оторопев, сел на корточки. — Какаши… — М? — Ты, случайно… не хочешь потрахаться? Снаружи — крик, что осталось… всё ещё полчаса. Внутри — два слишком высоких и гордых парня, зажатых между шваброй и судьбой. — Чего? — спросил Какаши. «Ябай, — подумал он. — Такой молодой, а слух-то теряю, теряю…» — Потрахаться, говорю, хочешь? — громко повторил Сатору. Заметив ужас на его лице, он поднял руки. — Я нашёл презики и «желе», чувак, — он усмехнулся. — Ничего личного. По спине — и от подмышек — Хатаке под свитшотом тёк ледяной пот. — Испугался? — обворожительно улыбнулся Годжо. — М-м… интересно. Он сощурился и постукал пальцем по подбородку, изображая работу мысли. — Как думаешь, — начал он, — кто из нас… должен быть снизу? Какаши сглотнул. Сатору ухмыльнулся шире. — Ну, знаешь… — он сделал неопределённый жест рукой, — в том сюжете, который они, там, снаружи, уже придумали. Он чуть наклонился. — Ты весь из себя такой правильный, строгий… — его взгляд скользнул по форме Какаши. — Прямо образец дисциплины. Пауза. — Любишь контроль? — он драматично поднял брови. Парень не реагировал, непробиваемый, как щит. Сатору замер. И вдруг.. — Ох! — он схватился за живот и, откинув голову на шкафчик, застонал, — подожди… стой, Какаши, это… м-м! Слишком быстро… Хатаке остолбенел.
 Ничто не могло подготовить его к плаксиво стонущему Годжо. Томодачи упёрся ладонями в дверь кладовки и застонал — громко, полным фальшивой страсти, срывающимся голосом. — О-о-ох, Какаши… да-а-а… За дверью раздались визги и аплодисменты. — Годжо, — прошипел Хатаке, но Сатору не слушал. — Твоя рука такая… горячая, — заныл он, пританцовывая на месте. — Не останавливайся, пожалуйста… я так долго этого ждал… — Ты ведешь себя как идиот, — холодно сказал Какаши. — А ты — как целка, — он зубасто ухмыльнулся тот и прислонился лбом к двери. — Да-да, прямо там… ох! О, боже… Какаши, ты… зверь! Сними эти штаны, я хочу… Сатору выглядел… так, будто его трахали — и улыбался ему, как шут. — Староста, у тебя сли-и-ишком высокий стандарт… — жалобно застонал он, прислонив губы к двери. — Я не сдам этот экзамен, пощади… Его голосывым связкам можно было позавидовать. Снаружи раздался взрыв смеха. — Слышал? — кивнул он. — Им нравится. Он сделал шаг, теперь уже почти плечом к плечу, голос стал ниже и мягче: — Такой суровый… даже обидно. Я рассчитывал на аплодисменты. И снова — шаг назад, руки в карманы, будто ничего не было. — Ладно, — бросил он, — я могу сыграть и за двоих. У меня классно получается. Он потёр ладони, как злодей из аниме. — О! Расскажу себе, какой я отзывчивый и… ох! «Какой же ты тугой…» Какаши зажал ему рот. Они оказались очень близко, прижатые друг к другу. — Заткнись, бака. — А то что? — Сатору состряпал жалобную моську. — Оттрахаешь меня в этой грязной кладовке? В голове Какаши что-то замкнуло. — Именно. Что ж. Сатору наконец-то заткнулся. Впрочем, ненадолго. — Ого, — выдохнул он. — Староста… а ты опаснее, чем выглядишь. И он начал. Пальцы Сатору, проворные, впились в бок Какаши, щипая. Тот дёрнулся. Рука Годжо нашла уязвимое место под рёбрами. Это было глупо, по-детски, но невыносимо. — Перестань, — охнул Какаши, хватая его за запястье, но Сатору уже вырвался, его хохот эхом разнесся по тесному помещению. — Что-о-о? Серьёзный Какаши не выносит щекотки? А что же тогда ты можешь? — он дотянулся до волос парня, растрепав. — Может, вот так? Вспышка ярости была, как удар молнии. Какаши врезался в него, прижимая к стене с такой силой, что у того перехватило дыхание. Одним рывком он втиснул своё мускулистое бедро между коленей Сатору, разводя их и лишая его опоры. А его ладонь, горячая и сильная, пришпилила Сатору к стене, сжимая горло. Годжо замер. На его губах заиграла знакомая, дьявольская ухмылка. Он вдохнул с трудом, глядя в расширенные от ярости зрачки перед собой. — О-о-о, — услышал Хатаке сиплый, возбуждённый шёпот. — Так вот ты какой, Какаши-и-и… Я знал, что в тебе есть… Он не договорил. Тот со злостью, накопившейся за годы насмешек и этой последней, унизительной капли — Сатору был на высоте даже в «раю» — впился в его губы. Это был не поцелуй. Атака. Яростная, без всякой нежности. Он целовал Годжо, словно наказывая. Зубы больно укусили нижнюю губу Сатору, и тот застонал — уже не притворно, а по-настоящему, от шока и острой, сладкой боли, прокатившейся по всему телу. Рука Какаши на его горле ослабла. Язык — вместе с морозной, обжигающей мятой жвачки — вторгся в рот Сатору, и мир сузился до кладовки, пыльного мата под ногами и бешеного, мстительного поцелуя. Это было чертовски возбуждающе. Какаши отстранился на сун, их губы всё ещё касалис, соединённые ниточкой слюны. Лицо Сатору было румяным, губы припухли, а в его глазах плескался вызов. Какаши впервые видел его истинные чувства. — И что? — выдохнул тот с хриплой усмешкой, не желая выдавать смущение. — Думаешь, я поверю, что такой чистенький… Какаши зажал ему рот. — Помолчи, — сказал он, — и, может, услышишь, что думают о тебе другие. Пока Сатору ошалело на него смотрел, тот расстегнул ремень на его джинсах. Щелчок пряжки — как выстрел. Шёпот молнии. Рука — уверенная и небрежная — скользнула под ткань белья. Сатору охнул. И смутился. Закрыв себе рот ладонью, он отвернулся. Он ожидал чего угодно — угрозы, удара — но не медленного, страстного движения пальцев, которые обхватили его, изучая каждую жилку, каждый изгиб. — Ты… — голос предал его, сорвавшись на сдавленный хрип. Какаши обхватил его рукой. Член Сатору был крупным — тяжёлый, горячий, Какаши, идеально, насмешливо наполнив ладонь. — Черт возьми, — выдохнул он, его голос был низким, полным раздражённого восхищения. — Даже здесь ты должен быть лучшим, да, Годжо? Его большой палец надавил на вздувшуюся венку на обратной стороне, и Сатору застонал. Запрокинув голову, он ударился о шкафчик. Это больше не походило на шутку… его стоны уже не был теми, что он изображал для толпы — срывающимися, хриплыми, полными мольбы. — Ты всегда нравился мне, — движения руки Какаши мучительными. Он медленно сжимал и разжимал ладонь, заставляя каждую нервную клетку Сатору кричать от удовольствия. — Не твой дурацкий характер. А это. Твоя сила. Твоя уверенность. То, как ты всегда получаешь всё, что захочешь. Рука начала двигаться — с долгим, скользящим подъёмом и резким спуском. Кружок пальца на головке собирал выступающую влагу, размазывая её, делая каждое движение еще более влажным, еще более грязным. — Но сейчас ты ничего не получишь, — шепнул Какаши ему на ухо, его язык тронул мочку. — Сейчас я решаю, когда ты кончишь. Понял? Сатору мог только мычать в ответ. Его тело было не его. Оно принадлежало этой руке, этому голосу, этому медленному, разрушающему ритму. Какаши ускорился, его кисть сжимала, скручивала, доводя до боли. Он чувствовал, как биение сердца Сатору отдаётся в его члене, как тот напрягается, готовый взорваться. И когда тот был уже на пороге, его спина выгнулась дугой, а в горле застрял крик — Какаши остановился. Полностью. Его рука просто замерла, сжимая его у самого основания. — Нет, — сказал он спокойно. — Не сейчас. Сатору задохнулся от обиды. Его тело дрожало, пот стекал по вискам. Это была пытка. Сладкая, невыносимая пытка. — Пожалуйста, — вырвалось у него — слово, которое он никогда не произносил. — Пожалуйста? — усмехнулся Какаши и снова двинул рукой. Медленно. С самого начала. — Ты можешь лучше. Он снова довёл его до края, снова остановился. Снова. И снова. Сатору больше не пытался сдерживаться. Он стонал, кричал, просил, ругался, в его глазах стояли слезы невыносимого удовольствия. — Я восхищался тобой, Сатору, — заговорил Какаши, его голос был почти нежным. — Я завидовал. Я ненавидел тебя за то, что ты так легко всё получаешь. Но сейчас… сейчас ты мой. Сатору было неудобно. Он пытался прогнуться, но был зажат между стеной и телом Какаши. Его притворные, театральные стоны сменились на искренние, срывающиеся с губ вместе с воздухом, который он так хотел вдохнуть. Тихие и мелодичные, как у девчонки, полные отчаяния и возбуждения… они звучали чертовски приятно. Какаши слушал их. Тело Сатору под его руками было лучше любого наркотика. Он уничтожал его не силой, а удовольствием. Он ломал его не болью, а страстью. Резко. Жёстко. Умопомрачительно. Вот, как Какаши погубил его. Рука летала вверх-вниз, а другая оттянула волосы Сатору, заставляя смотреть ему в глаза. Красивое лицо парня исказилось от экстаза, рот открылся в беззвучном крике. — Давай, — сказал Какаши. — Кончай, детка. И тот кончил. Мощно — брызги попали на его и Хатаке рубашки, на пыльный мат. Тело скрутило в судороге. Мир исчез в ослепительной вспышке, и он услышал лишь собственный крик и тихий, довольный смешок Какаши у себя над ухом. Он был уничтожен. Разрушен. И никогда в жизни не чувствовал себя таким живым. — Поцелуй меня, — потребовал он, уперевшись в колени и глядя снизу-вверх, — поцелуй, или я за себя не ручаюсь, глупый томо… Рука сжала щёки. Поцелуй был глубоким. Сатору ухватился за плечи Какаши, его ногти впились в ткань куртки. Мир сузился до этих губ, до огня, разрывающего изнутри. Затем Какаши взял Сатору за подбородок, приподнимая его лицо — глаза были мутными, потерянными. — Оближи, — приказал он тихим, ровным голосом. Он прижал ладонь — в липкой, лунно-белой сперме — к губам Сатору, затыкая ему рот. Запах и вкус были резкими, солёными. Тот на миг застыл. А затем начал медленно, не отрывая взгляда от Какаши, который смотрел на него, как голодный волк, облизывать его пальцы. Оба задыхались уже не от поцелуя, а от этого унизительного, интимного акта. Грудь Сатору ходила ходуном. Его плачущие, глухие стоны были в сто раз лучше тех, что он изображал для толпы за дверью. Парень, к удивлению Сатору, поцеловал его ещё раз. Легко, почти нежно, как лепестки сакуры. — Вот теперь, — шепнул Какаши в его распухшие, солёные губы, — ты заткнулся. Он отпустил его, и Сатору сполз по стене. — Я свёл тебя с ума рукой и парой поцелуев, — спокойно произнёс Какаши, наклонившись к нему, — крутой мальчик. — У тебя стоял на меня с момента, как мы вошли, — парировал Годжо, — староста. Тот усмехнулся.

✧

Когда громкие, утрированные стоны Годжо прервал тонкий, с надрывом, почти болезненный всхлип, смех в коридоре стих. — Эй, это всё ещё шутка? Задыхающийся, страстный шёпот Какаши расставил всё на места.
 Короли школы и здесь выделились. В эту игру впервые сыграли по правилам. Когда замок щелкнул, все ожидали, что земля под ногами разверзнется, но к ним всего лишь вышел Какаши — красный, как рак, и со стояком, который он прикрыл какой-то тетрадкой… А потом вышел Сатору — медленно, с ленивой, сытой грацией льва. Белые волосы растрепались, но даже это было стильно — Годжо легко было ненавидеть. Щёки пылали румянцем. Его шея, изящная и породистая, была в тёмно-фиолетовых засосах. Губы опухли, но на них играла самодовольная, хищная улыбка. Он остановился в дверях, наслаждаясь произведенным эффектом. Девушки покраснели до корней волос и опустили глаза. Парни смотрели куда угодно, но не на него. Сатору подошёл к малявке, что предложила «семь минут в раю» и пожал её руку. — Спасибо, детка, — улыбнулся он. — Это очень помогло мне… и моему новому парню. — Я на это не соглашался, — мотнул головой Какаши, — знаешь, у меня плотный график… — Мне плевать, детка. Зал ахнул. Сатору, взяв Какаши под локоть, вдруг сорвался с места и помчался с безумной скоростью, как ребёнок. Тот еле за ним поспевал. А из колонок всё так же орала заводная песня… Because Seven minutes in heaven Is all that I need when I get with him Seven minutes in heaven I hope in the end that I'm not a virgin…