Пение птиц

Ветви деревьев хлестали по лицу, оставляя мелкие царапины на щеках, на шее, на руках. Он рвал их. Просто рвал — руками, плечом, всем телом, не замедляясь, не уворачиваясь. Какая-то ветка хрустнула, сломалась, осталась висеть на коре. Похуй. Где-то слева ревела тварь — низко, утробно, не то звала сородичей, не то просто выла в пустоту. — Заткнись, нахуй. Он продирался сквозь заросли города. Одно из тех мест, где от старого мира остался лишь бетон под ногами и полуразваленные стены. Срывал очередную лиану, что решила его остановить. Резким движением руки она отлетела на землю. Медленно умирая. Он не был зол. Он не был в ярости. Он был дальше. За гранью. Там, где уже не думаешь — тело делает. Руки рвут. Ноги идут. Челюсть сжата до скрежета, и ты даже не замечаешь, что зубы болят. Он хотел разорвать, разрушить весь этот ёбаный мир каждой клеточкой своего тела. Разрушить каждый ебаный листок, тварь, стену, кирпичик. Каждым тяжёлым шагом его чёрных высоких ботинок, отдающимся глухим эхом в гигантском мёртвом пространстве. Бетон под ногами крошился. Попадался камень — летел в стену. Попадалась ветка — ломалась. Попадалась тишина — он разрывал её собственным дыханием. Рваным. Громким. Злым. Шёл по знакомым дорогам. Дорогам, где он ходил, когда рос. Дорогам, где ходил, когда остался один. Шёл, не оглядываясь. Зубы трещали под напором, от напряжения. Он оставлял за собой кровавый след. Собственная рука, которую он сжимал слишком сильно, — раны, что начали затягиваться, открылись с новой силой. Кровь текла по пальцам, капала на листья, на бетон, на корни. Он не смотрел. Он не чувствовал. Только тупая, далёкая пульсация. А на другой проступала кровь от его собственных ногтей. Капля за каплей падали на зелёные листья и холодный бетон. Он шёл. Не останавливаясь. Чувствуя, как каждый вдох ломает его кости. Выворачивает наизнанку. Чёрной жижей обволакивает всю его суть, вынуждая либо убить, либо умереть. — Мяу. Он слегка проскользнул. Пошатнулся. Останавливаясь. Разворачивая голову в сторону звука. Отмечая, что забрался куда-то, где ещё не бывал. И не заметил, когда ушёл со знакомых дорог. Он оказался в старом высотном здании. Когда-то здесь был холл — огромный, с мраморным полом и стеклянными дверями. Теперь от пола остались осколки, а двери исчезли вовсе. Он стоял на первом этаже, по колено в воде, задрав голову вверх. Здание было пустым внутри. Этажи уходили в небо. Перекрытия обвалились, и теперь можно было видеть всё до самого верха — двадцать, тридцать этажей пустоты. Лестницы висели в воздухе, обрывками, никуда не ведущие. Бетонные балки торчали, как рёбра мёртвого зверя. Всё это было покрыто лозой и мхом — густым, тёмно-зелёным, живым. Вперемешку с белыми цветами. Он хмыкнул. Не почувствовал, когда твёрдый асфальт превратился в воду. Холодную зелёную воду. Наверху которой плавали кувшинки. В стороне сидела кошка. Крупная, с серым окрасом и белым пузиком. Сидела на лестнице, ведущей наверх. Окружённая свисающими сверху обломками и остатками лестниц и стен, лианами. Сидела в центре круга от солнца, грелась. Смотря прямо на него. Своими зелёными, чистыми и яркими глазами с узкими зрачками. Не убегала. Не шипела. Не пряталась. А просто смотрела. — Хах, кажется, я нашёл Инка в мире животных. — Эррор слабо хмыкнул, делая шаг, уже чувствуя тяжесть в ногах. Не понимая — это тяжесть от воды или в его теле. Он сделал второй шаг. Такой же тяжёлый и вымученный. Кошка сидела. Ждала. Он сделал ещё один шаг. От которого выбился воздух из лёгких и он рвано схватил порцию другого. Будто если не схватит — умрёт. Кошка сидела. Он сделал ещё один шаг, наступая на первую ступень лестницы, и посмотрел выше. Кошка всё так же сидела. — Да ты, смотрю, не из робкого десятка. — он ухмыляется и рывком делает ещё пару шагов, выныривая из воды и становясь перед животным. В эту же секунду она ловко, но быстро поднялась на ноги. Делая лёгкий прыжок на другую часть лестницы, поднимаясь выше. И села, поджав хвост под лапки. — Да ты прикалываешься. Эррор бурчал, ворчал на кошку, но делал шаг за ней. Поднимаясь на обломок от лестницы, нагоняя её и опять улавливая, как та вертит хвостом и поднимается выше. И ещё выше. Выше. Вынуждая Эррора карабкаться по остаткам от дома. Чувствуя, как под одним неправильным движением ноги бетон крошится. Предупреждая — шаг не туда, и он упадёт, разбив себе голову. Но Эррор не был из тех, кто смотрит назад. Кто смотрит вниз. Он видел дорогу вперёд. Он знал дорогу только наверх и никогда не останавливался. Даже когда было невыносимо сложно и тело рвало когтями. Когда на нём оставались шрамы, а на них появлялись новые шрамы, наслаиваясь. Он так привык. Он так жил. Это был он. Эррор сделал последний рывок и встал двумя ногами на крышу. Провёл взгляд за кошкой. Что шла уверенно вперёд, будто по своим кошачьим делам. Села у края. Дёрнула ушком. Эррор прошёл чуть вперёд и почувствовал резкий, прохладный, освежающий поток ветра. Он был другим. Не таким, как внизу. Он сносил. Освежал. Выбивая из лёгких тяжёлый воздух и наполняя прохладой. Он был свободным от узких проходов между домами. Был свободен от пыли, поднимаемой с земли пустырей. Он был там, где не было никакой преграды и мог просто идти своим ходом. Над головой возвышалось величественно ярко-голубое небо с гигантскими белыми облаками, что плавали в своём океане. Эррор сделал шаг и ещё один к кошке. Останавливаясь у края. Высота. Он никогда не боялся подъёмов. Всегда лез туда, где другие боялись бы. Но, кажется, он никогда не останавливался, чтобы увидеть, что на этих высотах находится. Он видел огромную часть старого города. И даже плохое зрение не могло скрыть того, что перед ним открылось. Слияние природы и старого бетона. Огромные высотки, что покрылись с ног до головы зелёными листьями. Они дышали. Впитывали прохладный воздух, как Эррор, и выдыхали. И с одного из уцелевших этажей соседнего здания медленно стекала вода. Она падала не отвесно — текла по уступу, по старой плите перекрытия, и срывалась вниз широким, плавным потоком. Не водопад — скорее река, решившая сменить русло. Солнечный свет пробивался сквозь проломы в крыше, и вода вспыхивала золотом, рассыпалась искрами, прежде чем уйти в темноту нижних этажей. Запах ржавчины и мокрого камня смешивался с запахом цветов. Он стоял и смотрел. Вода текла — и он не мог оторваться. Что-то в этом было. Что-то правильное. Что-то, что не требовало от него ни ярости, ни ненависти, ни боли. Просто вода. Просто свет. Просто тишина. — Мяу. Эррор опустил взгляд на кошку и медленно сел рядом с ней. Та посмотрела на него с секунду и решила устроиться на чужих коленях. Не спрашивая. Просто встала своими пушистыми лапками на его ноги. Потопталась, устраиваясь поудобнее, и замурчала. Он почувствовал это не сразу. Сначала — вибрацию. Потом — звук. Тихий, рокочущий. Она мурлыкала. Как будто он был не чужой. Как будто он был свой. — Да ты правда один в один Инк. — он ухмыльнулся, смотря вперёд. На стекающую воду и легко касаясь мягкой шерсти. Вынужденный остаться в тишине. Тишине своих мыслей. И даже так. Он не знал, что он чувствует. Он не знал, что ему делать. Был дураком, что поверил. Был ещё большим дураком, что привязался. Он поднял глаза выше. В самое небо. Откидываясь назад и ложась спиной на холодный бетон. И был ещё большим идиотом, когда смотрел на чёртову кошку и думал о человеке, которого он оставил. Оставил, слыша, как тот рванул за ним, пытаясь остановить. Пытаясь остаться. И хуже того, видел кошку и думал лишь о нём. О чужих глазах. Что с самой первой встречи смотрели на него с интересом, азартом, изучали. Иногда ему даже казалось, что его просканировали везде, где только можно. Но почему-то он не был против. Эррор прикрыл глаза. Он знал, что никто из них не виноват. Знал, что ни Инк, ни Дрим никогда даже не слышали про сгон. Это было видно в их глазах. …. И он знал, что Рипер не был тем человеком, кто безжалостно взял бы и убил людей. Он был хитрым, наглым и действующим из тени, не лез вперёд. Предпочитая делать работу менее заметно. Он мог делать и грязную работу, но он всегда относился с уважением к чужой жизни. Эррор видел это. И не раз. В день, когда они встретились. Рипер просто ходил по лесу, может, искал еду. А Эррор решил, что это чужак, что пытается отобрать его, — набросился на того, разбив лицо и оставив шрам под губой. Рипер даже тогда не дал полного отпора. Тогда, когда ещё не знал ни кто такой Эррор, ни про что-то ещё. Он предпочитал договориться с людьми, которых они встречали. Обменивался информацией. Получая что-то полезное. И только в редких случаях позволял Эррору вступать в бой. В бой, где выжившими были только они. Эррор видел, как Рипер бережно относится к дому. Он не хотел его вести сразу, показывать и рассказывать. И Рипер не спрашивал, не давил. Продолжая жить в одиночестве в старых руинах города, периодически встречаясь с Эррором. Рассказывая разные истории. И только спустя время он позволил тому прийти. Отдав одну из комнат наверху. Они потом ходили и по вкусу Рипера выбирали мебель. Тащили под маты Эррора о том, что это была удачная идея. Рипер не раз вытаскивал его из лап монстров. Прикрывая, залечивая раны. Тащил на своих плечах, когда Эррор в очередной раз кинулся в бой всем телом, разрывая монстров, которые рвали его в ответ. Он подарил зажигалку, когда увидел, что Рипер долго на неё смотрел. Эррор тогда не понял, почему он не взял её, но решил, что возьмёт и принесёт сам. Только тогда заметив, что кроме мебели, которая была необходима, и старого рисунка птицы, Рипер ничего не принёс. Эррор прикрыл глаза. Скрываясь от яркого света солнца. Глаза неприятно защипало. Он сильнее сжал свои зубы. Стараясь сдержать дурацкий порыв. Вспоминая тёплые улыбки родителей, что он видел в такие солнечные дни, их тёплые объятия и мягкие касания. Вспоминая тупые рассказы, которые Рипер сам и выдумал, пока они проходили по городу в такие же солнечные дни. Он был его семьёй. Второй. Той, которая у него появилась, когда он остался один. Когда пустота разъедала его уже несколько лет и он был готов сорваться в этот омут и остаться там с головой. И он был тем, кто был причастен. К горлу подступил ком. Болезненно разрывающий горло. Саднило. Жгло. Болело. Он рвано выдохнул. Опять хватая прохладный воздух. Потому что он не мог ненавидеть. Просто блять не мог. Губы неприятно задрожали. Он не смог его возненавидеть. Ни Рипера. Ни Инка с Дримом. Он шмыгнул носом. Тихо. Надеясь, что никто не услышит. И только кошка повела ушком. Незаметно. Солнце светило всё так же. Вода текла всё так же. Ничего не изменилось. Только он сам. Под тихое утробно мурчание кошки.