II. conseptus

sofia isella

«Out in the Garden»

      Наблюдать со стороны за Юнхо, честно говоря, становилось абсолютно невыносимо.       Минги за долгие годы дружбы и любви этого человека все маняще выпирающие косточки и поджилки на теле пересчитал, а на сердце знал каждую тревожную мысль, не дающую с покоем спать по ночам. Возможно, остальные могли себе позволить иногда не замечать, так как уследить за моральным благополучием каждого в такой большой семье — великий труд, но Минги не может позволить себе не видеть.       Стоять рядом, неподалёку, когда Юнхо в очередной раз сидит рядом с вышедшим из себя Саном — доминантному альфу с нестабильной природой лучше всего помогает нахождение спокойного и уравновешенного омеги рядом. Юнхо — идеал омеги, чей организм в абсолютной гармонии с внутренним «я». Феромоны и физический контакт — даже самый лёгкий — приятно заземляют и расставляют мысли по местам. По крайней мере, так это описывает Сан.       Забота о Луне в сложный период ожидаемо легла на плечи Юнхо — никто даже помыслить не мог, что будет по-другому. Сонхва лишь ему одному доверял заботу о своей хрупкой и требовательной реальности, позволял видеть в особо уязвлённое время — подобное состояние не позволено видеть даже главе стаи, хотя Хонджун долго настаивал на том, что ему важны лишь здоровье и благополучие его Луны, и «слабость» делает Сонхва лишь привлекательнее в его — абсолютно влюблённых и очарованных — глазах.       И это «состояние» далеко не про предтечку или течку.       А Юнхо подмечает про себя, что Минги ведёт себя... «странно» — не то слово, которым стоило бы описывать этого парадоксального мужчину, однако это «странно» действительно выбивалось из привычного образа, который и так был двуличен и сложен. Однако Юнхо никак не комментировал — долгие взгляды, будто пустоту, однако точно сквозь; внезапные держания за руку, будто гамма пыталась донести сложную мысль, неподвластную словесной магии; тихие копошения, будто подготовка театра к представлению. Но не большого театра — где актёры настоящие и живые, носящие маски лишь для шоу; где декорации настолько массивны, что способны покалечить – либо душу зрителя, либо неудачливого актёра на сцене. Как повезёт.       Театр скорее кукольный. В реалии работы айдолом сравнение идиотское. Но Юнхо краешком сознания чувствует, что сравнение правильное — однако догадка придёт к нему многим позже.

🖇️

      Когда Юнхо получает приглашение от Минги провести время вдвоем в стайном гнезде, у омеги смешиваются чувства. Что-то здесь явно не так. Хоть и разрешение на использование гнезда лишь двумя членами стаи было получено от самого главы — Юнхо догадывается в странности действа. Однако Минги он не отказывает — такой мысли и в помине пробежать не могло. В его мыслях Минги никак не в состоянии ему навредить — это же ведь его, возможно, немного неряшливый, но бесконечно любящий и поддерживающий Минги. Хороший секс или просто приятное времяпрепровождение — Юнхо, правда, без разницы. Отдохнуть бы не помешало.       Только перед уходом вслед Юнхо главный альфа смотрит уж как-то слишком многозначительно.

🖇️

      — Ю-ю?       В стайном логове привычно приглушен свет — остались гореть лишь пару торшеров, что отливают на сплетённых простынях и одеялах тёплыми оттенками. Голос в гнезде, буквально за стенкой, заставляет вздрогнуть, хотя Юнхо прекрасно знал, что он здесь один и уже ждёт.       — Не пугай так, — облегчённый выдох вырывается из груди, когда омега медленно стягивает обувь и проходит из прихожей в большую спальню, где его уже ожидают. Минги привычно расположился в гнезде голым — быть в гнезде одетым в целом не принято.       Скинув лёгкую домашнюю одежду, Юнхо забирается в гнездо, привычно располагаясь под источающее домашнее тепло боком — голова на крепкой груди, руки ползут по торсу, обвивают и устраиваются удобнее. Минги молчит, пустив жилистые пальцы в густые тёмные волосы, автономно массируя у корней.       Молчание с Минги хоть и ощущается комфортно, обволакивающе, но Юнхо было бы ещё комфортнее, если бы гамма всё объяснила. В конце концов, они всегда говорят по душам и находят решение проблемы, какой бы она не была, верно?..       — Ги? — Молчание. — Всё в порядке? Я... в последнее время происходит что-то странное? Не знаю, как объяснить.       — Знаешь, что я думаю?       Минги отталкивает Юнхо и оставляет его лежать в одиночестве, а сам возвышается напротив. Неизменно внушающая первородный страх скала складывает руки на груди, уперевшись в матрас пятками на коленях, и смотрит так, будто хочет стребовать с Юнхо ответы на все вопросы о человеческой сущности.       На самом деле, Минги это не нужно. Минги нужен лишь один ответ — о Юнхо.       — Тяжело в последнее время, да?       — В смысле? — Юнхо привычно хихикает, старается обернуть всё в менее неловкий диалог. Рот прикрывает рукой, впрочем, сразу её отнимая. — Ну, как обычно. Подготовка к концертам утомительная, но мы привыкли, да и в последнее время мы работаем так слаженно, как никогда, так что...       — Слишком много ответственности?       Минги явно пытается подобрать какие-то слова, но общую суть Юнхо совершенно не понимает.       — Как всегда. Я привык.       — Не слишком ли много ответственности для такой слабой омеге, как ты?       Юнхо, не веря собственным ушам, хмурится. Изящные черты лица искажаются, омега сжимает руками простынь, в инстинктивном — защитном — жесте подтягивая колени к своей хрупкой сущности, будто загораживая раненое сердце. Честно говоря, перспектива возможной ссоры с Минги, которую он сам и провоцирует, Юнхо совершенно не радует.       — Я, в первую очередь, человек, и только во вторую – омега, — уставший вздох, возможно, даже слегка преувеличенный. — И я принадлежу стае, в которой ради нашего комфорта существует иерархия, а вместе с иерархией – обязанности. На мне лежит ровно столько обязанностей, сколько я способен вынести.       — Лжёшь.       Юнхо, его медлительный и слегка долго соображающий Юнхо, не успевает среагировать, как доступ к кислороду оказывается ограничен — крепкая ладонь обхватывает шею, давит на нужные поджилки, без труда находя слабые места, которые выбивают весь оставшийся воздух из лёгких. Пару пережимов — в среднем пальце правой руки надавить, в указательном пальце левой руки расслабить — и из чужой грудной клетки выбивается неудавшийся вздох. В распахнутых глазах напротив Минги видит непонимание и зарождающуюся обиду, но больше всего — усталость. Которую Юнхо не видит и не признаёт.       — Лжёшь мне, но в первую очередь – себе. И всей своей стае.       Минги молится всем возможным существующим Богам, которые могут сохранить его бренное тело в безопасности и пообещать, что после сессии Юнхо не снесёт ему бошку за самоволие.       — Ты устал. Устал, что от тебя требуют больше, чем от других омег в стае. Даже Сонхва-хён не напрягается так, как ты.       — О нём ну... н-ну... — Минги не ожидал, что Юнхо заговорит, но расслабляет ладонь, не отнимая её, — нужно заботиться. Т-ты же знаешь, ему тяжело...       — А тебе – не тяжело?       Юнхо не находит, что ответить. Но не потому, что осознаёт, а потому, что всё ещё не понимает. Минги считывает это — по хмурым бровям и суженным зрачкам.       — В последнее время ты постоянно крутишься вокруг меня, — Минги начинает медленно и тихо, поглаживая кончиками пальцев тонкую кожу омежьей шеи. — Даже не так. В последнее время ты только со мной. Со мной хорошо, да? Я это знаю, уж не будет это звучать слишком самоуверенно. Но знаешь что, Юнхо? — внизу слегка склоняют голову вбок. — Омеге нужны альфы. А ты о своих альфах совершенно позабыл.       Рука с шеи исчезает. Складка меж бровей Юнхо становится лишь глубже, как и непонимание.       — Какая разница? В этом нет смысла. Ты часть моей стаи, ты, грубо говоря, наполовину альфа. А с другими альфами своей стаи я поддерживаю близкий контакт, как и всегда. Что не так?       Минги отстраняется и делает пару глубоких вдохов.       — Понимаешь... Я слегка покопался в этом вопросе. Потому что всегда думал о том, какова моя роль в эволюции. Странный, наверное, вопрос, да? — Минги хмыкает, складывая руки на груди. Юнхо едва сдерживается, чтобы не облизать взглядом крепкие, залитые золотым светом мышцы. — Но мы, гаммы, не так часто встречаемся, как вы, альфы и омеги. Я узнал, что гаммы – древнейшая поломка системы, к которой эта самая система просто со временем приспособилась. Гамм изначально не должно было существовать, представляешь?       Юнхо медленно, осознанно кивает. Разговор ведёт туда, куда омега явно не хочет, чтобы он шёл.       — Гаммы не должны были рождаться. А это означает, что омеги могли быть только с альфами, а альфы – с омегами. Строить отношения, заниматься сексом и заводить семьи. И омегам по природе нужны альфы – под их физиологию была создана ваша физиология, и наоборот. Понимаешь, о чём я? — в глазах напротив читается непонимание, но уже со смесью отторжения. Почти то. — Как бы ты меня не любил, тебе нужны альфы. Тебе нужно, чтобы они управляли твоими слабостями и потакали им. Чтобы заботились и оберегали. Ведь на этом строится стая – она укрепляется через индивидуальный контакт каждого члена стаи. Я, может быть, и имею, по твоему мнению, достаточно доминантных черт лично для тебя, но я физиологически не могу быть достаточным для тебя. Поэтому тебе нужно вспомнить, что такое доверять другим и распадаться в чужих руках, чтобы вновь почувствовать себя собой.       Юнхо с трудом обрабатывает каждое сказанное слово — факт того, что Минги совершенно прав, бесит до клокочущего в горле разочарования.       Его учили, что он всегда должен знать, что делать. Если Сонхва сдаст позиции — что уже происходило — обязанности лягут на плечи Юнхо. Знать и предугадывать чужие циклы, заботиться об эмоциональном благополучии стаи. Если гаммы регулировали физиологическую сторону, омеги, особенно старшие, заботятся о психо-эмоциональном благополучии членов стаи. Справляться с этим было действительно невыносимо – годами скрывать то, как груз ответственность придавливает и горбит твои плечи, не даёт вздохнуть спокойно. Юнхо не всегда достаточно внимателен — иногда растворяется в своих мыслях, исчезает где-то в своих вселенных, чувствует себя маленьким и слабым, и ему так комфортно. Но необходимость постоянно быть начеку в любой критической ситуации выбила из него этот комфорт, который он так любил.       Юнхо всегда был близок с Минги – он его родственная душа. А ещё Минги, действительно, уникальный природный случай – такой непохожий на других, уживающийся с двумя сторонами своей физиологии и с таким грузом ответственности. Юнхо показалось, что Минги проходит через то же, что и он сам. Поэтому собственную боль — впрочем, тоже успешно замаскированную, раз Минги понадобилось время, чтобы найти кровоточащую рану, — кроме него, никому не открывал.       Как остальные могут понять, не проходя то же самое, что и Юнхо?       Юнхо казалось, что его роль призрачно похожа на роль гаммы. Может, Минги помог бы ему почувствовать себя немного смелее в инициативной и ответственной позиции.       Юнхо с позором проиграл. Самому себе.       — Они переживают.       Выныривая из сознания, Юнхо чувствует себя вмиг ослабшим. Сплетение запахов стаи в гнезде ощущается отяжеляющим грузом, который оседает на дне грудной клетки, не давая сделать хотя бы один – такой необходимый – полноценный вздох.       — Думают, почему ты не соглашаешься на близость с ними. Страшно?       Ладонь снова призывно ложится на шею, давая немного времени на подготовку. Юнхо начинает задыхаться. Даже не чувствуя в это мгновение ожидаемого удушения.       Потому что душит не Минги, а его собственное «я».       Бьющееся в душе́, словно птица с подрезанными крыльями.       Словно бабочка — красивая, изящная. Но мёртвая, заключённая в свою извечную клетку в чьей-то коллекции.       — Но ты не справляешься и не справишься. Прошло столько лет, Юнхо. И ты не справляешься.       Минги подбирается ближе, нависая сверху. Рука, вновь сжимающая, ощущается теми самыми оковами, что годами стягивают сознание Юнхо в тугой узел, вызывая на ежедневной основе необъяснимую тревогу.       Вторая рука тянется вниз, обхватывая на сухую омежий член – Юнхо совершенно не замечает, но в последний момент его начинает потряхивать. Член приятно лежит на ладони, как и ожидалось, уже слегка возбуждённый. Первая капля мутной смазки оказывается распределена по всей длине, насколько это возможно, а пару пробных движений заставляют Юнхо уже ловить ртом жаркий воздух. Которого в лёгких нет — не только в конкретную минуту, а уже, как сознание подсказало, много лет. Рука с шеи исчезает, Минги понимает, что коснулся границы самыми кончиками пальцев.       — Ты взял на себя слишком много. Точнее, слишком много принял. И ни разу никому не сказал, что не справляешься.       Движения, что были до этого вялыми, набирают обороты – каждая капелька смазки оказывается размазана по всему стволу, чтобы облегчить стимуляцию. Юнхо начинает подрагивать всем телом, чувствуя, что отказался на своём «тонком льду» подозрительно быстро. Возможно, сработало психологическое давление, а возможно, удушение, которое Минги, вообще-то, ненавидит, подействовало, как никогда.       В помещении становится невыносимо жарко с каждым лишним движением. Кажется, что лишь шелохнешься — и температура вновь вскочит вверх, выбивая спёртый воздух и заставляя жмурить глаза в попытках удержаться в сознании. Свободная рука гаммы тянется по худощавому телу — считает выпирающие при глубоком дыхании рёбра, едва ощутимо щекочет, обхватывает талию в грубом жесте собственничества, а после ползёт вверх, цепляя и тут же скручивая бусинку соска. На Юнхо это не действует так, как на Уёна, но реакцию Минги получает — сладкий, звонкий стон, закинутую в удовольствии голову, которую тут же возвращают, чтобы взглянуть.       Минги широким движением языка лижет, а после обхватывает ртом одну головку, явно не собираясь двигаться дальше, сосредотачивая внимание на эпицентре удовольствия. Твёрдый язык концентрируется на щёлочке, и Юнхо подбрасывает на месте, когда Минги обласкивает уздечку.       Минги отрывается на мгновение лишь для того, чтобы сплюнуть на ладонь и вновь вернуть её к светлым соскам, обласкивая ореолы — там, где Юнхо более чувствительный и отзывчивый. Рот опускается ниже по твёрдому стволу, но почти сразу же отпускает, не останавливая движение руки вверх-вниз ни на секунду.       — Ты слаб, Юнхо.       Были бы у Юнхо силы — он бы позорно расплакался.       — Ты слишком зазнался, Юнхо, — грубые слова проникают в самые лёгкие, выбивая задушенный воздух, будто у Юнхо и без этого не темнеет в глазах от возбуждения. Минги никогда так сильно не издевался над ним – физически, ментально, словесно. Юнхо не понимает, что ощущает — золотой середины посередине океана раздражения, отчаянья, злости, усталости не найти.       — Тебе нужно признать свою слабость.       Были бы у Юнхо силы — он бы точно кое-кому врезал, да вот только руки не слушаются до самых кончиков пальцев. Тонкие конечности безвольно разбросаны по кровати, будто все силы, кровь, телесные жидкости сосредоточились в эпицентре разрушительного удовольствия и боли одновременно.       — Твоя физиология не создана для контроля. Ты создан, чтобы распадаться в чужих руках, — лёгкое похлопывание по бедру предназначено для заземления, но омега лишь глубже падает в пружинистые пучины своего пространства, едва держась за рвущиеся ниточки реальности. — Ты был рождён для этого.       Юнхо задыхается пуще прежнего, не в силах даже в протестах слабо застонать. В горле застревают все горячие стоны, задушенные, лишённые смысла; обнажающие чувства и эмоции до гола, будто Юнхо и так не раздет до самого страждущего сердца.       — И я не только про себя, — Минги, не позволяя задуматься слишком сильно, сплёвывает скопившуюся вязь на языке на член, зажатый в тиски собственной ладони. — У тебя есть ещё три альфы, которые готовы помочь тебе. Которые любят тебя до дрожи. В последнее время ты стал их окончательно игнорировать. Или ты не доверяешь им свою слабость?       Юнхо выгибается в требовательных руках, когда Минги усиленнее сжимает алую головку, собственноручно выдавив пару капель мутной смазки. Гамма без задней мысли мажет по всей длине, подмечая, что Юнхо уже на той самой грани, когда держаться даже из последних сил получается с огромным трудом. И, честно говоря, Юнхо уже правда не в состоянии стараться.       Проверка выдержки в их стае когда-то стала занятной игрой, до которой изначально догадался Сан, однажды зажавший Уёна на самый долгий и томительных совместный вечер, а на следующий день омега весь изнылся от боли в паху от слишком долгого воздержания от оргазма. Сану понравилось слишком сильно. Разбалтывание такой интересной идеи каждому члену стаи было лишь делом времени (не больше одних суток).       Минги с Юнхо игрались бесчисленное количество раз — так, как они друг друга, не знал никто никого в стае. Юнхо цеплялся за сущность гаммы Минги всеми нитями души и тела, жаждя его двуликого внимания и всепоглощающего обожания, на которое способен лишь он один, а Минги слепо, но безошибочно тянулся к самому тёплому и мягкому запаху — свету — в своей жизни. Омега Юнхо для него — образец. Минги не раз желал, чтобы вторая половина его личности была хотя бы немного похожа на Юнхо.       Но его омеге было плохо. Ответственность и необходимость быть безоговорочно сильным, чтобы на тебя могла опереться главная пара стаи, давили на чужие плечи совершенно невыносимым грузом. Юнхо никогда не был готов к такой утомительной ноше. Минги мог практически воочию наблюдать, как хрупкие конечности омеги ломаются под моральной болью и виной. Которую испытывать не должен.       Но что, в итоге, делает Минги, как хорошая гамма и надёжный партнёр?       Доламывает.       Собственными руками.       Юнхо практически очаровательно задыхается, и Минги мог бы восхититься его выдержкой, но омега — наконец-то — проваливается в саб-спейс. Минги прекращает движения на крепко стоящем члене и хмурится, подняв взгляд, чтобы дотошно оценить состояние партнёра. Искривлённые до этого черты лица медленно разгладились, созданные до этого морщинки больше видны не были. Хаотично сжимающиеся до этого конечности лежат до пугающего безвольно, будто кукловоду надоело возиться со сломанной куклой и он бросил невидимые нити на произвол судьбы. Минги эти нити бережно коллекционирует и собирает дрожащую волю, чтобы починить.       И забрать эту куклу себе.       Словно изваянная греческим мастером статуя — лицо Юнхо прекрасно. И лишёно абсолютно любых эмоций. Переживаний. Это то, чего Минги добивался.       Но как же ему кошмарно страшно.       Минги снова, против собственной воли — будто не делал это тысячи, миллионы раз — оглядывает задушенное лаской и контролем тело под ним.       Маленький альфа внутри него скулит, будто виляя невидимым хвостом, ощущая всепоглощающее счастье. Гамма, не осознавая своих конечностей, положив руку на сердце, старается унять тяжело бьющийся орган жизни, отдающий в самую голову. Чувство страха сильно, но чувство возбуждение сильнее во много тысяч раз — омега нравится ему таким больше всего.       Омега, находящаяся в своём естественном состоянии.       Подчинения. Услужения. Покорности.       Минги подползает выше. Оглаживает ладонями бледное, хрупкое лицо, смотрящее на него также любовно, хоть и абсолютно безвольно.       — Хор... хорошо... — тихий шепот выходит с трудом; Юнхо совершенно не напрягает связки, не хочется, да и не можется особо. — Так хорошо...       — Вот оно как.       Минги делает пару глубоких вдохов, задерживая взгляд на чужом. Общение одними глазами — то, что они практикуют чаще всего, улавливая эмоции и интонации в моргании, расширении или сужении зрачка.       Другие скажут — магия.       Для них двоих — привычный ритуал.       Хоть и хрупкий донельзя.       Минги собирается с мыслями продолжить дело слишком долго — Юнхо начинает ёрзать, сгибать коленки, слегка подтягивая к себе. Он не привык касаться себя, когда процессом руководит кто-то другой — как ему и нравится до одури. Поэтому покорно ждёт, когда неумелый кукловод возьмёт себя в руки.       Рука возвращается на член, сжимает, возвращая в болезненную реальность возбуждения и жара. Тихий всхлип сверху не заставляет прекратить, Минги обводит напряжённой ладонью по периметру головки, в задумчивости задевая уздечку, что выбивает задушенный вздох. Минги замечает — чужое дыхание прерывается чаще, интервалы между тяжкими вдохами становятся всё меньше и меньше. Юнхо дышит шумно, хаотично сокращая мышцы живота, будто стараясь вжать их к самым костям. Минги часто замечает подобное поведение у омег на краю возбуждения — и ему всегда это безумно интересно.       Оставив стимулированный орган, Минги ждёт пару мгновений — чтобы привык. Юнхо не сразу реагирует на передышку, но вдруг шумно выдыхает и расслабляется, всё ещё бездумно пялясь в потолок. Влажная ладонь касается кончиками пальцев живота, а после мягко, но неумолимо жмёт.       Жалобный стон, выгибание в пояснице от такого невинного касаяния — Минги наблюдал это тысячи раз, но это всё равно остаётся захватывающим, первобытным зрелищем. На него это не действует так, как на омег. В их стае лу́чшими омежьими инстинктами обладает разве что Сонхва, но за Юнхо наблюдать более захватывающе.       Юнхо в своей омежьей слабости пробуждает смешанные первобытные инстинкты — защитить?... Или возбудиться?...       — Всё в порядке. Умница. Ты хорошо держишься, — тихий стон то ли просит остановиться, то продолжить. Минги решает, что это зелёный свет. — Потерпи ещё немного. Ты замечательный омега, Юнхо, я так счастлив, что у меня есть ты.       Минги возвращает ладонь на член, обдавая головку жарким дыханием и начиная быстрые, хаотичные движения, задерживая внимание на головке лишь иногда, чтобы не подтолкнуть Юнхо к краю слишком быстро.       Омега реагирует сильнее, чем пугает Минги до распахнутых глаз — перевозбуждение отдаёт в мозг. Юнхо поднимает руку, цепляясь ей где-то в районе гаммы, но не дотягиваясь до чего-то конкретного.       — Н-нет, нет, прошу, Ги, сжалься, — слабые пальцы отталкивают напористую кисть, которая не слушает истерические мольбы, не реагирует на узловатые кончики, пытающиеся прекратить пытку. — Я больше не могу, прошу, хватит мучить...       — Тш-ш... — тихий шёпот на грани слышимости, замедлившиеся действия на члене. — Постарайся ещё немного, побудь умницей.       Юнхо откровенно ноет — коленки подрагивают в возбуждении, поясница то выгибается, отрываясь от кровати, то снова грузно опускается. Омега не находит себе места — ни в собственной голове, ни в собственном теле. Всё кажется чужим и далёким. Только Минги, оставаясь в мутном поле зрения, остаётся до мурашек близко.       Второй рукой гамма ныряет ниже и опускает поражённый взгляд — он не помнит, когда в последний раз видел подобное.       — Ох, чёрт, — Минги внутри себя натурально чертыхается. — Блять. Пиздец, Ю.       Снова глянув на омегу, Минги понимает, что по-другому быть и не могло. Мутноватая влага, обильная и густая, испачкала бедра и немного задницу Юнхо, пока он весь изъёрзался на простынях из-за дискомфорта и перевозбуждения.       Разумеется, смазки, зачастую, довольно много — когда в стае стабильные и комфортные налаженные отношения с сексом, омеги могут выделять поражающее количество смазки даже вне течки, особенно на грани сильного, головокружительного возбуждения. Зависит от человека, это, разумеется, не правило, но иногда приятное облегчение и дополнение процесса. Но Юнхо ненавидит ощущение смазки или спермы на спине, поэтому, будь он чуть более в сознании, точно заявил бы Минги, что он олух и не уследил за этим.       — Извини, милый, я сейчас... только подожди секунду.       Простыни, конечно, специальные, которые легко отстирываются от любых следов страстной любви, но лежать на них от этого не сильно приятнее, поэтому Минги действует, в пару мгновений исправляясь: вытирает руки о грязную часть, после приподнимая Юнхо за подмышки и перенося на относительно чистую половину гнезда, а испачканную часть комкает, оставляя их в более тесном, однако доверительном пространстве. Они мальчики большие, но привыкшие ютиться на скромных поверхностях вдвоём. От этого любить даже хочется будто сильнее.       Омега безвольничает, но смотрит слегка более осознанно от смены пространства — улыбается пьяно, протягивая руки. Минги только сейчас осознаёт, как сильно хочет заласкать Юнхо губами — и только сейчас осознаёт, как эти самые губы за последние минуты несщадно искусал.       Сначала сталкиваются зубы — гамма двигается вверх слишком резко, будто дорывается до любимой терпкой сладости. С едва заметным винным привкусом, как Минги и обожает. Ладони любовно обхватывают припухлые, раскрасневшиеся от жара и духоты щёки – сверху в уголках глаз заметна даже поблёскивающая влага. Она делает Юнхо лишь притягательнее, ангельски выглядящим в глазах Минги. Зацеловать Юнхо хочется всего — от щёк, налившихся упругим цветом, словно сочные персики, до худых ног, которые омега упорно отказывается качать.       Хрупкость — визуальная — то, что делает Юнхо таким неземным, одновременно далёком и притягательным.       Ласка губами продолжается недолго, Юнхо снова пропускает миг, когда от его лица отрываются и спускаются вниз. Когда два настырных пальца проникают внутрь – неожиданно и игнорируя годами отточенную сигнальную систему – Юнхо ловит ртом воздух, резко согнув колени вновь, что гамма использует, чтобы удобнее расположиться между чужих ног. Второй рукой слегка отталкивая послушно раскрывшуюся конечность, а потом укладывает ладонь на острую коленку — поглаживает в успокаивающих ласках, что отзываются покалывающим током.       На плечо гаммы ложится широкая ладонь, прикладываются колоссальные усилия, чтобы поставить указательный палец на кончик. Минги замирает, слушает. Юнхо указательным пальцем обводит круг на чужом предплечии, останавливается, расслабляется. Зная, что знак считают за мгновение.       Состояние меняется, атмосфера утяжелается, душит, слегка давит на напряжённые лёгкие. Минги непринуждённо меняет их местами – Юнхо оказывается сидящим, точнее, полулежащим на гамме сверху, с закинутыми на шею руками. Это любимая поза омеги — когда его могут обнимать руками, прижимать к сильному телу, и одновременно трахать во всеобщее удовольствие. Кокон из страсти, трепетной любви и секса — самое желанное Юнхо сочетание.       Спрятанное в плече лицо теперь не подскажет о состоянии партнёра, но Минги привык – язык тела скажет ему даже больше. Как Юнхо прогнётся в пояснице, навстречу пальцам, как сам погрузит их глубже, выстонав жалобно на ухо. Как сместит таз ровно вправо и слегка вверх, так, чтобы самому добиться своего – касания в самом сладком месте. Как сам начнёт волнообразные движения бёдрами. Кажется, будто Минги ему вовсе не нужен, но удерживать Юнхо необходимо, и гамма чувствует это, когда руки, скрещенные на его спине, издают странные звуки, а сам Юнхо тихо всхлипывает.       — Нельзя.       Жалобный всхлип должен вызвать сочувствие, но Минги строг.       — Я сейчас свяжу твои руки, если не прекратишь их царапать, — Юнхо затихает. — Положи мне их на плечи, если так сильно хочется. Но лучше потерпи.       Четыре требовательных пальца врываются грубо и быстро, явно желая подтолкнуть к краю как можно скорее, чтобы выбить из Юнхо последние существующие огоньки сил. Их, честно говоря, не осталось — тело ощущается одновременно ватным и подозрительно тяжёлым, совершенно чужим и бесконтрольным. Юнхо это чувство ненавидит — как танцору, ему необходим контроль нам своим телом абсолютный. Но, лишаясь его, Юнхо чувствует странную смесь. Благодарности. Страха. Облегчения. Минги это прекрасно знает и понимает.       Вспотевшее тело на коленях ощущается спасительно, Минги притягивает жалобно постанывающего Юнхо к своей шее, позволяя насытиться винным запахом сполна, пока гамма возбуждён и пахнет так вкусно, что можно натурально опьянеть. Что Юнхо с удовольствием делает — цепляется за плечи совершенно послушно, дышит шумно, пуская табуны мурашек и подмахивая бёдрами навстречу губительным движениям. Смазка хлюпает, но слышит это лишь Минги — Юнхо чувствует себя так, будто чувствует слишком много, но не слышит ничего.       Зрение совсем мутнеет, когда Юнхо закидывает голову и издаёт высокие, срывающиеся писки, заканчивая долго в руку Минги, которой он помогает в достижении головокружительного оргазма. Несколько десятков дополнительных секунд, чтобы выжать из Юнхо остатки усталости вперемешку с удовольствием, которое стало уже болезненным от долгой отсрочки оргазма. Но Минги своего добился.       Эйфория проходит медленно, выскальзывает из выдохшегося тела с течением долгих минут, которые сопровождаются лишь тяжёлым дыханием и ленивыми поглаживаниями влажной кожи. Минги даёт Юнхо такое необходимое сейчас время прийти в себя, совершенно позабыв о собственном удовольствии — было, честно говоря, совершенно не до этого. Поэтому, увидя, что омега, кажется, задремал, Минги медленно выбирается из-под ослабшей туши, укладывая в гнезде и убегая в душевую. Ему хватает лишь пары одиноких, но спасительных минут, чтобы достичь своего удовольствия. Капли воды на теле остужают пыл и жар, возвращая в сознание и доводя до осознания — Юнхо действительно провалился с ним в саб-спейс. Минги правда думал, что план Хонджуна, который он скромно предложил в ответ на переживания гаммы, не сработает, но...       Минги даёт себе пару лишних минут — замирает перед собственным отражением, водой вычёсывает пот в волосах, охлаждая голову и возвращая себе способность здраво мыслить. Он сам раскраснелся до жути, да и только что понял, что дышал всё время с трудом — надушнили они, конечно, знатно. И собственный винный запах не делает ситуацию лучше. Так что отметка о проветривании гнезда заседает в голове, но улетучивается сразу же, как Минги выходит из душа, проигнорировав полотенца, бельё и подобное.       Юнхо в постели. Дрожит. Одеяло, накинутое ранее, сбилось, оголяя подогнутые к груди ноги. Омега привычным образом обхватил ладонью лодыжку, бессознательно стараясь себя заземлить, что получается из рук вон плохо. Тяжёлое дыхание, капельки пота, выступившие на лбу — саб-дроп не заставил себя ждать.       Окно оказывается открытым за доли секунды, одеяло откидывается в сторону, но остаётся рядом. Минги пишет Хонджуну, не заставляя капитана переживать.

23:54

      «Все окей»       «Получилось»       «Но Юнхо в дропе»       «Я позабочусь о нём»       «Останемся в гнезде»       Когда свежий воздух позволяет дышать полной грудью, Минги оставляет окно лишь слегка приоткрытым. Забравшись в гнездо, гамма глубоко дышит: развернуть Юнхо на спину несложно, но омега на него почти не реагирует. Ладонь к сердцу, повторить, второй рукой обхватить за щёку — Юнхо прикладывает усилие, чтобы взглянуть Минги в глаза.       — Глубокий вдох, глубокий выдох. Дыши со мной. Умница, у тебя получается.       Вдох, выдох. Прийти в себя после приступа тревоги. Минги в этом — мастер. К сожалению или к счастью.       Слезящиеся глаза наконец проливают прошенные слёзы, и Юнхо прикрывает уставшие веки, отпуская. Всё. И принимая. Всё.       Принимая заботу, для которой он создан. Принимая подчинение, для которого он рождён. Принимая, что слабость — это часть его сущности, часть, необходимая, чтобы он мог жить полноценной, счастливой жизнью, чувствуя себя комфортно со своим собственным «я».       Пара полотенец, по воле случая оказавшиеся в сплетённом гнезде, в ловких руках обтирают изнемождённую тушу, не оставляя грязных следов, очищая от глупых мыслей и тревог, унося беспокойство. Оставляя чистоту – внутри и снаружи.       Пустота окутывает, прижимается второй кожей, залезая в ямки, впадинки и крошечные шрамики. Юнхо на автомате приоткрывает рот, позволяя Минги влить в себя немного тёплой воды. Позволяет повторить так несколько раз, небольшими порциями.       Гамма вылезает из гнезда для последнего дела — в холодильнике находит привычные блюда, которые не нужно готовить. На тарелку раскладывает кусочки питательного и одновременно лёгкого кимпаба, немного греет, чтобы не нервировать организм омеги холодной едой. Тарелку оставляет на тумбочке, сам залезает обратно — и больше гнездо за ночь не покидает.       Юнхо с удовольствием кутается в объятия — которые сегодня его душу исцарапали, но неизменно спасли. Он знал, что с Минги всегда так. Было и будет так.