Девять часов, двенадцать минут

Как много вы знаете о времени? Считаете ли вы, что это основная форма существования бесконечно развивающейся материи? Автономная сущность? Физическая величина? Способ измерить механические и биологические процессы? Или, быть может, вы предпочитаете думать, что это нечто, бытующее только пока в мире существуют предметы и явления, которые постоянно меняются и тем самым дают человеку способность измерять и оценивать все вокруг происходящее? Джон предпочитал считать, что это все и сразу — и материя, и сущность, и способ измерения процесса, и нечто, бытующее в мирах — Вселенная была, в его понимании, многогранна. А если она многогранна, разве можно уложить ее в одну трактовку? Он смотрел на время и видел, как бежит маленькая стрелка на часах, думая о том, насколько это устаревшая форма определения дня. Он стоял посреди лекционного зала и аплодировал студенту, что впервые не побоялся представить свой проект по физике, представляющий время, как объект, способствующий выполнению условия движения, изменения или развития. Он смотрел на небо и думал, что за пределами его мира время может мгновенно превратить его в пыль или наоборот — сжать его обратно в младенческую форму или и вовсе не дать появиться на свет. Он смотрел на себя и видел то же самое время — видел, как оно медленно, но верно вело его к моменту осознания, что он есть относительно него. Он смотрел на Сашу и видел, как её время сжималось у него на глазах, а все, что он, деятель науки, мог делать — держаться при ней гордым монолитом и стыдливо таращиться в пол, прислушиваясь к звукам из прикроватного монитора пациента. Все это тоже время. И оно разнообразно — даже хаотично, катастрофически неупорядоченно и неуловимо на уровне мысли. Бесконечный поток дефиниций делает его искусством, заставляя осмыслять и осмыслять, фантазировать и фантазировать, придумывать и придумывать, выводить и выводить, и, наконец, создавать выводы и обращать их в художество или факты. Или в факты и художество. Все равно все тождественно. Джон глядел на все в розовом свете — любая мелочь, каждый мимолетный факт и его “выступ”, обращенный в колкую речь — он поэтизировал. Мир прост, когда ты находишь к нему подход, когда ты считаешь, что все прекрасно или, как минимум, естественно — это как смотреть в телескоп на иную планету с осознанием, что такое случается всего лишь раз в пятьдесят лет, и вот — ты глядишь на нее через толстую линзу и восхищаешься этой красотой, игнорируя тот факт, что она испепеляет собственную поверхность и может быть однажды доведет себя до самоуничтожения. А впрочем, какая разница? Разве можно пойти против законов Вселенной?

—

—Лололошка! — неуверенно повысив голос, проговорил Джон, в последний момент выхватывая стакан из чужих рук, — Перестань. Сколько раз я говорил перестать бить посуду. Я, конечно, в деньгах, по крайней мере сейчас, не нуждаюсь, но постоянно приобретать ее у меня тоже желания нет. Лололошка осторожно поднял на него взгляд, а затем вновь опустил его вниз — к тарелке с овощами, что, вероятно, уже успели остыть и стать твердыми и холодными. —Вчера я виделся с Джодахом, — продолжил говорить Джон, усаживаясь напротив, — Он сказал, что… — он осекся, быстро проверяя реакцию Ло, — Мир, в котором он побывал — он странный. Неорганичный. Ну, то есть непохожий на все остальные. В нем все было замечательно — жизнь двигалась в привычном темпе, развитие не стояло на месте, дни сменялись ночами… Только будущего в нем не было. Лололошка молчал. Он, крепко сжав пальцами вилку, натыкал овощи, неприятно скользил алюминием по фарфоровой тарелке. Его взгляд все еще оставался неизменным — единопустым, бесчувственным, застывшим, будто его лицо поставили на паузу, и теперь он обречен воспроизводить любые эмоции через эту каменную глыбу, даже не пытающуюся имитировать мимику. —Еще я ходил в офис, чтобы помочь с лабораторной работой студентов, — Джон решил переключить тему, — Знаешь, они здесь довольно смышленые. Быстро понимают, что к чему. Один даже вызвался делать проект под моим научным руководством. Я, правда, отказался, но это было забавно. Джодах слишком много командует — то не делайте, это не делайте, туда не выходите, сюда не лезьте. С чего вдруг я вообще обязан его слушать? Мне хватило одного выхода в люди, чтобы восстановить здесь свою степень профессора и уже заслужить некий почет, а он все не может перебороть свою паранойю. Впрочем, я бы сказал, что здесь сложно не заслужить почет, потому что с медициной дела обстоят так себе. Возможно, если бы я дал им какой-то толчок, они смогли бы приложить чуть больше усилий и совершить прогресс… Джон вновь оглянулся в сторону Лололошки. Тот все так же сидел с опущенной чуть ли не всем лицом в еду головой, выделывая какие-то узоры на ней и сохранял молчание, что раздражало, пусть и на раздражение у Джона не было права. Не тогда, когда он нес ответственность за каждую минуту такой жизни. —Лололошка, — сухо выдавил Джон, в его голосе звучало некое понимание, будто он предполагал, что дойдет до момента, когда вновь произнесет эти слова, — Почему ты не разговариваешь со мной? — он нахмурился, задумчиво прищурил глаза в моменте, а затем раскрыл их обратно, медленно распахнув рот, — Ты помнишь, что было день назад? Слова раздались эхом в комнате. Они и до этого раздавались эхом, поскольку здесь попросту не было ничего стоящего. Стол, стулья, плохо зашторенное окно, старый кухонный гарнитур, какие-то мутные стаканы — это явно были не те условия, в которых привык жить Джон Дейви Харрис, поскольку таким гениям как он не место в седых и печальных трущобах, где рама “пол-стена-потолок” чувствуется так отчетливо, что не может не давить. Однако с этим можно только продолжать жить. В конце концов, это то, на что Джон решился пойти сам. Никто не толкал его на такую жизнь — не принуждал сидеть на этом еле держащемся на ножках стуле и пытаться вести с Лололошкой конструктивный диалог — он не тот, кого можно заставить это делать. Он понимал и это тоже, а потому сделал все сам. Воздвиг вокруг себя вариации “согласиться” или “отказаться”, зная, что выбор у него один, зная, что это было неизбежно с самого начала и все, ранее перечисленное, было лишь иллюзией возможностей, которую он создал, чтобы утихомирить свою гордость.

—

Лололошка никогда не был тем, что можно подогнать под “законы Вселенной”. Джон понял это практически сразу, как узнал, что он есть где-то там — в параллельной реальности. Само существование идентичной ему сущности было пугающе привлекательным. Лололошка воспринимался им как подопытный, как эксперимент, как диковинка, как деталь механизма, что все это время заставляла его работать в нестандартном ритме — он был интересным плодом для изучения, от которого не хотелось отрываться. Джон продолжал поэтизировать: мыслить и производить на Лололошке случайно безумные и неожиданно бездумные идеи. Их редко можно было встретить вместе, но это не значило, что Лололошку нельзя было использовать как непробиваемую броню, что позволит проломить любые преграды. С ним можно было делать все, что угодно — можно было даже давить и лепить в новую форму, подгонять его эмоции, чувства, мысли, идеи, мотивы, побуждения, стремления и цели под себя. Лололошка был уникален. Ни такой, как он, ни такой, как Джодах или еще кто-нибудь — он был другой. Особенный. Неповторимый. Настолько идеально подходящий Джону, что это не могло не пугать. Лололошка был как марионетка в руках умелого кукловода. По крайней мере, так думал Джон, когда из раза в раз проворачивал на нем свои задумки. Лололошка был уникален — Джон понимал это. Он догадывался, что тот необуздан. Что он чудовищен и опасен по своей натуре. Однако догадки ведь на то и догадки, что на них нельзя полностью полагаться. К тому моменту, как он стал не просто догадываться об этом, а понимать, знать, что он опасен — было слишком поздно отступать назад. Ему оставалось лишь сделать шаг вперед, прямиком на освистываемую сцену, и заявить, что он создатель этого перфоманса. Любой презрительный взгляд, насмешка, недовольство, злость, любое проявление ненависти и осуждения, и отвращения, и неприязни — все это его творение, его искусство, которое подверглось недопониманию. Впрочем, этого тоже можно было ожидать, ведь быть художником так же просто, как стоять посреди забитого чужой спешкой тротуара крохотной хрупкой вазой — можно разбиться в одно мгновение и оказаться продавленным до несущественности в землю, оставшись всеобщим посмешищем. И ничего с этим уже не поделаешь. —Лололошка, — повторно окликнул его Джон, но его тон остался прежним – сдержанным и бесколебательным, — Поговори со мной. Еще вчера мы спокойно вели с тобой беседу, а сейчас… — Джон бросил взгляд в сторону Лололошки, что стал ерзать на месте, — Что изменилось? —Неважно, — сухо выпалил Лололошка, показательно спохватившись за собственную еду, будто он не занимался все это время ее расщеплением. —Мое имя, — четко, с длительными паузами, проговорил Джон, — Помнишь его? Как меня зовут? Лололошка неестественно сжался в какие-то едва понятные человеческие формы: он забегал глазами по помещению, поправил волосы, спустился к своему плечу, шее, щеке, подбородку, дернул губой в попытке напрячь свои мышцы и довести их до прежнего расслабленного, нечитаемого вида, но все было тщетно. Джон уже знал, что он не сможет дать ответ. —Меня зовут Джон. И нет — я ни твоя галлюцинация, ни твой брат-близнец, ни кто-либо еще. В глазах Лололошки проснулся едва заметный блеск. —А кто? — Джон так и знал, что он это спросит; он догадывался, что ждет его дальше. Он сделал медленный вдох, подняв на Лололошку блеклый, затверделый взгляд, чем-то даже напоминавший тот, что был напротив него несколько секунд назад. —Если расценивать нашу взаимосвязь с точки зрения квантовой механики, то я — это ты. Просто из параллельной реальности. —Параллельной? —Ну, отделенной от твоей? Так понятнее? —Тогда почему мы здесь? — его голос напрягся, — Если ты — это я из другой реальности, то разве мы не должны быть так же отдельны? И все такое, — его глаза внезапно расширились, а лицо приняло беспокойную форму, слегка озлобленную, боязливую, — Ты что, украл меня? Мы что, в той самой параллельной реальности? —Что? Нет, — отрицательно помотав головой, сказал Джон; он вновь устало выдохнул, поддавшись размышлениям над тем, как теперь вообще правильно повести себя в этом разговоре, — Можно сказать, что здесь гость не ты, а я. Я не крал тебя. Это твоя реальность. —Тогда что ты здесь делаешь? —Существую? — вскинув бровь, ответил Джон, — Я остался здесь по своей воле, когда ты исчез. Вот оно. Джон неожиданно выронил вилку с рук — она ударилась об тарелку, и грохот эхом разлетелся по всей комнате, напугав Лололошку. —Я… — только не это, — Исчезал? —Да. Не помнишь? Лололошка поник — он уставился на перемолотую в какую-то кашу еду, так что Джон не понимал, ищет ли он в своей голове ответ на его вопрос или просто не в силах больше заставлять работать свой речевой аппарат. —Помню, — наконец ответил он, и на его лице возникла легкая улыбка. Это вызвало бы в Джоне какую-то радость, наверное, если бы он не знал, что представляет из себя Лололошка сейчас. Каждое слово, действие, любая экспрессия — все оно уже давно просчитано, потому что затуплено. —Что понял? — скрестив руки на груди, уточнил Джон. —Я — это ты.

—

Время не течет. Кто вообще придумал подобное явление для нечто вроде времени? Для этой беспристрастной сумбурной и небрежной материи или сущности? Естественный хаос пытается упорядочиться в чужих разумах, замкнуться внутри них и осесть, приобрести более плавную, упрощенную форму существования — это обычное явление в жизни любой сущности, что способна мыслить. Но что произойдет, если разум перестанет сортировать все по полочкам? Что если разум оставит все как есть — вогнет время внутрь и обернется в какой-нибудь нейроцистицеркоз, что просто начнет беспорядочно проникать в мозг немыслимым количеством скрученных, изогнутых личинок-паразитов? Джон никогда не задумывался об этом. В этом ведь и не было никакой надобности — время вторгалось незаметно. Оно не давало ни одному разуму прочесть свою истинную природу, оно сдавливало себя до крошечных размеров и оставалось таковым, чтобы не стать эпидемией, поглощающей целые нации, чтобы не свести всех с ума. Оно ценило умы, стремящиеся к нему и в то же время отторгало их, стоило тем подступиться к нему на шаг ближе. Если бы Джон пришел к этому выводу гораздо раньше — что бы он с этим поделал? Стал бы он все равно идти напролом и пытаться достичь нечто, которое создало его для обратных целей? Стал бы он продвигать это мнение в массы? Стал бы он делать что-нибудь, что приблизило бы его к недосягаемому? Скорее всего, да. Джон любил науку. Он любил следовать по тем путям, что никогда не должны были ему открыться. Он ступил бы на единый узкий коридор и проломил стену, сойдя на иной путь; он взглянул бы на солнце, которым дивился весь народ, и выстроил бы к нему лестницу, чтобы достичь его и коснуться рукой. Он сделал бы все, чтобы постигнуть тех вещей, что должны быть вне его доступа, потому что для него в жизни не было ничего прекраснее всезнания. Джон сделал бы все, что угодно, чтобы дать людям осознать себя в этом мире, чтобы привести себя к определенному смыслу относительно Вселенной. Он жил идеей особенности собственного существования, что способна принести ему настоящее счастье, выходящее за пределы общественных систем, которые не единожды пытались сломить его. Он надеялся, что его вера в способность отдать этому миру всего себя — это тоже закономерность, ради которой он и появился на свет. Это было прекрасно, обворожительно, поэтично. Это было выдумкой. Джон не был особенным. Он вообще не был кем-то. В нем никогда ничего не было, его не было. Он был Лололошкой. Лениво сделанной ксерокопией настоящего себя, что должен покорять этот мир и делать его лучше. Джон всего лишь инструмент — он вспомогательное тело, толкающее избранного на путь всезнания. Он должен дышать идеями того, кто предшествует ему и гордо ступать позади него, считая это величайшим делом. Он не должен думать, он не должен знать, он не должен жить. Лишь функционировать. С этой мыслью можно было продолжать двигаться дальше. Наверное. По началу это казалось унижением — собственное завышение стало казаться Джону постыдным перед действительностью. Однако со временем на замену пришло важное понимание бессмысленности всего этого. У Джона не было никаких обязанностей, он был свободен. Его вседозволенность давала ему право решить, как поступить, и он решил и просто замкнулся. Но не спешите осуждать его раньше времени — Джон не отрекся от силы мысли или просвещения. Он лишь огородился от того, что было готово принести ему неестественную смерть, как это произошло с Лололошкой. Если бы Джон понимал концепцию времени еще тогда, что бы он сделал? Постарался бы приблизиться к ней настолько, насколько это было бы возможно. Но сделал бы он это сейчас? Нет. Это странно — разве Джон не должен быть бесстрашен? Разве он не должен стоять наготове и бежать навстречу собственным идеям с каким-нибудь глупым девизом в духе “Лишь бы узнать, лишь бы узнать!”? Может быть. Но это было бы бессмысленно, потому что он уже знал, каково это — достигнуть не упорядоченное разумом время. Не на своем опыте. На опыте Лололошки — того самого единственного в своем роде Лололошки, что должен был сейчас, как и было сказано ранее, покорять мир и который не мог этого делать ввиду того, что стал разрушен. Было ли это закономерностью или нет — Джон не знал. Если нет, то это самое трагическое событие за всю историю Вселенной, а если да — они с Лололошкой просто самые жалкие создания на свете. К слову, оба варианта казались тошнотворными. Джон резко приоткрыл старую деревянную дверь, петли которой скрипнули по-отвратительному пронзительно и моментально заставили Лололошку обернуться в сторону звука и зафиксировать свой взгляд. Джон попытался непринужденно помотать рукой, чтобы показать, мол, “смотри, я пришел сюда просто отдать полотенце, которое ты забыл”, но это вышло настолько неестественно, что его даже смутило неподвижное лицо Лололошки. Он убрал полотенце на тумбу и нервно вцепился в собственные бока, двинувшись в сторону ванны. —Сколько ты еще планируешь пялиться на эти часы? — заговорил Джон; он осторожно отвел взгляд в сторону тех самых часов и тут же вернулся к Лололошке, что теперь, опустив голову вниз, таращился на воду — такую же застывшую, как и его выражение лица, — Ты сказал мне, что справишься сам и не нуждаешься в моей помощи, но прошло уже три часа, и я не вижу никакого прогресса, Лололошка, — он коснулся пальцами воды, вызвав небольшую рябь, — Вода остыла. —В ванной часы, — на удивление, не колеблясь ответил Лололошка, — Зачем их нужно было сюда вешать? Стекло потеет, циферблат не видно. Джон вновь вернул взгляд в сторону часов, на которых четко отображалось время и, сделав усталый вдох, возвратился к Лололошке. —У меня свои причуды, — Джон оттопырил крышку на шампуне и выдавил немного жидкости, начав намыливать руки, перед тем как вцепиться ими в чужие волосы. Лололошка полностью обернулся в его сторону. Он смотрел на него с тем же самым блеском, который возникает периодически — когда он не удовлетворен ответом, потому что знает, что Джон просто уходит от вопроса. —Я просто был слишком пунктуален, ясно? — закатив глаза, продолжил Джон, — Тебя устраивает такой ответ? —Почему был? —А тебе все расскажи. Джон удержал хватку на волосах Лололошки и опустил его голову вниз. Белая пена разошлась по всей поверхности воды. С такой же резкостью Джон вынул ее обратно, встретившись с запыхавшимся лицом, смотревшим на него с мутными крупицами недовольства. —Что? — нахмурив брови, огрызнулся Джон в ответ, — Я не пытаюсь причинить тебе боль, просто сам ты не моешься. Лололошка неохотно пробормотал какую-то беспорядицу ему вслед, перед тем как уже самому притронуться к волосам и окунуться в воду, чтобы промыть их. Джон опустил бортик ванной и молча двинулся к стене, ударился об нее спиной и скрестил руки на груди, застыв в таком положении. Лололошка нащупал ручку крана и легонько повернул ее. Из излива полилась тонкая струя воды. —Джон, — Лололошка напрягся, его голос задрожал, — Джон! —Что? —Мне страшно, — он повернулся в его сторону, но не отвел взгляда от воды, — Очень. —Что не так? —Время. Оно не идет. Джон устремил свой взгляд на часы. Стрелки остановились на девяти и двух. —Оно идет, — возразил он, притронувшись к лицу Лололошки, чтобы направить его под чистую воду, — Просто сели батарейки. —А что если нет? — Лололошка сощурился, его взгляд наконец-то обрел нечто живое в себе – он стал молебным, — Что если я все еще остался там? Я-…я-я остался там. Точно ведь остался. И я, наверное, сейчас просто сплю, потому что такого просто не может быть, потому что просто не может. Это невозможно, такого не бывает, я не мог выбраться оттуда, откуда выбраться нельзя, потому что время…оно…его нет. А если времени нет, то оно не может идти, и я не могу быть там, где оно есть. Я знаю, если я сейчас выйду из ванной, то окажусь там — ты проводишь меня в комнату, уложишь в постель, и я усну, и я окажусь там, и я снова буду там, и я-я пойду на какое-нибудь задание, которое мне даст Малецки, и, — он затрясся так, что Джону пришлось схватить его за плечи, лишь бы тот не провалился под воду в каких-то конвульсиях, — Это настоящий кошмар, Джон. Он нескончаем. Из него не выбраться, совсем не выбраться. Я-я-мы-ты-я-мы не знали, с чем имеем дело. Мы не знали, мы не знали, мыне знали, Джон, мынезнали… —Лололошка, — твердый голос заставил того застыть в моменте и взглянуть Джону в глаза, — Ты утрируешь. Мы забрали тебя оттуда. Тебя там больше нет, слышишь? Нет. Теперь ты здесь, всегда будешь здесь. Тебе больше не надо будет иметь дело с… —Но я все еще чувствую, — прервал его Лололошка, цепляясь за рукав Джона, за его плечо, в мертвой хватке, — Это казалось таким мимолетным, что странно, потому что оно вообще не должно казаться таковым, ведь времени не было и все такое, но…Я все еще чувствую все это. Особенно здесь, — он ударяет себя по груди, — Оно жжет. Оно так жжет, Джон, и это настолько невыносимо, настолько больно, как будто…к-как будто…искра, — он медленно опускает руку в воду и вновь опустошается, но не отводит взгляд, — Её нет. —Она есть. —Нет! — глаза Лололошки снова заострились, остекленели; он сумбурно задвигал конечностями и приподнялся, чтобы выйти из ванны, но тут же упал на пол, крепко ухватившись уже за чужие брюки, — Я знаю, как ощущается искра, Джон, я не идиот. Я знаю, как должно жечь в груди, когда она есть, но это жжение — оно другое, оно не такое, какое должно быть, Джон, понимаешь? Мне кажется, будто искру вырвали и теперь я кровоточу, — Лололошка вздрогнул, на лице произошло уже прояснение, следующие слова звучали так, будто он был в этом убежден, — Джон. У меня внутреннее кровотечение? Я умираю? Джон, громко выдохнув носом, приподнял Лололошку на ноги, показательно осмотрев его с ног до головы. —Ты молчишь. Слишком. Долго. — сердито добавил Лололошка; он отпихнул себя от Джона, отчего тот откинул руки в жесте покорности — приподнял ладони вверх и застыл. —У тебя нет никаких внутренних кровотечений, Лололошка, — монотонно заговорил Джон, — Ни внутренних, ни внешних. Никаких. С тобой все нормально. Ты полностью здоров и в безопасности. —Ты не можешь быть уверен. Проверь меня еще раз. —Ты проходил обследование недавно. В этом нет нужды. Джон вздрогнул и отскочил назад, когда Лололошка резко обхватил его воротник и потянул на себя, заставляя встретиться с его напористым, назойливым, упрямым взглядом, явно не желающим уступать. —Проверь. —Нет. —Проверь. Проверь-проверь-проверь! —Лололошка! — Джон вырвался из чужой хватки и отошел в сторону тумбы, отпирая ее ящик; Лололошка презрительно наблюдал за ним, пока не решился подступиться ближе. —Я болен, — утвердил Лололошка, — Твое “недавно” – кто знает, когда оно было? Пятьдесят-сотни километров тому назад? Джон озадаченно вскинул бровь. —Километров? — с недоумением уточнил он. —Я не могу быть здоров, Джон, — Лололошка вновь оказался подле него, но руки держал подальше – сжал их в кулаки, — Это невозможно, — Джон подобрал полотенце, небрежно накидывая его поверх дрожащего мокрого тела, — Тогда… знаешь, казалось, что все произошло так быстро. Казалось… это было недолго. Совсем. Но я почему-то все равно помню, каково мне было тогда. В меня как будто…вонзилось что-то острое, очень острое и продолговатое. Из раза в раз оно впивалось в мою голову, и это было невыносимо, но это было еще совсем ничего. В моменте случилось нечто, которое я никак не мог объяснить — я…расщепился во времени? Разбился вдребезги? Поглотился им? Не знаю. Помню только, как пытался закрыть глаза, лишь бы не видеть, как все бежит и растворяется перед глазами, а там… вся моя жизнь. Даже та, что я совсем-совсем не помню, — его голос охрип, надорвался, сломался, дав волю слезам, — Оно было там и это вроде как должно было быть приятно, ведь я того всегда хотел, но все куда-то уходило и сливалось воедино, и я чувствовал себя так, будто переживаю каждую чертову секунду своей жизни в этом маленьком мгновении, пока не ощутил, будто разбиваюсь о какую-то твердую поверхность и разбиваюсь об нее вместе со всеми своими воспоминаниями, и они просто испаряются там — в той самой тьме. И все. И я как будто остался ни с чем, опустел, потому что растерял эти частицы. Они были, как корни — поддерживали жизнь огромного древа, пока само древо, стоявшее там миллионы лет попросту не было бестактно и грубо вырвано и оставлено умирать. Увядать. И мне кажется, будто…я увядаю. И…я-я…совсем не понимаю, что мне чувствовать…по этому поводу…происходит ли это…скоропостижно? Или продолжительно? Или…все-таки скоропостижно?..Но однозначно болезненно…и мучительно…и болезненно… Джон поймал тело Лололошки, свалившееся на него тяжким грузом. Его рубашка полностью промокла, да и волосы не остались идеально сухими и уложенными — в таких условиях вряд ли бы получилось выйти сухим из воды. Джон приобнял Лололошку одной рукой, чтобы отложить шприц и препарат обратно на тумбу, перед тем как вернуть руку в прежнее положение и подхватить тело, закинув его к себе на плечо, напоследок вглядевшись в настенные часы. Стрелки все еще стояли на девяти и двух, как будто это время могло что-то значить. Но Джон в этом и не сомневался — он знал, что оно что-то значит. В этой Вселенной, неважно где, когда и почему, нет ничего значительнее и внушительнее времени. Даже если кажется, что его нет. Джон опустил взгляд куда-то в пол, нащупал где-то на стене выключатель и хлопнул по нему. Комната обратилась в тьму, из щелей прорезался маленький источник света. Джон отодвинул дверь и, перешагнув ее порог, захлопнул ее с огромной силой. Следом за этим последовал приглушенный шум — что-то вроде стекла, разбившегося о твердый кафель. Джон обернулся, все еще держась за ручку, но оно его больше не заботило. Ему даже не пришлось избавляться от часов самостоятельно, потому что все было сделано за него. Попросту предрешено. Он медленно отодвинулся от двери и последовал в соседнюю комнату, укладывая Лололошку на кровать. —Ты и правда избранный, — пробормотал Джон, почему-то не в силах оторвать от него своих пристальных глаз, — Ты коснулся времени, нарушив его порядок, но оно все равно здесь – наблюдает за тобой и…оберегает. Это пугает, ты в курсе? — он опустился на кровать, подперев локоть коленом, подбородок ладонью, — Ничего кошмарнее не встречал. Я не понимал тебя никогда. Может быть даже завидовал. Но теперь я ощущаю себя спокойнее от мысли, что мне не суждено быть тобой. Я бы не выжил. А ты все еще двигаешься, все еще чувствуешь… Поистине ужасает. Джон приподнялся с постели и потянулся, двинувшись к выходу. На лице его заиграла легкая улыбка. —Сладких снов, — прошептал он, перед тем как дверь захлопнулась, погрузив комнату в полную темноту и тишину.