Шансоньетка

      Сначала мы раздобыли бланк. Бланк был подлинный, с гербовой печатью, въевшейся в бумагу, и угловым штампом: «Ростовский-на-Дону губернский отдел коммунального имущества».       — Такие не рисуют, — сказал я, разглядывая водяные знаки на просвет. — Такие только тырят со стола. Где взял?       — У писаря с жилотделу, — Жози валялся на постели и болтал ногой в воздухе, явно гордясь собой. — Пьющий, запуганный вусмерть, думает, шо вот-вот попрут. За чирик вынес полдюжины чистых и печать в придачу.       — Печать настоящая?       — А то. Ты погляди на герб — кажный завиток видать. Шо, хорошо сработано?       Я повертел бумагу в руках, погладил большим пальцем шершавый сургучный кружок. И понял: из этого можно сделать торт.       Мы засели у меня в номере. За окном смеркалось, и фанерная перегородка дрожала от соседского храпа — с присвистом, как прохудившиеся кузнечные мехи. Я разложил бумаги на табурете, придвинул чернильницу. Жози нервничал, топал носком, качался на стуле, тень от него мельтешила на стене.       — Слухай, — сказал он, — а может, проще сделаем? Толкнём бланки барыгам, срубим сотню — и дело с концом.       — Сотня — это не деньги. Сотню можно проесть за неделю.       — Ну, две.       — Жози, молчи и впитывай. Будем считать, что ты тут за-ради учёбы и эстетики для.       Он обиделся — по-детски, нижней губой, залез на подоконник и закурил. Я достал перо, обмакнул в чернила и стал выводить корявый канцелярский текст — с неизменным «ввиду вышеизложенного» и «в соответствии с циркуляром номер сто двенадцать дробь четыре», и прочей словесной крупой. Склад конфискованного имущества — мануфактура, галантерея, кожевенный товар — выставляется на закрытый аукцион. Только для избранных. Список избранных — три фамилии. Две вымышленные, одна — настоящая, нашего будущего клиента.       — Кто клиент? — спросил я, не поднимая головы.       — Есть один, — оживился Жози. — Держит подпольный магазинчик на Сенной. Скупает краденое через третьи руки. Жирный, но глупый, шо тетерев на току. Мечтает в нэпманы вылезти, а кишка тонка — всё норовит из-под полы, без патенту.       — Чей он? Под кем ходит?       — Под жиганами, как все.       — Подойдёшь к нему. Скажешь: подслушал, мол, есть серьёзные люди из губисполкома, готовы взять в долю на закрытом аукционе. Только для своих. Только для тех, кто умеет молчать. Ты понял, Жози? Только для тех, кто умеет молчать.       — Шо ж я, не одупляю?       — Тогда дуй.       Клиент был готов через два дня. Жози сработал чисто, как скальпелем: наплёл про бывшего служащего коммунотдела, уволенного по сокращению, но сохранившего ключи, знакомства и доступ к конфиденциальной информации. Про то, что аукцион левый, но бумаги настоящие — виданное ли дело, гербовая печать! — и место в списке «избранных» есть не что иное, как подарок судьбы, выпадающий раз в жизни и то не всякому.       — Он спросил, сколько пайщиков, — докладывал Жози, шагая взад-вперёд по номеру. — Я говорю: трое, включая его. Он спросил, кто остальные. Говорю: армянин-коммерсант из Нахичевани и человек из Царицына. Он кивнул и весь как-то затих — значит, уважает.       — Армянин и человек из Царицына будут, — сказал я. — Уже есть. Вчера нанял двоих у вокзала.       — И шо, дорого?       — Две бутылки казёнки и по пятёрке на рыло. Один — с горбатым носом, будет молчать и кивать. Второй — мелкий, вёрткий, пусть изображает иногороднего. Обоим велел пасть не разевать.       — А ну как клиент у них шо спросит?       — Тогда я отвечу. Им рот открывать противопоказано — сразу липу учует.       Помещение я арендовал на Будённовском проспекте — пустующий полуподвал, сырой, с облупленной штукатуркой и единственной лампочкой под потолком, свисавшей на скрученном шнуре. Хозяин, старый еврей в ермолке, посмотрел на меня выцветшими глазами поверх очков и спросил, что за контора.       — Заготовка кожсырья, — ответил я.       — А где ваш товар, молодой человек? Что-то я не вижу никакого сырья. И, вы знаете, даже запаха дубильни от вас не чую.       — Будет через неделю: и сырье, и запах. Вот задаток за месяц.       Он взял деньги, пересчитал, понюхал бумажки — ей-богу, понюхал, как свежую сдобу, — и пожал плечами:       — Ладно, пусть будет заготовка. Лишь бы мне не было неприятностей. Вы это можете гарантировать?       — Ну, послушайте, отец, какие могут быть неприятности, когда речь идёт о кожах?       Его этот ответ удовлетворил, и я искренне заулыбался: обманывать евреев мне нравилось даже немножечко больше прочих. В этом смысле я был тот ещё сионист.       Утром перед аукционом мы поставили в подвале стол, графин с водой, разложили бумаги. Я ещё раз оглядел помещение и остался доволен. Именно так должна выглядеть временная контора: серо, казённо, убого — значит, по-настоящему.       Клиент пришёл минута в минуту. Я видел его в окно: прижимал к боку портфель из свиной кожи, одет был старательно, даже слишком — костюм-тройка, галстук-бабочка. Но ботинки стоптанные, и это сразу выдавало человека, который ещё не научился носить дорогой костюм. За ним в подвал спустились мои «покупатели» — армянин кивнул, иногородний буркнул что-то под нос. Жози стоял у стены — лицо постное, руки за спину, но я видел, как у него подрагивает жилка на шее. Волнуется, артист.       Я жестом пригласил всех садиться, зачитал условия аукциона. С растяжечкой, как любят чиновники. Покупатели покивали. Клиент слушал, наклонив голову.       Всё шло гладко. Армянин, как я и велел, молчал и кивал. Иногородний изображал скуку. Ещё пять минут — и я бы получил задаток, выдал расписку и выпроводил всех с ощущением сладенького привкуса победы за щекой.       Но тут армянин открыл рот. И из этого рта выпрыгнул вопрос, которого никто не ждал:       — А склад-то ваш на Базарной, чи шо?       Я метнул в него взгляд, который значил по-простому «убью, сука». Но этот взгляд сработал не так, как я ждал. Вместо того чтобы заткнуться, армянин растерялся, захлопал глазами, заёрзал виновато:       — Та я, эт самое, просто так запытав. А то я там рядом живу, на Базарной.       Повисла тишина. Если прислушаться, в ней можно было расслышать скрип моих зубов. Иногородний замер. Жози перестал дышать.       — Позвольте, — сказал клиент, и голос у него стал другим, — а вы разве не из Нахичевани?       Армянин моргнул.       — Ну… бував там. А живу тут.       Клиент откинулся на спинку стула. На лице его проступила сытая усмешка.       — Занятно. — Он обвёл глазами подвал, задержался на графине с мутной водой, на штукатурке, на Жози, который до того вжался в стену, что уже врастал в кирпич. — Значит, так. Аукцион — замануха, коммерсанты липовые, склад, я полагаю, тоже. — Он посмотрел на меня в упор. — Я, гражданин хороший, может, и не семи пядей во лбу, но когда меня держат за дурака, я это носом чую. А уж нюх у меня дай бог каждому.       Он не кричал. Он наслаждался. Я взял паузу, чтобы всё обдумать. Медленно, очень медленно снял очки — те самые, толстые, с диоптриями, — протёр их и так же медленно водрузил на нос. В голове билась мысль: сливаться.       — Одну минуту, — сказал я, и в моём голосе теперь звучала отрепетированная для таких случаев паника. — Одну минуту, граждане.       Я стал нервно перебирать листки, как человек, который внезапно понял, что вляпался. Нашёл список пайщиков, пробежал глазами, нахмурился посильнее.       — Коммерсант из Нахичевани, — прочитал я вслух. — Проживает… — я поднял глаза на армянина. — Вы где проживаете, гражданин?       — На Базарной, я ж сказав…       — А в списке у меня — Нахичевань. — Я отложил бумагу и посмотрел на него в упор. — Кто вас включил в список? Кто давал рекомендации? Я вас в первый раз вижу. Вы кто такой вообще?       Армянин открыл рот, но я не дал ему сказать. Повернулся к клиенту и иногороднему, заговорил быстро:       — Граждане, я приношу извинения. В наш список вкралась ошибка. Возможно — я подчёркиваю, возможно — это провокация. Вы понимаете, что это значит? Угрозыск, ОГПУ… они только и ждут, чтобы накрыть нас тёпленькими. У нас товар с конфиската, и если среди нас окажется…       — Та не з ГПУ я! — воскликнул армянин. — Я на Базарной живу!       — Выйдите, — сказал я холодно. — Немедленно. С вами мы разберёмся отдельно.       Он вымелся, бочком, роняя стул. Я выждал, пока за ним закроется дверь, и повернулся к оставшимся.       — Аукцион отменяется. — Я собрал бумаги со стола. — Уважаемым покупателям — мои извинения. Сделка не состоится.       — Ну и конторка у вас, — клиент нахмурился. — Знал бы, что вы черт-те с кем якшаетесь, я бы на вас ни минуты времени не потратил. Не умеете серьёзные дела делать — так не беритесь.       — Гражданин, я приношу извинения, — я развёл руками. — Лучше перестраховаться, чем завтра всей конторой сидеть. Вы меня поймите: если этот человек — подсадной, нам всем крышка. Я не могу так рисковать. Извините.       Клиент досадно хмыкнул, но возразить было нечего; постучал жёлтыми пальцами по портфелю; покачал головой. Я почувствовал, как напряжение отпускает: уходим. Скользнул взглядом по Жози — тот стоял у стены, сжимая челюсти, и на миг мне стало почти по-отечески стыдно, что мальчишка видит: учитель дал осечку и скомкал дело. Но это был хороший урок. Это тоже надо уметь.       — Не, ну погодьте, — вдруг сказал Жози, отлепляясь от стены.       Он шагнул к столу. Внутри у меня всё перевернулось: ну всё, думаю, сейчас завалит то немногое, что сохранили. Я ему:       — Юноша, не лезьте. Это внутреннее дело конторы.       — Та я и не лезу, — он засунул руки в карманы, качнулся с пятки на носок. — Я только спросить хотел. Вот вы, гражданин начальник, за ОГПУ волнуетесь. А за других людей вы подумали?       Я:       — За каких ещё людей?       — Ну, которые этого покупателя прислали, — Жози кивнул на клиента. — Они, может, тоже не пальцем деланы. Им сказали: товар будет. Они ждут. А вы им — «отменяется». Они ж обидятся. Они ж могут не понять.       И в ту же секунду, пока клиент ещё не успел набрать воздуху для ответа, я уже знал, что делать. Поднял глаза на клиента и спросил:       — Кто вас прислал?       Клиент замялся, глазки забегали.       — У меня свои люди есть, — сказал он уклончиво. — Серьёзные.       — Вот глядите, — Жози кивнул мне. — Серьёзные. А вы тут панику развели.       — Но я же не знал, — промямлил я с особой виноватой интонацией. — Мне не докладывали.       — Так я вам докладываю, — Жози пожал плечами. — Вы меня извините, конечно, я человек посторонний. Но я слыхал, по своим каналам, шо этим делом интересуется Григорий Савельич. А Григорий Савельич — он не любит, когда его планы срываются. Вы лучше попытайте у своих, — он кивнул на клиента, — кто за ним стоит. По-моему, оно вам не надо — с ними ругаться.       Клиент выпрямился, раздул ноздри.       — Да, — сказал он твёрже, чем говорил до этого. — Именно так. Я от Григория Савельича.       Я снял очки и устало потёр переносицу. Долго молчал. Потом посмотрел на Жози, потом на клиента, потом на бумаги. А внутри уже всё играло, как по маслу.       — Если Григорий Савельич… — начал я и запнулся. — Если он ручается — тогда другое дело. Тогда я продаю. Но вы поймите, — я поднял палец, — я перестраховываюсь исключительно потому, что не знал. Знал бы — слова не сказал.       Клиент выдохнул. У него порозовели щёки. Открыл портфель, отсчитал четыре тысячи — хрусткими, новенькими, пахнущими типографской краской бумажками. Я пересчитал с выражением неизбежности на лице. Выдал расписку.       — В понедельник в десять утра, — сказал я. — Склад номер четыре, Межевая улица. Получите товар.       Жози кашлянул.       — Только вы это… — он посмотрел на клиента и улыбнулся, по-свойски. — Вы сильно-то не торопитесь. Приходьте во вторник. А лучше к концу недели. Григорий Савельич сказал: товар переложат, бумаги переделают. Сами понимаете, времечка такая. В общем, не суетитесь. Вам скажут — когда.       Клиент закивал. Он был доволен. Он победил.       — Да-да, конечно. Я подожду. Я никуда не тороплюсь.       Я проводил его до порога, а когда обернулся, иногородний уже стоял у стола, не сводя глаз с пачек. Губы у него приоткрылись, пальцы подрагивали.       — Красиво лежат, — сказал он сипло. — Четыре куска, значит… Слышь, командир, а я ведь вас вытащил почитай что за шкирку.       — Каво? — я сдвинул очки на нос.       — Ну, когда этот твой армяшка-носатый рот раскрыл, думал — всё, хана. А я ж не вякнул, отмолчался по уговору. Сидел как мебель. Может, накинешь за нервы-то?       И уже потянулся к пачке. Жози шлёпнул его по руке, тот в ответную замахнулся, я подскочил, сгрёб его за грудки и говорю прямо в рожу:       — Я тебе невнятно истолковал, что ли? Для дураков — повторяю. Бабки эти не мои. Я при них состою курьером. Курьер я, знаешь такое определение?       Я отпустил, он заблеял:       — Да я ж…       — Ты видал клиента, гусь какой? — я указал на дверь. — Портфель видал? Имечко слышал — Григорий Савельич? Или ты глухой, Вася? Я эти деньги сейчас соберу, пересчитаю до копеечки и передам начальству лично в руки. И если хоть один червонец затеряется… Григорий Савельич сначала спросит с меня, а потом откопает тебя, Вася. Хоть через год. Хоть под землёй. И спустит с тебя шкуру так медленно, что ты сам попросишь добавки.       Он моргнул. Открыл рот — и тут же закрыл.       — А теперь бери гонорар и выметайся. Костюмчик можешь себе оставить. — Я достал из чемоданчика две бутылки казёнки и десять рублей. — И вот ещё что. Если этого носатого увидишь — передай, чтоб из города бежал. Он нам тут всю музыку изгваздал. Скажи: ему здесь не рады. Пусть пляшет, что живой ушёл.       Вася кивнул, взял. На пороге он обернулся, хотел что-то добавить, но наткнулся на мой взгляд и промолчал. Дверь закрылась. Шаги растворились в уличном гуле. Я заложил засов, повернулся и прижался макушкой к холодной деревянной филёнке. В висках стучало.       Жози стоял посреди пустого подвала. Лампочка под потолком золотила его пепельные, спадающие на лоб завитки. Я смотрел на него. Он смотрел на меня и дышал рвано, как после драки.       — Ты, — сказал я наконец, — откуда ты такой взялся?       Он моргнул. Потом усмехнулся — нахально и белозубо:       — Оттудова. С Садовой. Шо, не рад?       Я оттолкнулся от двери. Бросился к нему, схватил его в охапку — под мышки, как ребёнка, — и поднял. Он был лёгкий — одни ключицы да рёбра, — и я закружил его по пыльному подвалу, а он заорал, смеясь и брыкаясь:       — Э, дядя! Шо ты делаешь, шальной? Отпусти, говорю, уронишь!       — Шальной и есть, — сказал я, опуская его на пол, но не разнимая объятий. — Конченый совсем.       Я прижал его к себе и поцеловал — в щёку, в висок, в переносицу, беспорядочно, жадно. Поцеловал в губы. И замер. Я никогда не целовал его в губы — Боже упаси — а теперь стоял, чувствуя на губах его дыхание, и смотрел в его глаза — растерянные, распахнутые, — и понимал, что мне уже всё равно. Что я хочу ещё и все мои брезгливые заповеди летят к чертям собачьим.       Он сдвинул очки мне на лоб, и я поцеловал его снова. Медленнее. С языком. Чувствуя, как напряжение уходит из его плеч, как он перестаёт сопротивляться и подаётся мне навстречу, и какие у него губы мягкие и солёные, и как он вцепляется пальцами в мой пиджак на спине — то ли чтобы удержаться, то ли чтобы не дать мне остановиться.       — Лапуля ты моя золотая… — прошептал я, отрываясь и глядя в упор. — Талант пропащий. Звезда эстрады. Ты хоть допетрил, что ты сейчас учудил?       — Так я ж тебе балакал, — он ещё пытался держать марку, но голос дрожал, срываясь в шёпот, — у меня талант от Бога. А ты «шансоньеткой» обзывался.       — Мой золотой, — я поцеловал его в лоб. — Моя прелесть. Мой гангстер.       Я подхватил его под задницу и усадил на стол, прямо поверх казённых бумаг и фиктивных списков покупателей. Бумаги сбились, одна спланировала на пол. Я целовал его лицо — методично, по частям: левая бровь, правая бровь, ямочка на подбородке, жилка на виске. Он смеялся, запрокидывая голову, подставлялся, и этот рассыпчатый, почти девчоночий смех наполнял подвал чем-то огромным и светлым.       — Погодь, погодь, — он упёрся ладонями мне в грудь, отстранился. — Давай бабки пересчитаем.       — Потом.       — Давай пересчитаем, а? Четыре штуки ж! Ты одупляешь — четыре штуки!       — Потом, — повторил я и стащил с него пиджак.       А потом — ох, что я делал с ним… Что я только не делал с ним, и не было ни сантиметра на его теле, которого не коснулись бы мои губы. Я целовал его ключицы, его плечи, его живот, зарывался в пах. Целовал бедра, колени и под коленями, и покрытые жёсткими выгоревшими волосками голени, и холодные стопы до самых кончиков пальцев. Он тихо постанывал, выгибался дугой на этих промокших уже бумагах и разбросанных перьях, хватал меня за волосы, тянул к себе. И целовал в ответ с тем же остервенением — сбивчиво, но с такой щедростью, что у меня перехватывало дыхание. И мы любили друг друга на этом столе, а потом лежали на полу — прямо на холодных плитах. Подвал был пыльный, где-то капала вода, тихо и монотонно, но нам было жарко. Я лежал на спине, глядя на трещины в побелке. Жози пристроился рядом, поджав ноги, и пересчитывал деньги. Его пальцы дрожали. Он сбивался, начинал заново, шевелил губами, и от этого был похож на ребёнка, который впервые в жизни получил новогодний подарок и не верит, что это ему и что это всерьёз.       — Четыре куска, — прошептал он. — Честное слово, четыре. Я ж на те деньги за всю жизнь не натяну.       Его глаза сияли. Влажные. Огромные.       — Слухай. Я теперь только в ресторанах буду кушать. Понял, да? Никаких столовок. Только бефстроганов под соусом. Борсалино куплю — настоящую, с лентой. Часы на золотой цепочке, и шоб с откидной крышкой.       — Костюм с иголочки, — подбросил я.       — Само собой, шо с иголочки!       — И ложу в Большом.       — А шо ж! — засмеялся он. — Девок в «Яре» на колено сажать буду. Хересу орать. «Человек, шампанского!» — он выкрикнул это в потолок.       Я смотрел на него и улыбался. Он был счастлив. Он действительно верил — всей своей душой, наивной и жадной, — что эта пачка червонцев отменит всё.       Потом я сел.       — Жози, — сказал я, и голос мой стал другим. — Это всё распрекрасно. Но по темноте мы уезжаем.       Он перестал считать.       — Сегодня?       — Сегодня. Вечерним поездом. Ты и я. В разные стороны.       Он аккуратно отложил купюры. Лицо у него вытянулось, в глазах медленно растворилось веселье.       — А шо, прямо щас надо, да? Он же довольный ускакал, неделю на склад не сунется.       — Всякое может сложиться. Может не сунуться, а может дома пораскинуть всё на холодную голову. Завтра пойти к своим покровителям, к Григорию Савельичу этому твоему, и в красках расписать, как два уркана его обули. И обрисуют тогда нас, лапуля, со всеми подробностями. Так что. Во избежание. Нам обоим надо быть уже не здесь. И даже не в поезде, допираешь? А в другом городе. Мне — при усах, тебе — со свежей стрижкой. В толпе затеряться и без следа.       Жози молчал.       — Тут не советские законы, — сказал я. — Тут другими законами дышат. Спросят не протокольным язычком, а по жиганским понятиям, самым настоящим. И если вдруг спросят, нам с тобой будет так больно, что лучше даже не представлять. Ты меня слышишь?       Он сухо кивнул. Я взял его за плечи. Встряхнул легонько, чтобы он поднял глаза.       — Значится так, план простой. Сейчас встали, собрались. Ты берёшь манатки. Я беру свои. Без лишних тряпок. Без долгих прощаний. Через три часа сходимся на вокзале. Билеты возьмём на месте. Ты — в Москву. Я — к морю.       — А может…       — Закрыто.       — Так мы ж…       — Мы — никто. Мы незнакомы. Ты меня не знаешь, я тебя впервые вижу. Так положено.       Он смотрел на меня очень долго. Так, что стало не по себе. Потом сглотнул. Кадык дёрнулся. Кивнул.       — Через три часа, — повторил он.       — Через три часа.       Он встал, подобрал брюки, отряхнул пыль с коленей. Я смотрел на его тонкую загорелую спину, на выступающие лопатки, на светлые завитки у шеи, а внутри всё сжималось. Я хотел что-то добавить. Хотел сказать: «Береги себя, дурак». Хотел сказать: «Не попадись». Хотел сказать что-то такое, что говорится один раз и остаётся навсегда. Но я сидел и молчал, а он уже застёгивал сорочку.