Шансоньетка

      Через три часа встретились на вокзале. Было уже по-осеннему холодно. Вокзал гудел, дышал, ворочался. Галдели мешочники с узлами, плакали дети, надсадно орал паровоз, обдавая перрон клубами белого пара.       Я стоял у своего вагона со свежевыкрашенными вензелями «ЮВЖД». Он стоял рядом в светлом пальто, держал потёртый саквояж с проржавевшей застёжкой. Беспризорные завитки были острижены и уложены под кепку. Он теперь выглядел серьёзнее и старше, но глаза под козырьком были те же — голубые, как майское небо над Доном.       — Слушай сюда внимательно, — говорил я, держа его за плечи. — Это важнее всех твоих ресторанов. Деньгами не бросайся, в дело пускай, да потихоньку. Саквояжик твой что, с двойным дном?       — Разумеется, ты шо.       — Вощёной бумагой заложил, чтоб не шуршали?       — Чулками обернул.       — Добро. В дороге тихо будь, не приставай ни к кому, не пьянствуй, шуры-муры не води. В Москву приедешь, снимешь комнату — не в центре, а где-нибудь в Марьиной Роще, где прописка попроще и соседи не лезут. В банк не носи, дурак: спросят про патент, начнут копать — и кончится твой Жозеф Задонский, не начавшись. Половину зашей в подкладку пальто, остальное держи в чулке под половицей. И главное — не свети купюры на людях. Заплатить за чай — приготовь мелочь отдельно. Понял?       — Так я ж не дурак.       До отправления оставалось минут десять. Он должен был уйти на свою платформу, но не уходил. Стоял рядом и теребил в пальцах папиросу, которую так и не закурил.       — Ну чего ты мнёшься, как девица? — сказал я. — Билет при тебе. Бабки при тебе. Посадку объявили — топай. Не отсвечивай.       Он кивнул. И ни с места.       — Слухай, — сказал он вдруг. И замолчал.       — Что?       — Так. Глупость одна.       — Ну валяй свою глупость, раз начал.       Он дёрнул щекой, потом выпалил скороговоркой:       — А поехали вместе.       Я молчал, не зная, куда деться. В груди что-то болезненно сжалось. Потом спросил:       — Куда вместе-то?       — Ну… к морю. Ты ж сам балакал — тепло. Я тоже тепло люблю. — Он тараторил, боялся, видно, что перебью. — На кой ляд мне та Москва сдалась? Там снега по пояс, суета одна, и вообще… чужое всё. А у моря — тихо. Благодать. Помнишь, как на Дону тогда сидели? Вот так бы и жили.       — Ты ж в Москву всю жизнь мечтал. Ложа в Большом, девки в «Яре». Хересу орать.       — Передумал. — Он дёрнул плечом. — Не нужна мне та Москва.       Я покачал головой. В горле першило.       — Нельзя вместе. Двоих ищут в два раза резвей. Один растворился — и концы в воду. Двое — это связь, ниточка. Один билет купил, второй папиросы взял; один длинный, второй с белобрысой башкой; один в тёмном, второй в светлом пальтеце. Нас спишут на первой же станции, понял?       — Так можно же…       — А главное — двое вместе не живут долго. Проверено. — Я говорил жёстко, но голос уже садился. — Рано или поздно пойдёт делёжка, ревность, сдаст один другого. Я до этого доживать не хочу. Понимаешь, нет?       — Я б тебя не сдал ни в жисть.       — Не дури. При бабках ты, жизнь новая. Забудь Ростов. Забудь, как меня звать-величать. Так надо.       Он смотрел на меня и молчал. А потом у него задрожали губы — отчаянной крупной дрожью, которая бывает, когда внутри всё рухнуло, а снаружи ещё цело.       — Ладно, — сказал он тихо. — Бывай здоров. Счастья тебе, и… Пока.       Голос его скрипел, ломался. Меня самого обдало душной волной. Я по-медвежьи притянул его к себе. Прижал. Он всхлипнул мне в плечо. От кепки его приторно пахло парикмахерским бриолином, а от ворота пальто — банным мылом. Я зажмурил глаза, в них стало горячо-горячо и больно, и тут же я его отпустил.       — Всё… — сказал я севшим голосом. — Вали давай.       Он отступил на шаг. Провёл по лицу ладонью — размазал слёзы по щеке. Кивнул, теперь уже собранно.       — Спасиб тебе.       — Иди, Жози.       — Я тебя сыщу как-нибудь.       — Не надо. — Я помолчал. — Но если сыщешь — прятаться не стану.       Он развернулся и пошёл. Я сунул руку в карман, нащупал портсигар и, не давая себе времени передумать, крикнул:       — Жози! Стой.       Он обернулся. Я подбежал к нему:       — Держи, гангстер. На память. Не теряй.       Он взял портсигар. Погладил большим пальцем царапины на крышке. Поднял на меня глаза.       — Ты ж говорил… за него…       — Говорил. А теперь дарю. Удачи, коммерсант.       Он ещё коротко кивнул на прощание и пошёл. Пальто моталось на нём, чуть великоватое в плечах, а походка была лёгкая, быстрая — он всегда ходил так, будто спешил куда-то, где его ждали. Я смотрел, пока он не скрылся в толпе у билетных касс: мелькнуло светлое пятно, потом другое, потом сплошной поток чужих голов. Я залез в вагон, сел на жёсткую лавку у окна. Поезд дёрнулся, лязгнул сцепкой, поплыл перрон с фонарями, лоточницами и одиноким милиционером у газетного киоска. И только тогда я понял, что всё моё лицо мокрое от слёз. Я не вытирал их. Сидел и смотрел в темноту за окном, пока там пробегали степи, телеграфные столбы, редкие огоньки полустанков.       В горле стоял ком, который я не мог ни сглотнуть, ни выплюнуть. Я давился этой горечью — и так уже плевать мне было и на море, и на деньги, и на хрипоту в лёгких, что собиралась там всю дорогу и после мучила меня до зимы. А вместе с хрипотой мучила и сама горечь. В Крыму она накатывала часто, раз за разом, волнами, как прибой. Октябрь в Новороссийске выдался сухой и солнечный — чистое лето, только без духоты. Фрукты, вино, красивые моряки в обтягивающем клёше, охочие до мужеложества, — а я сидел на скамейке против моря, замотанный по самые глаза в серый вязаный шарф, хрипел до одури, сплёвывая то и дело мокроту с железным привкусом, и только и думал что о том, как мы прощались там, на перроне. Вспоминал его мокрые глазёнки, саквояж этот облезлый, пальтишко — и думал: дурак. Зачем отпустил. Зачем не согласился.       Потом стихло — как всё стихает, если долго ждать. И я зажил, как прежде. Всё-таки славное было времечко — нэп. Тогда человеку с головой и руками всегда находилось дело. Не то что теперь. Теперь никакого дела для людей не осталось, осталась работа для мужиков — ярмо тянуть да пайку получать. Я вот лежу, гляжу в темноту и думаю: где-то он сейчас, мой Жози. Может, сидит, как мы с тобой. Вся страна сейчас сидит, лапуля. Вся страна — один большой лагерь, только колючей проволоки не надо: сами сторожа, сами конвой, сами себе срок мотаем.       — И что же? Вы с этим мазуриком больше не виделись?       Я повернул голову. Сокамерник мой, молодой ещё, из раскулаченных, грыз кончик карандаша. Глаза — голодные до чужой жизни и чужой беды. Я вздохнул, достал папиросу, размял.       — Ох, ладно. Не хотел тебе рассказывать, но раз спросил — слушай, чего уж там стесняться. Может, на пользу пойдёт…       …Это был уже закат нэпа, и в Москву меня занесло случаем. Один человек из Новороссийска предложил сделку: перепродажа партии конфискованного табака через подставную артель. Дело было мутное, требовало личной встречи с покупателем, и я согласился — не столько ради денег, сколько потому, что зима на юге выдалась слякотной, гнилой, а в Москве обещали мороз и солнце. Люблю такую погоду — ясную, звонкую, когда снег скрипит под ногами, а небо синее, как на иконе.       Встречу назначили в «Астории» на Тверской. Ресторан шумный, но приличный: пальмы в кадках, цыганский хор по четвергам, куплетисты по субботам, публика разношёрстная — от нэпманов с бритыми задами до совслужащих с портфелями. Я сидел с двумя покупателями — оба в шёлковых галстучках, оба нервничали, оба врали напропалую. Я слушал их вполуха и разглядывал зал.       За соседним столиком, наискосок, сидела пара.       Девица была красива. Она светилась той редкой, спокойной красотой, на которую я, при всём моём равнодушии к женскому полу, засмотрелся: нос с горбинкой, пухлые губы, брови вразлёт — лицо как с картины. Вид по моде: стриженные под мальчика русые волосы, гладко уложенные, светлое платье с глухим воротом — скромное, но дорогого кроя. И такая милая: не курит, не кокетничает, говорит тихо и улыбается. Её спутник сидел ко мне спиной. Я видел только затылок — светлые волосы, зализанные бриолином, край уха и плечо в хорошем сукне. Он курил, откинувшись на стуле, говорил — она смеялась. Рисовал в воздухе что-то длинными пальцами, на мизинце поблёскивало кольцо. Я машинально отметил: костюм сшит на заказ, манжеты выглядывают ровно на полдюйма, запонки серебряные. При деньгах, при вкусе. И при хорошем портном.       И тут он обернулся — через плечо, бросить взгляд на сцену, где настраивали контрабас.       Сначала я не понял. Просто лицо показалось знакомым — и тут же исчезло, потому что он отвернулся обратно к девушке. Я отпил из рюмки, продолжая слушать своих галстучков. А потом вдруг похолодел.       Жози?       Нет. Не Жози. У Жози было другое лицо — острее, что ли, злее, а у этого — спокойное, с лёгкой скукой в уголках рта. Но когда он снова повернул голову — теперь уже ища официанта, — у меня внутри что-то щёлкнуло. Он. Точно он. Просто повзрослел. Жизнь перелицевала его, смыла налёт уличной шпаны, и теперь он выглядел так, будто родился в этой «Астории» за столиком у окна.       Он меня тоже заметил. Сначала скользнул небрежно взглядом, потом замер, прищурился. Я поднял два пальца, обозначил: вижу. Он кивнул. И отвернулся обратно к девушке. А я усмехнулся в приклеенные усы и покачал головой: ай да сукин сын.       Через несколько минут он поднялся и подошёл к нашему столику. Лёгкой, изящной походочкой, которую я помнил по Ростову.       — Ой, ну шо за гражданин тут сидит, — сказал он, остановившись у моего стула. — Не ожидал. Какими судьбами?       Я извинился перед галстучками, мы с ним отошли к колонне, где было чуть тише.       — Проездом, — сказал я. — А ты, смотрю, москвич теперь.       — А то.       — Ну, с кем не бывает. Мои поздравления.       — Благодарствую. — Он слегка наклонил голову. — Ты? Всё там же? У моря?       — У моря.       — Тепло?       — Тепло.       Пауза. Он глянул через плечо на свой столик. Девушка сидела к нам вполоборота, перелистывала меню. Ждала. Что-то во мне неприятно кольнуло — какая-то глухая тоска.       — Милашка, — сказал я. — Студентка?       — На врача учится. Второй курс.       — Давно с ней?       — Полгода. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я женюсь. Она согласилась.       Я кивнул: ладно, думаю, выплыл — и слава Богу. Он ждал какой-то реакции. Может, удивления. Может, насмешки. Я не дал ни того, ни другого, только всё разглядывал его.       — Значит, с баблом порядок, — сказал я.       — С этим всё нормально. — Он вдруг оживился, в глазах у него заискрило. — Слухай, а ты завтра как? Ты надолго в Москве-то?       — Как пойдёт.       — Давай встретимся по-человечески, а? Я тебе конфет куплю, шампанского хорошего — не эту кислятину, шо тут подают, а настоящего, французского. Ананасов возьмём, Рождество всё-таки — отметим, мы ж сто лет не видались! Тут на Патриарших каток заливают, я там с невестой катался — красотища, фонари, музыка играет.       — Да я кататься не умею.       — А я умею, шо ли? — Он рассыпчато засмеялся. — Третьего дня катались, смеху было, я ж на льду как корова, чуть башку не раскроил. Она меня под руки держала, а я ногами сучил, как таракан перевёрнутый. Пойдём, а? Будем вдвоём как две коровы. Посмеёмся хоть.       Я смотрел на него и не мог сдержать улыбки. Она сама лезла на лицо, помимо воли.       — А отчего нет, пошли. Как тебя хоть звать-то сейчас? Жозеф Иванов?       — Та можно Ваней. — Он помялся. Потом вдруг наклонился чуть ближе и понизил голос: — Слухай… Тут такая глупость нарисовалась. Такая подлость… Та мне даже самому смешно, шо оно так именно сегодня случилось. Веришь, нет?       Внутри у меня дрогнуло.       — Излагай.       — По дороге в ресторан у меня свистнули бумажник.       Я молчал.       — Я только сейчас заметил, когда заказ сделали. А она заказала много — думала, шо у меня всё как обычно. Она ж не знает… — Он вдруг запнулся, подбирая слова. — Не хочу перед ней выглядеть идиотом. Может, отстегнёшь немного? Я отдам. Ты же знаешь, я своих не кидаю. Ты ж добрый человек, я тебе по гроб жизни обязан, занесу на неделе. Та шо там, я завтра занесу вместе с конфетами.       Я смотрел в его глаза: в них горел искренний, неподдельный стыд.       — У тебя бумажник срезали? — спросил я медленно. — У тебя?       — А шо такого?       — Да не шо. Ты всю жизнь тёрся среди урок, а теперь втираешь мне, что подставился щипачу.       Он вспыхнул. Желваки заиграли под гладкой кожей — я помнил это движение, помнил, как оно предвещало вспышку.       — Допустим, — сказал он жёстче. — Допустим, втираю. Но деньги правда нужны. Мало ли шо у людей бывает. Ты этого понять не можешь?       — Я-то могу. Я другого не понимаю… Ты расскажи-ка лучше, лапуля, чем ты тут живёшь. Чем промышляешь?       — В кино снимаюсь. — Он улыбнулся, насмешливо и нагло, но в этой наглости было что-то надломленное. — Шо, не веришь? Так, давай закругляться, меня дама ждёт. Одолжишь или нет?       Я осмотрел его ещё раз, с ног до головы, медленно, пристально: его болезненно-наглую ухмылку, его дорогой костюм, запонки с чужой монограммой — и уже всё-всё внутри себя понял.       — Туфли-то не жмут, шансоньетка? — Я невесело усмехнулся. — Я же тебя в губы целовал. В губы, Ваня. А ты…       — Кончай базар. Дашь или нет?       Я помолчал. Потом медленно сказал:       — Я в долг не даю. Сам знаешь.       — Знаю. — Он скривился, но не ушёл. Стоял, смотрел на меня, со странной смесью на лице — вызов, мольба, отчаяние.       — Отработай.       Он распахнул глаза. И в них мелькнуло: «Вот так, значит?»       — Как?       — Как умеешь.       Он стиснул челюсти.       — Шо, прямо сейчас?       — Прямо сейчас. Прогуляемся до толчка. Управишься за пять минут. Вернёшься с червонцем, нальёшь ей шампанского, купишь эклеров. И ей будет приятно. И мне — возможно.       Он стоял и смотрел на меня. Лицо у него было побледневшее, губы сжаты в нитку. Но в глазах — я видел — уже шёл расчёт.       — Лады, — сказал он. — Я сейчас.       Он отошёл к столику. Наклонился к девушке и что-то сказал, легко, с улыбкой, коснувшись её руки. Она тоже улыбнулась и кивнула. Мы двинулись к выходу из зала.       — Что наплёл ей? — спросил я, не глядя на него.       — Та, мол, встретил старого товарища по аэроклубу. Нужно обсудить одно дельце на два слова.       — Как ей повезло с женихом, — хмыкнул я. — Красавец, коммерсант, ещё и авиатор.       — Иди к чёрту.       Мы зашли в уборную. В узкую кафельную кабинку с запахом хлорки и мочи. Где-то капала вода из крана — монотонно, как метроном.       — Ну, — сказал я, расстёгивая брюки, — давай. Покажи, что московская жизнь тебя не испортила.       Его губы дёрнулись, но он не произнёс ни звука. Опустился на корточки, открыл рот, закрыл глаза. Я положил руку ему на затылок — волосы были всё те же, мягкие, тонкие, только теперь зализанные и пахли сладко, — и смотрел сверху вниз, на его зажмуренные веки, на прозрачную жилку на виске, и думал: зачем? Зачем ты так, лапуля? Зачем мы оба так? Его пальцы вцепились в мои брюки у бёдер и мелко подрагивали. Он брал глубоко, старательно, втягивая щёки. А потом я заметил, что в пах мне льётся что-то горячее. Он плакал. Беззвучно, не прерываясь, стараясь не всхлипывать — только слёзы текли и текли.       — Это что? Сопли?       Он не поднял глаза. Его пальцы сжались крепче, и что-то дрогнуло в горле.       — Чего разревелся, родной? Не нравится? А как ты хотел? На коленочки встал, теперь терпи. — Я провёл растопыренной ладонью по его волосам — от макушки до шеи. Чуть наклонился, заглядывая в его лицо. — Или это от счастья?       Плечи у него затряслись уже откровенно. Он давился, захлёбывался, но продолжал — с каким-то слепым, отчаянным упрямством. Слёзы текли по щекам, по подбородку, смешивались со слюной, и он то и дело сглатывал, пытаясь удержать дыхание. От того, что он плакал, у меня самого защипало в глазах.       — Слышь, — сказал я ему.       Он оторвался и посмотрел исподлобья — розовые белки, голубые радужки и эти блестящие дорожки слёз, струящиеся до подбородка, и нитка слюны, которая тянулась от его губ к моему концу. Никогда в жизни я не видел лица более жалкого и более прекрасного.       Большим пальцем я вытер слезу у него со щеки, убрал за ухо выбившуюся стружку волос, сказал:       — Я не люблю, когда на меня молятся мокрыми глазами, как на душегуба. Хочешь продолжать — будь мужчиной.       Он ничего не ответил. Зажмурился сильнее, так что ресницы слиплись, ещё один последний раз громко и высоко всхлипнул, потом кивнул, вытер щёки ладонями — раз, другой — и продолжил. Уже без слёз.       — Вот так-то лучше, — сказал я. — Если проглотишь — добавлю на чаевые официанту.       Он проглотил. Всё, до конца. Утёр подбородок. Поднялся, опершись рукой о стену. Вышел из кабинки, одёрнул пиджак, подошёл к раковине. Долго полоскал рот, набирал воду в пригоршни, плескал в лицо, тёр губы с мылом. Потом выпрямился и посмотрел на себя в зеркало — долгим, оценивающим взглядом. Достал из кармана расчёску, поправил волосы, глянул время на часах с золотой цепочкой и откидной крышкой. Повернулся. Улыбнулся.       — Деньги.       Я отсчитал: червонец и два рубля сверху, — протянул ему:       — Умница. Постарался, отработал.       Он взял деньги, аккуратно сложил, убрал в карман. Посмотрел на меня ещё секунду — и вышел, ничего не говоря. Дверь закрылась. И тогда я развернулся и ударил кулаком в кафельную стену. Раз. И ещё раз. Костяшки хрустнули, до локтя обдало тупой отрезвляющей болью. Я прижался лбом к холодному кафелю и стоял так, пока дыхание не выровнялось. Потом закурил, смыл кровь с разбитой руки и вернулся в зал.       Он уже сидел за столиком. Перед ним и девушкой стояло шампанское в ведёрке — бутылка в серебряной фольге, два высоких бокала. Он подливал ей, что-то рассказывал, смеялся. Девушка тоже смеялась — легко, беззаботно, как смеются счастливые люди, которые ничего не знают и никогда не узнают.       Я сел за свой столик. Галстучки мои дожёвывали осетрину, обсуждали табачные пошлины. Я кивал и молча наблюдал. Он ни разу больше не посмотрел в мою сторону. Ну а потом — облавы, коллективизация и… ты знаешь.