Мой влажный сон

В полумраке Гриффиндорской спальни под струящимся через витражные окна лунным светом одиноко лежал Гарри Поттер. Рядом храпел Рон. Чуть в отдалении что-то еле слышно бормотал во сне Невилл. Я чувствовал себя так, словно остался один в этом огромном мире. Со своим жгучим желанием. Со своей тяжёлой тайной. В памяти снова платиновые пряди обрамляли красивое лицо, а внизу живота стягивало тяжёлым узлом. Я зажмурился, но за закрытыми веками образ лишь стал ярче. Капли воды, стекающие по виску Малфоя. Тёмная ткань рубашки, прилипшая к острым ключицам. И эти глаза… серебристые, яростные, беззащитные в своей обнажённой ненависти. Я чувствую, как внизу живота разливается тяжёлое, густое тепло. Оно пульсирует в такт сердцу, стягиваясь в тугой узел где-то глубоко в паху. Член наливается кровью — медленно, неумолимо, как прилив, уносящий всё, что осталось на берегу. Ткань пижамных штанов становится тесной, болезненно натягивается, и я, закусив губу и делая вдох как перед прыжком в бездну, просовываю руку под резинку. Пальцы касаются горячей, напряжённой плоти, бархатистой кожи, под которой уже проступили вены. Я обхватываю себя у основания, чувствуя, как ствол пульсирует в ладони, тяжёлый и требовательный. Головка уже стала влажной — первая капля смазки блеснула в лунном свете, когда я провёл большим пальцем по уздечке. Дыхание сбилось. Перед глазами снова мелькнуло заветное лицо. Заострённые скулы, приоткрытые губы, мокрая прядь, упавшая на лоб. Я начал двигать рукой медленно, мучительно, сжимая пальцы у самого основания и скользя вверх, к головке, где каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом во всём моём пылающем теле. Я уже не мог остановиться. И не хотел. Влажные звуки собственных движений смешивались с храпом Рона, и от этого запретного, стыдного одиночества возбуждение становилось только острее, темнее, слаще. Мой темп ускорился. Ладонь скользила по напряжённому стволу, собирая влагу с головки и распределяя её по всей длине. Влажные, непристойные звуки казались оглушительными в гулкой тишине спальни (даже Рон перестал храпеть и затих), но я не мог больше сдерживаться. Каждый толчок бёдрами навстречу собственной руке отдавался разрядом удовольствия уже где-то за пределами моего сознания. Мышцы живота напряглись, яички поджались, тяжёлые и переполненные. Перед глазами снова возник Малфой, запрокинувший голову, с каплей воды, стекающей по шее в ложбинку между ключиц. Приоткрытые чувственные губы. И этот взгляд — яростный, беззащитный, пронзающий насквозь. Я закусил костяшки пальцев свободной руки, чтобы не застонать, когда большой палец обвёл чувствительную головку. Наслаждение скрутилось в тугую спираль где-то глубоко в паху. Мышцы напряглись до предела. Я двигал рукой всё быстрее, отчаянно, почти грубо и яростно. Кровать едва слышно скрипнула, и я на мгновение замер, прислушиваясь к вновь возникшему храпу Рона. Но тело требовало разрядки. Образ Малфоя снова вспыхнул в сознании — теперь ближе, детальнее, — и я сорвался. Оргазм накрыл волной, ослепляющей и жаркой. Первая струя семени ударила в напряжённый, поджавшийся живот, вторая растеклась по сжатым пальцам. Я продолжал двигать рукой, выжимая из себя каждую каплю, пока мышцы не задрожали от перенапряжения. Густая, тёплая жидкость заливала мою руку, простыню, и я беззвучно выдохнул в подушку, растворяясь в опустошающей, почти болезненной эйфории. А где-то на периферии сознания билась мысль — стыдная, обжигающая, невыносимая: чьё имя я едва не прокричал в момент своего сладостного, тягучего падения? Утро наступило безжалостно. Солнечный свет, льющийся сквозь алые знамёна Гриффиндора, казался не светом, а обвинением. Я лежал на липкой простыне, со свинцовой тяжестью внизу живота. Стыд захлестнул горячей, удушающей волной. Я не мог смотреть на свои руки. Ночью они жили своей жизнью, предавали меня, выдавали тайну, которую я сам отказывался признавать. Но за этой тяжёлой завесой проступало что-то ещё. Зыбкое, дрожащее, словно нежный солнечный лучик пробивался сквозь свинцовые тучи. Чистое желание. Сладкое томление, оно пульсировало где-то очень глубоко. Проклятая, невыносимая жажда снова увидеть эти серебристые глаза. И это адское сочетание было за гранью того, что я мог выдержать. За завтраком в большом зале мне стоило огромных усилий удержать взгляд. Он сам собой тянулся к столу Слизерина. — Гарри, ты совсем не ешь. Что-то случилось? — Голос Гермионы звучал встревоженно. Рон, уплетающий яичницу, на мгновение оторвался от тарелки и хмыкнул: — Выглядишь так, будто всю ночь сражался с дементорами. Я выдавил улыбку, но она вышла какой-то жалкой, кривой. И сразу уткнулся в чашку с тыквенным соком, пряча глаза. Потому что в этот момент в Большой зал вошёл Малфой. И каждое его движение отдавалось у меня под рёбрами глухим, болезненным эхом. Я смотрел на свою тарелку и ненавидел себя. Как я мог? Он ведь Малфой. Враг, бывший Пожиратель смерти. Тот, кто едва не убил Кэти Белл и отравил Рона. Тот, кто стоял на Астрономической башне и смотрел на Дамблдора с палочкой в дрожащей руке. А я…я довёл себя до оргазма, глядя на его мокрую рубашку. Как же я жалок и отвратителен. Но где-то за этим оглушительным обвиняющим хором тихий, вкрадчивый голос шептал: — Ты видел не Пожирателя смерти. Ты видел потерянного мальчика с серебристыми глазами. Ты видел красоту, которую невозможно отрицать. И ты хочешь увидеть её снова. Я сжал вилку так, что побелели костяшки. Я ненавидел этот второй голос, стыдился его. За то, что он был правдивее первого. За то, что он звучал, как обычно звучит Гермиона в режиме неумолимой логики. За то, что при одной мысли о встрече с Малфоем сердце заходилось в рваном, болезненном ритме, а в паху снова разливалось предательское тепло. Коридор четвёртого этажа был пуст. Послеобеденное солнце лилось сквозь высокие окна, рисуя на каменных плитах замысловатые сияющее узоры. И в одном из них стоял Драко Малфой. Один, как и всегда в последнее время. Плечи ссутулены, голова опущена, светлые волосы падают на лицо. Я замер от неожиданности. Но Малфой не замечал меня. Он смотрел в окно отсутствующим, невидящим взглядом. Что-то в этой позе, в этой полной, беззащитной потерянности ударило под дых сильнее любого проклятия. А потом Малфой медленно повернул голову, и наши взгляды встретились. Я хотел что-то сказать, что угодно, лишь бы заполнить это вязкое неловкое молчание. Но запнулся, потому что в серебристых глазах больше не было ни ярости, ни вызова. Только бесконечная, глухая усталость. Малфой скривил губы в подобии жалкой усмешки: — Что, Поттер? Пришёл посмеяться над поверженным врагом? Недостаточно тебя Нотт вчера повеселил? Решил поиздеваться, добить? Вот оно — ваше хвалёное благородство! Ну давай, герой, я весь твой. И Малфой раскинул руки, словно приглашая. Его голос звучал ровно, но в нём звенела та особая, надтреснутая нота, которую я слышал лишь однажды — когда он плакал в туалете Плаксы Миртл. И я снова залип, с распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. В это самое мгновение я полностью осознал кто передо мной. Он никогда не был моим врагом. Мальчик, который рос под давлением, который никогда не был свободным. Как и я. Я сделал осторожный шаг к нему навстречу, на моих губах появилась лёгкая, тёплая улыбка. — Драко, а хочешь, мы отомстим Нотту? Хочешь, я оболью его? Не водой, а чем-нибудь покрепче. Чтобы он навсегда запомнил, что бывает, когда трогают то, что мне дорого. — Ты что несёшь, придурок? Совсем умом тронулся! — в дрожащем голосе Драко появилась паника. А я почувствовал такую небывалую лёгкость, что уже не мог остановиться. — Нет, мы сделаем кое-что получше. Уделаем всех так, что они ни одного косого взгляда не посмеют бросить в твою сторону. Доверься мне, Драко. Я подошёл к нему вплотную, осторожно поднял руку и коснулся его бледной щеки. Ощутив под своей ладонью невероятно нежную кожу, я вдруг понял, чего ждал всю свою жизнь. Чего мне на самом деле всегда не хватало. Я ясно ощутил, осознал, что это всегда жило во мне. С того самого первого мгновения, когда бледный, заносчивый мальчишка с зализанными волосами взглянул на меня. И теперь этот мальчишка так невероятно похорошел, что кружится голова. А он так трогательно дрожит передо мной. Влажные серебристые глаза сияют так, что я не могу удержаться и повторяю шёпотом: — Доверься мне, Драко. Мои руки гладят крепкие, напряжённые плечи, опускаются по спине, обнимают изящную талию, притягивая к себе. — Прости, я больше не могу, — шёпот этих слов тонет в его губах. Я накрываю их медленно, горячо. А он не двигается. Хрупкое тело продолжает дрожать. Я целую бережно, мягко, провожу языком по его сладкой нижней губе. И наконец слышу тихий выдох облегчения. Словно больше не осталось сил держать это напряжение, и нет другого пути, кроме как отпустить его. Я чувствую, как Драко устал бороться, устал держать лицо и делать вид, что всё хорошо. Что ничего вокруг не происходит. А я целовал его с полной уверенностью, что это самый правильный поступок в моей жизни. И в какой-то размытый чарующий момент его губы разомкнулись и ответили на мои ласки. Нежный язычок ворвался в мой рот, и мир взорвался мириадами сияющих искорок. Это была восхитительная вечность — когда Драко целовал меня, тихо постанывая. Я отстранился, чтобы снова взглянуть в любимые глаза, и с улыбкой прошептал: — А ведь я, оказывается, всегда любил тебя, Малфой. И только сейчас это осознал. И теперь я твой, навсегда. А ты? Ты хочешь быть моим? Выпалив это, я понял, насколько смело и безрассудно это выглядело. Я испугался собственных слов, и теперь мне ничего не оставалось, как с трепетом ждать его решения. Драко смотрел на меня несколько долгих томительных секунд, а потом вдруг весело рассмеялся и нежно произнёс: — Какой же ты всё-таки придурок, Поттер! И накрыл мои губы своими, стирая все грани, предрассудки и мнения, оставляя лишь ясное, чистое блаженство.