Поговори со мной.

      Это было солнечное утро. Настолько солнечное и теплое, что Винсент почти забыл, что на календаре глубокая осень. Обычно, в такое время от стен тянет сыростью, а окна заливает дождь. Винсент расценил это, как добрый знак. Где-то внутри, еще саднила вчерашняя ссора из-за какой-то мелочи, о которой он уже сам не помнит, но сегодня он твердо решил всё загладить. Он начал утро с примирения, еще даже не умывшись толком.       На кухне, он, напевая себе под нос бессвязный мотив, крутился между плитой и кофейником. Готовил на двоих. Для себя — обычную яичницу, которую, торопясь пересолил, и она предательски подгорела по краям. Для Аластора — тосты, ровно той румяности, которую тот любил, и кофе, сваренный по всем правилам, которые, честно признаться, Винсент очень долго запоминал для того, чтобы радовать любимого.       Винсент старался.       Он красиво сервировал поднос салфеткой в мелкую клетку, тарелкой для тостов, кружкой с отколотым краем (Аластор почему-то любил именно эту, называя ее «своей счастливой»). На часах почти девять. Выходной. Весь день впереди, и он будет хорошим, Винсент себе это пообещал.       Столовую заполнял свет. Солнечные лучи резали комнату золотыми полосами, и в этом свете было что-то торжественное. Аластор сидел в своем любимом кресле у окна. Он был укутан в толстый, вязаный плед. Поза его, казалась воплощением усталости и капризного уюта. Голова чуть отвернута к окну, словно он глубоко задумался, глядя на пустую улицу.       Винсент поставил поднос на столик рядом с креслом, стараясь греметь как можно тише. Сам сел напротив, на диван, поставив свою горелую яичницу прямо на колени. И стал ждать.       Прошло пять минут. Кофе и тосты начали остывать. А Аластор не шевелился. Даже ресницы не дрогнули. Он все так же глядел в окно, где за стеклом колыхалась голая ветка клена.       Еще десять минут. Тишина стала почти осязаемой и тяжелой, как та ватная духота, что стояла в комнате. Винсент поймал себя на том, что старается дышать в такт неслышимому дыханию Аластора. Спит что ли, с открытыми глазами? С ним такое бывало, когда он сильно уставал.       Винсент кашлянул.       — Ну же, Ал, хватит дуться, — его голос прозвучал громче, чем он хотел. Немного обиженно, немного суетливо. — Я знаю, что вчера был не прав. Я извиняюсь. Это было глупо. Но это не повод игнорировать меня, правда?       Аластор не ответил. Его профиль на фоне окна оставался неподвижен, как вырезанный из бумаги.       Винсент подался вперед, поставив тарелку на пол.       — И еда, над которой я вообще-то очень старался, ни в чем не виновата, — добавил он немного капризно, подражая его воображаемому тону. — Если так хочется быть вредным, то хотя бы поешь. Ты и так исхудал в последнее время.       Он смотрел на застывшую под пледом фигуру. На острые линии скул, на тени под глазами. Сердце кольнуло нежностью, пополам с виной. Довел. Довела его эта ссора до такого состояния. Нельзя ему так нервничать.       Минуты тянулись, как капли густого сиропа. Винсент очень расстроенно, быстро, почти не жуя, съел свою остывшую яичницу. Вкуса не почувствовал. Потом встал, забрал поднос с нетронутыми тостами и сутулясь, ушел на кухню убираться. Настроение было испорчено. В проеме двери он обернулся.       — Я буду на кухне. Если надумаешь поговорить, я жду. И не заставляй меня есть твои тосты. Они правда вкусные, я старался.       Аластор все так же молча смотрел в окно. Винсент чуть грустно улыбнулся, и вышел из комнаты. А жаль. Ведь утро так хорошо начиналось.

***

      Несколько часов пролетели незаметно, растворённые в монотонной работе. Винсент выдраил кухню до блеска. Пол теперь сиял влажной чистотой, а в воздухе висел запах мыла и хлорки. Но это не помогло. Злость на самого себя никуда не делась, только забилась поглубже, свернулась тяжёлым комком в животе. Он сжимал губы, тер щёку, смотрел на свои руки в перчатках, и всё думал. Надо было куда-то выплеснуть это паршивое чувство, пока оно не переросло в раздражение уже на Аластора. А этого допустить было нельзя. Один крик — и весь хрупкий мостик к примирению рухнет.       Решение пришло простое – поход в магазин. Винсент накинул пальто, схватил сумку, и почти выбежав, выскочил на дверь. Улица встретила его всё тем же обманчивым теплом поздней осени. Воздух был влажен, и по-своему приятен, пах прелой листвой и дымом чьей-то печи. Редкое солнце всё ещё пробивалось сквозь голые ветви, и это немного успокаивало. Винсент шёл быстро, почти не разбирая дороги, а в голове крутились обрывки будущих фраз, новые извинения, планы, как растопить эту дурацкую обиду. Может купить ему его любимых яблок? Или тех сливочных конфет, из-за которых он всегда чуть улыбался уголком губ? Он брёл от прилавка к прилавку, рассеянно рассматривая товары, споря сам с собой. Продавец за кассой сказал что-то о погоде, Винсент кивнул, но не услышал. Он слишком глубоко ушёл в себя.       Домой он вернулся, когда солнце уже сдвинулось в сторону обеда. Время действительно пролетело быстрее, чем он думал. В прихожей он скинул пальто, не глядя, и сразу прошёл на кухню разбирать покупки. Руки двигались на автомате. Крупа — в ящик, овощи — в корзину, хлеб — на доску. И только разложив последний свёрток, он вдруг заметил.       Тарелка, на которой ещё утром одиноко лежали тосты, была пуста.       Ни крошки. Только масляный след на керамике. Будь Винсент собакой, у него бы сейчас яростно завилял хвост, сбивая всё вокруг. Сердце подпрыгнуло к горлу, горячее и лёгкое. Поел. Он поел!       Он сорвался с места, почти побежал в гостиную, одёргивая себя на полпути. Нужно быть спокойнее. Аластор оказался там же, в своём кресле у окна. Те же солнечные лучи, теперь уже мягче ложились на вязаный плед, рисуя тёплые узоры. Винсент, всё ещё тяжело дыша после быстрой ходьбы, почти рухнул на колени рядом с подлокотником. Медленно, стараясь не шуметь, он положил подбородок на самый край, чувствуя, как пахнет от пледа шерстью. Он снизу-вверх заглянул в лицо Ала, стараясь поймать его взгляд. И затараторил шёпотом, но таким горячим и сбивчивым, что слова почти налетали друг на друга.       — Ал, ты всё-таки поел. Боже, какое счастье. Скажи же, тосты вкусные получились, да? Я так старался, они просто не могли получиться плохо. Я масло топил, чтобы хорошо впиталось, и следил чтобы корочка хрустела. Прямо, как ты любишь. Ну, скажи?       Винсент готов был поклясться, что увидел это. Конечно, он был слишком взволнован, слишком погружён в собственный монолог, и тени от окна могли сыграть злую шутку, но ему показалось, что Аластор то ли легко кивнул, то ли, чего уж больше, пытался сдерживать тихий смех. Где-то в уголке его губ почудилось то самое выражение, которое Винсент знал наизусть — «Ох, какой же ты дурак». От этой мысли, у Винсента сердце почти пропустило удар. А потом с плеч, словно сбросили мешок с камнями, спал огромный груз. Он даже выпрямился чуть свободнее, всё ещё стоя на коленях.       — Ха-ха, ну скажи же, — почти простонал он, улыбаясь широко и глупо. — Я же вижу, что тебе смешно. Неужели меня простят, если принести извинения стоя на коленях? Или что тебя так веселит? Ну же, Ал.       Пауза. Винсент жадно вглядывался в его лицо, ища намёк на ответ, на тёплый блеск в глазах. Но ответом была лишь тишина и неподвижность. Настроение чуть качнулось. «Дурак. Я всё испортил» мелькнуло тревожной искрой в голове. Эта шутка, наверное, была лишней. Аластор никогда не любил, когда Винсент слишком много ёрничал во время ссоры. Наверное у Ала просто улучшилось настроение после еды, не более. А это значит — он ещё не прощён. Винсент тут же сменил тон на более мягкий, примирительный.       — Ладно, ладно. Но в любом случае, ты так вредничал, а в итоге что… — он не удержался от лёгкого подкола, но тут же осёк себя, поймав собственное отражение в оконном стекле. — Всё, я понял, молчу. Пойду лучше готовить обед. Хотя… Для обеда уже поздно. Ты голоден? Боже, неужели я так много времени провёл в магазине, какой ужас.       Винсент легонько хлопнул себя по лбу. Он говорил и говорил, слова лились сплошным потоком, вязли в тишине комнаты. Он заставил себя подняться с колен. Тело затекло, в ногах покалывали мурашки.       — Ох, опять я болтаю. Ладно, извини. Отдыхай. Я молчу.       Он приложил палец к губам в шутливом жесте и сутулясь, попятился к двери. В последнем взгляде перед уходом на кухню, он видел всё ту же картину. Аластор, укутанный в плед, неподвижно наблюдал за тем, как за окном ветер треплет голые ветви клёна. Спокойный. Умиротворённый. Наконец-то, хоть немного не сердитый.

***

      Спустя несколько дней, ничего не изменилось. Вообще ничего. Аластор всё так же молчал, и тишина в доме стала почти осязаемой. Винсент, перепробовал кажется всё. Извинения на все лады, от шёпота на ухо, до почти театральных монологов. Любимые блюда, он готовил их одно за другим пока кухня не начала напоминать ресторан. Он даже пытался злиться, хлопать дверьми, демонстративно греметь посудой, бесполезно. Никакой реакции.       В конце концов он, если можно так выразиться, смирился. Не сдался нет, точно нет. Просто принял правила игры. Аластор молчит — значит Винсент будет рядом, без слов. Будет просто заботиться, окружать его таким слоем тепла и внимания, чтобы никакие слова уже не понадобились.       Вечер вторника опустился на дом мягко. За окнами давно стемнело и осенняя сырость рисовала на стёклах туманные разводы. Но внутри было тепло. В спальне горела только одна лампа, что стояла на тумбочке у кровати. Абажур из плотной ткани красиво рассеивал свет, и комната тонула в медовом полумраке. Тени от мебели лежали длинные и спокойные, почти ласковые. Где-то в углу мерно тикали часы. Пахло деревом старой мебели и теплом нагретой лампочки.       Винсент сидел прямо на полу, возле кровати, поджав ноги. Поза была неудобная, спина затекала, но он не замечал, а точнее упорно игнорировал. День был ужасный, один из тех когда каждая минута тянется резиной, а все вокруг будто сговариваются выпить из тебя всю кровь. Он пришёл домой, скинул ботинки в прихожей, умылся ледяной водой и почти сразу пошел туда, где Аластор со всей возможной заботой уложен в кровать. Винсент сам взбивал подушки, сам подоткнул одеяло, сам поправил прядь волос так, чтобы она не лезла в глаза. Аластор лежал на спине укрытый по грудь. Одеяло едва заметно поднималось и опускалось.       И Винсент сидя на полу, рассказывал ему все подряд. Голос его звучал уставшим, но живым. Слова текли неторопливо, заполняя собой тишину. О рабочем дне, таком дурацком и бестолковом. О новом стажёре, который будто не знает, с какой стороны брать трубку телефона, и вечно всё путает. О том, какое невкусное кофе он сегодня пил, в какой-то забегаловке на обеденном перерыве, горькое, и про, видимо пережжённое пойло, которое он мужественно допил до дна, хотя хотелось выплюнуть.       Внезапно его взгляд зацепился за лицо Аластора. Он осёкся на полуслове, так и не закончив предложение и замер. Свет лампы мягко ложился на скулы, скользил по линии носа, по расслабленным губам. И Винсент улыбнулся, так мягко, с такой щемящей нежностью, что казалось сам воздух в комнате стал чуть теплее. Его лицо разгладилось, усталость отступила куда-то на задний план.       — Я уже думал и успел поверить в то, что ты начал спать с открытыми глазами, — произнёс он тихо, почти мурлыкающе. В голосе не было ни капли укора, только безграничная нежность и лёгкая, едва уловимая насмешка над самим собой. — А ты как оказывается просто игнорируешь меня с идеальной актёрской игрой. Тебе не надоело играться?       Он наклонился чуть ближе, оперевшись локтем на край матраса. Движения были медленными, плавными, явно уставшим. Он заглянул в любимые карие глаза и свет лампы отразился в них, двумя крошечными тёплыми искорками.       — Ну давай, моргни ещё раз. Чтобы я убедился, что ты слушаешь. Я не отстану, если что.       В комнате стало совсем тихо. Часы в углу мерно отбивали секунды. Свет от лампы мягко дрожал, если присмотреться (наверное, просто колебания электричества). Винсент ждал затаив дыхание, всё ещё улыбаясь. Он просто ждал, как ждут редкого подарка ради которого не страшно просидеть и до утра.       И вдруг он увидел, или ему уже казалось, как веки Аластора дрогнули. Почти незаметно. Так тихо и слабо, словно он намеренно старался не подавать виду, но всё-таки сдался. Как если бы он изо всех сил сдерживал моргание и проиграл сам себе. Винсента это рассмешило.       — Ха-ах, какой же ты вредина, — прошептал он, качая головой. Улыбка стала ещё шире, ещё мягче. — Ну ладно. Спасибо. Этого вполне достаточно. Можешь дальше дуться.       Он поднялся с пола. Колени хрустнули, напоминая, что он сидел так слишком долго, но ему было всё равно. Винсент вышел из спальни, стараясь идти тихо, и отправился на кухню заваривать чай. В прихожей было темно, только узкая полоска света из спальни ложилась на пол. На кухне он включил только маленькую лампу над плитой, не желая разрушать вечерний полумрак ярким светом. Заварил две кружки, одну — для себя, вторую — для Аластора. Вернувшись, поставил ее на тумбочку возле Ала. А свою оставил в руках.       Он снова сел на пол на то же место, скрестив ноги. Свою кружку он обхватил обеими руками и, помолчав ещё немного, продолжил рассказ. Теперь уже тише и спокойнее, почти шёпотом. О том, что забыл перчатки на работе. О том, что видел в небе странную одинокую птицу. О том, что скучал по этому самому чаю весь день. Вот так спокойно закончился этот вечер.