Glassline

Прежде чем Чан успевает ответить, дверь снова открывается. Хенджин заходит в студию с наполовину выпитым айс-кофе в руке. – Феликс, ты не видел… о?, – его глаза скользят по комнате, падая на лицо Чана, затем на свитер на его коленях. – Что случилось? Феликс вздыхает. – Минхо пережил что-то дерьмовое в эти выходные. Хенджин бросает единственный взгляд и садится напротив них, не задавая вопросов. Феликс передает ему свитер. – Что ты чувствуешь? Хенджин вдыхает и замирает. Его взгляд смягчается. – Страдание, – немедленно говорит он. – Очень сильное, – он аккуратно возвращает свитер. – Это ненормально. – Я знаю. – Нет, Чан, – осторожно перебивает Хенджин, наклоняясь вперед. – То есть… эти стычки – это дерьмово, без вопросов. Но это…, – он указывает на свитер. – Это связано с травмой. Не просто переживания. Феликс мрачно кивает. И Чан закрывает глаза, потому что он тоже должен был это понять. Как зрачки Минхо расширялись от малейшего звука, насколько он был погружен в себя, как он едва заметно вздрагивал, возможно, думая, что никто этого не увидит. Его измученное состояние. Дрожь в его руках. Хенджин говорит тихо: – Это может быть чем-то, что произошло до его перевода сюда. Феликс колеблется, но затем добавляет: – Верно, мы не знаем ничего, что было с ним до перевода. Чан чувствует, как что-то холодное опускается в его желудке. – Он никогда не говорил о прошлом. Он вообще ни с кем особо не разговаривает, – продолжает Феликс. Хенджин задумчиво усаживается обратно и добавляет: – И ты не станешь переводиться в другой университет в декабре без причины. Мы даже не знаем, в каком университете он был до этого. Тишина тяжело оседает между ними. Она заставляет сердце Чана биться сильнее, чем он хочет признавать. Чан небрежно пробегает рукой по волосам, едва не вырывая их. – Я хочу спросить в порядке ли он. Хочу сказать, что рядом со мной ему нечего бояться. Я хочу…, – его дыхание прерывается. – …Я хочу быть тем, кому он может доверять. Он ощущает себя уязвимо, так открываясь, но Феликс аккуратно бьет его в плечо. – Ты уже, хен. – Разве?, – шепчет Чан. – Обычно он даже на мои сообщения не отвечает. Но затем Чан смотрит на свитер. На невидимый след от слез. На оставшийся металлический отголосок блокаторов. На призрачное присутствие аромата, который совершенно не должен быть таким пустым. – Я не знаю, как ему помочь, – признается он слабым голосом. – Но я… я хочу. Феликс и Хенджин обмениваются взглядами. – Просто будь рядом, как делаешь сейчас, – говорит Феликс. Хенджин подталкивает к нему свитер. – И этот свитер – доказательство того, что он открывается тебе. Чан выпускает слабый вздох. Он все еще чувствует себя потерянно, противоречиво, беспокойно. Он хочет быть человеком, от которого Минхо не нужно будет прятаться. Что бы ни случилось с Минхо, что бы его ни волновало, Чан хочет быть тем, кто достаточно осторожен, чтобы Минхо смог приблизиться и не напрягаться рядом. Кем-то безопасным. ***** Минхо не отвечает Чану. Он ожидал подобного, но сейчас молчание ранит иначе. Это молчание не вызвано отстраненностью и безразличием. Сейчас это явный знак его страдания. Того, что Минхо страдает в одиночестве. Чан заметил закономерность. Минхо отвечал ему, только если это было связано с их встречами, исключая два случая: когда он отправил развернутый ответ о демо и когда хотел узнать в порядке ли Феликс. Никогда, если это касалось его самого. Минхо никогда не говорит о себе, и Чан ненавидит цепляться за слухи, чтобы узнать любую искаженную информацию, которая, как он знает, вероятно в любом случае окажется ложью. Чан все равно отправляет сообщения – новую версию трека, доработанного после того, как он был свидетелем танца Минхо. Он добавлял и удалял элементы, акцентируя некоторые части танца. Эта версия с собранным воедино материалом танца выглядит многообещающе. Он хочет, чтобы Минхо прокомментировал, чтобы сказал, что он видит потенциал, но ничего не получает. После Дохена Минхо настолько сильно отстранился, что это пугает Чана. Пугает и мысль о том запахе на свитере. Он никогда не чувствовал настолько пугающе необузданный, раненный и испуганный запах. Чан старается не думать об этом, не потерять себя в беспокойстве. Он даже не осмеливается дать Минхо знать о том, что тот оставил свой запах на ткани толстовки. Он хочет… заботиться, держать его до тех пор, пока ему не перестанет быть больно. Он хочет отдать больше своей одежды Минхо. Он хочет… Но больше всего он хочет знать в порядке ли Минхо. Он надеется, что выходные были лишь непростыми днями. Что сейчас ему лучше. Что блокаторы, которые он носит, на нем не для того, чтобы скрыть запах боли. Чан грубо трет лицо, неровно вдыхая. Это все самообман. Минхо носит блокаторы и дома, и в университете не без причины. И спрятать свой израненный запах - чертовски хорошая причина. Беспокойство накатывает на Чана снова. Почему? Почему запах Минхо такой? Что это вызвало? Кто это вызвал? Чан успокаивает дыхание, фокусируясь на своих феромонах, чтобы не заполнить всю комнату запахом разозленного альфы. Это работает, и после нескольких минут он успокаивается. Его запах все еще нестабильный, но достаточно приглушенный, чтобы он мог подождать, пока тот станет ровным сам по себе. Чан смотрит на телефон уже, кажется, в тысячный раз за день. Он открывает диалог с Минхо, его сообщения все еще непрочитаны.       

Минхо

Сегодня, 15:05

Привет, Минхо. Я сделал новую версию

Кое-что поменял, чтобы больше подходило

твоему танцу

Дай знать, если будут вопросы

к ней

Вечер четверга все еще подходит? В кафе?

Чтобы обдумать жалобу

Дай знать, если сможешь

       ***** Ничего. Тишина с каждым часом все сильнее оседает в груди Чана. К вечеру среды он проверяет свой телефон так часто, что даже Чанбин бросает на него взгляды, пока они заходят в студию. – Хен? – Чанбин машет рукой перед его лицом. – Земля вызывает Криса. Чан моргает, осознавая, что даже не включил мониторы. – Извини… извини, да, – он качает головой. – Хорошо, давайте начнем с начала. Нас слышно, Сони? Джисон ярко улыбается им с экрана, поднимая два больших пальца. – Кристально чисто. И да помоги моим чудесным трудолюбивым хенам! Давайте сделаем нечто прекрасное. Первые пятнадцать минут проходят нормально. Или, в конце концов, технически нормально. Они обмениваются идеями, согласовывают основы и создают новые мелодии. Джисон кричит “Подожди!! Верни обратно!” каждый раз, когда Чан меняет последовательность, которая ему нравилась. Но было абсолютно ясно, что что-то не так. Чан продолжал отвлекаться. Не смеялся над драматичными вскриками Джисона. Постоянно тянулся к телефону, когда тот вибрировал, даже когда это было рандомное уведомление. В итоге Чанбин останавливает трек, скрещивая руки. – Хорошо, так не пойдет, – он указывает прямо на Чана. – Хен, выкладывай. Ты не с нами. Джисон щурится в камеру. – Ага, ты выглядишь как побитый щенок. Чан взглянул на него без особого энтузиазма. – Я в порядке. – Херня, – говорят оба в унисон. Он растерянно вздыхает, потирая заднюю часть шеи. – Это Минхо. Чанбин и Джисон обмениваются понимающими взглядами. – Все еще не ответил? – спрашивает Чанбин. – Нет, – Чан откидывается на спинку стула, проводя большим пальцем по краям телефона. – Прошло уже несколько дней, а он даже не прокомментировал исправленный трек. Чанбин кивает. – Ну… хотя бы слухи затихают. Люди перестали болтать после того, как ты осадил Дохена. Чан морщится от воспоминаний. – Да, но… я не должен был. Я… он пошел к Феликсу из-за меня. – Нет, – твердо перебивает Чанбин. – Дохен этого заслужил. И это сработало – люди оставили это в покое. А этого ублюдка, когда Феликс сообщит на него, исключат из танцевального корпуса на две недели. – Но это повлияло на Минхо, – тихо говорит Чан. – Теперь он просто… молчит. От этих слов в комнате повисла тишина. Даже Джисон притих. Чанбин отбивает ритм пальцами по столу. – Думаешь, он избегает тебя? – Не знаю, – голос Чана немного срывается. – Он выглядел таким уставшим на прошлой неделе. И этот свитер, этот гребаный запах на нем…, – в его груди завязывается узел. – А если он больше не хочет со мной работать? Если это из-за меня у него все проблемы? Что если… – Хен, – тон Джисона необычно спокойный. – Ты надумываешь. Челюсть Чана сжимается. – Тогда почему он не отвечает? – его голос звучит тяжелее, чем он ожидал, показывая злость, которую он отчаянно пытался спрятать. Злость не на Минхо, а на всю эту ситуацию. Чанбин в этот раз отвечает тише, чем обычно. – Может, из-за того, что его ранило… Это не может исчезнуть по щелчку. Чан закрывает глаза. Завтра четверг. Они должны встретиться после занятия Минхо. Он не знает, появится ли Минхо. А в нем бурлит острая необходимость увидеть его. Джисон смотрит на него, затем осторожно говорит: – Хен… Если Минхо не ответит завтра, не дави на него. Но и не сдавайся так просто. Похоже, он тебе важен. Чанбин кивает. – Да, думаю, он закрылся ото всех, а не избегает тебя. Чану хочется в это верить. Правда хочется. Но все, что он видит – уставшее лицо Минхо, его дрожащие пальцы. Его короткие ответы. Как он выбежал за дверь после того, как вернул свитер. А теперь тишина. Чан снова смотрит на свой телефон. Ничего. Он выдыхает через нос, признавая поражение. – Я просто… хочу, чтобы он был в порядке. Ни Чанбин, ни Джисон не дразнят его за мягкость в его голосе. Не в этот раз. И Чанбин осторожно говорит: – Ты разберешься с этим. Затем неожиданно Джисон приближается. Все его лицо заполняет экран. – Чан-хен, – его голос понизился до серьезного тона, который Чан редко слышал. Чан инстинктивно выпрямляется. – Что случилось? Джисон колеблется лишь пару мгновений, прежде чем начать говорить. И, когда он начинает, слова выходят осторожно. –То, как ты описываешь Минхо… избегающий, отстраняется, когда происходит что-то плохое…, – он сглатывает. – Это мне напомнило кое о ком. Чанбин наклоняет голову, а Чан замирает. Джисон продолжает мягче. – Один мой друг детства. Вы никогда его не видели, потому что… потому что мы перестали общаться, прежде чем я встретился с вами. Довольно забавно…, – он выпускает сухой смешок. – Он тоже танцевал. Чан моргает, все внимание обращается к словам Джисона. – И поведение, которое ты описываешь, – он резко выдыхает. – Это именно то, как он вел себя, прежде чем исчезнуть. – Исчезнуть? – повторяет Чанбин, выпрямляясь на стуле. – Да, – Джисон откидывается назад, его глаза на момент расфокусированы, словно он смотрит на что-то далекое. – В один день он был рядом, да, он был отстраненным, но я видел его в кампусе. На следующий - его нет. Без предупреждения, без прощания. Просто… исчез. Номер недоступен. Не заходил ни в один из своих аккаунтов. В студии воцарилась тишина. У Чана в груди что-то болезненно сжалось. – Почему? Джисон выглядит грустным и меланхоличным. – Я… Он был в плохих отношениях. Он не рассказывал насколько, но я видел, как его бывший отгородил его ото всех…, – следующие слова Джисона были едва громче бормотания. – Помните песню, с которой мы начали общаться? “Надеюсь, ты вернешься”? Чан медленно кивает. – Конечно. Это… одна из твоих лучших песен. – Это о нем, – признается Джисон. – Написал ее, надеясь…, – его голос обрывается. – Я написал ее, надеясь, что однажды он ее услышит. И узнает, что он важен кому-то. Что кто-то беспокоится. Боль в груди Чана становится сильнее. Джисон слабо ведет плечами, возвращаясь из воспоминаний. – Это просто…, – он бессильно взмахивает руками. – Люди не паникуют так без причины. И люди не закрываются настолько сильно если только… их не ранили. Очень сильно. Чан уставился в пол. – И я бы не хотел, чтобы ты пережил такое, – тихо заканчивает Джисон. – Когда человек, который тебе важен, просто исчезает. Чан клятвенно кивает. – Я постараюсь не дать ему испариться. ***** Минхо ненавидит, что его тело уже уставшее и перегруженное до того как он дошел до кафе. Воздух кажется слишком плотным, а грудь слишком стянутой. Он отправил только поднятый большой палец Чану днем раньше, неспособный отправить нормальный ответ. Мир ощущается слишком далеким, звучит, словно он разрывается на части, будто он не совсем в своем разуме. Преподавать в качестве ассистента было кошмаром. Он едва помнил, как провел эти часы. Он игнорировал Феликса и Хенджина. Он становился вспыльчивым, угрюмым и нетерпеливым, когда студенты не могли понять движения сразу. Он прогонял по кругу и выводил их вперед, пока у них не получалось правильно. Но это закончилось. И сейчас он подходит к кафе, хоть и опаздывая. Он наконец видит вывеску. Но не замечает фигуру, прислонившуюся возле двери, пока она не двигается. – Минхо. Он застывает. Дохен выходит на дорожку с руками в карманах и расправленными плечами. От него исходит чрезмерная уверенность - запах альфы. Горло Минхо сжимается. Не здесь. Не сегодня. Он пытается обойти его, но Дохен делает легкий шаг в сторону, не давая пройти. – У тебя есть, что мне рассказать? – спрашивает Дохен слишком спокойным голосом, который не предвещает ничего хорошего. – Нет, – говорит Минхо. Его голос звучит плоско, его еле слышно. – Отойди. – Забавно, – Дохен делает еще один шаг, оказываясь слишком близко. – Потому что кто-то сообщил на меня. И единственный человек, у которого была причина совать свой нос куда не надо- Минхо все еще не реагирует. Это, должно быть, и выводит Дохена из себя. Он с силой хватает Минхо за предплечье и дергает его в сторону. Минхо спотыкается, почти теряя равновесие. Его сердце пытается биться быстрее, но диссоциация усмиряет его, заглушая все остальное. – Отпусти, – уверенно, но глухо говорит Минхо. Дохен заталкивает его в узкий переулок между мусорными баками и задним выходом кафе. Переулок тесный и незаметный для прохожих. Дохен возвышается над ним, сжимая челюсти. Его глаза наполнены недовольством. Едва сдерживаемым гневом. – Думаешь, я не знаю, что это был ты? – выплевывает он. – Думаешь, я тупой? Минхо медленно выдыхает через нос. – Я не сообщал на тебя. – Врешь. Дохен толкает его, и спина Минхо с резким глухим звуком врезается в кирпичную стену. Меньше, чем через секунду, Дохен толкает его снова. В этот раз еще сильнее. Плечи Минхо ударяются о стену, боль распространяется вниз по рукам. В глазах мелькают белые вспышки. Следующим ударяет запах. Запах разозленного альфы от Дохена неконтролируемыми потоками заполняет тесное пространство, пока Минхо не теряет возможность нормально дышать из-за плотного и удушливого аромата. Его собственный запах, подавленный блокаторами, борется с нарастающей внутри паникой. Это заставляет кружится голову. – На меня смотри, – выплевывает Дохен, подходя ближе. – Даже не смей говорить, пустой урод. Минхо пытается отступить, но места для этого нет. Он прижат спиной к стене, Дохен напротив, лишая любой возможности сбежать. Внезапно Дохен хватает его за воротник, крепко сжимая кулаки, и ударяет его о стену. Воздух в легких Минхо становится тяжелым. Он инстинктивно взмахивает руками, хватаясь пальцами за запястья Дохена, но у него нет опоры и нет сил. – Прекрати, – заикается Минхо. – Ты жалкий, – рычит Дохен. Он освобождает одну руку, чтобы с яростью ударить о стену возле головы Минхо. Минхо дергается так сильно, что его колени едва не выгибаются. Его зрение затуманивается. – Единственная причина, почему кто-то терпит тебя, – шипит Дохен, приближаясь еще сильнее. – Это потому, что Чану тебя жалко. Вот и все. Это все, что у тебя есть. И если бы не проект, он бы даже не взглянул в твою сторону. У Минхо перехватывает дыхание. Что-то внутри него резко обрушилось, словно весь мир ушел из-под ног. Дохен снова сжимает его воротник, заставляя его поднять голову. – Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Минхо открывает рот, но из него не выходит ни единого звука, только дрожащий выдох. Силы покинули его руки. Пальцы дрожат на запястьях Дохена. Еще один удар кулака рядом с головой заставляет его вздрогнуть еще сильнее. Он не чувствует ничего, кроме ярости Дохена. Он не может думать. Его сердцебиение заглушает любой шум. Ноги онемели. Он выдавливает одно слово, задушено и едва уловимо. – Пожалуйста… – О, теперь ты умоляешь? – морщится Дохен. – Не похоже, что до этого ты хотел со мной разговаривать, поэтому заткнись. У Минхо скручивает живот. Волна тошноты накрывает его. – Прекрати, – он шепчет снова голосом, который не узнает. Его тело близится к грани, зрение сужается, дыхание слишком поверхностное. Паника накрывает его быстрее, чем он успевает с ней бороться. Но Дохен еще не закончил. Его хватка на горле Минхо усиливается. В этот раз он тянет Минхо на себя, прежде чем припечатать к стене. Голову и спину Минхо пронзает болью. Боль спускается по рукам, сильно обжигая. Удар был достаточно сильным, чтобы у Минхо выбило дыхание от того, с какой силой руки сжимали его шею. ***** Чан следит за дверью кафе уже тридцать минут. Десять из них он притворялся, что не следил за ней. Он пришел раньше, сел за столик, открыл ноутбук и пытался, правда пытался сконцентрироваться над чем-то кроме пустой тяжести в груди. Сообщение Минхо с поднятыми вверх пальцами пришло ранее в тот же день. Это лучше, чем ничего. Чан снова проверяет время – 18:10. Время встречи – 18:00. Он ждет еще две минуты, потом еще пять. Затем говорит себе, что подождет до 18:15. Минутой позже он признает поражение. Боль в животе не вызвана злостью. Это разочарование и беспокойство. Он медленно прогуливается, растягивая движения на случай, если Минхо волшебным образом появится в помещении кафе. Но он не появляется. Чан накидывает лямку рюкзака на плечо и выходит из кафе на свежий вечерний воздух. На улице тихо. Он поворачивает на главную дорожку, затем замирает. Он слышит голоса в переулке рядом с кафе. Глухой удар, какой-то скрежет. Низкое, злобное шипение. Чан не думает. Он двигается. Он поворачивает за угол и… Дохен прижимает Минхо к стене, сжимая кулаками его воротник. Увиденное шокирует Чана меньше, чем взгляд на лицо Минхо. Широко раскрытые глаза, дрожащие и наполненные страхом. – Эй! – голос Чана разрезает воздух, как удар хлыста. – Убери свои руки от него! Дохен поворачивает голову, едва ослабляя хватку. – Какого? Чан? Не лезь. Чан не отвечает. Он хватает оба запястья Дохена и отрывает их от воротника Минхо. Его резкий и оборонительный запах, пропитанный злостью, распространяется по переулку. Ногти с силой впиваются в кожу Дохена, когда он упорно сжимает их, чтобы заставить его отпустить. Чан немедленно подступает, вставая между ними, прежде чем вообще осознает свои действия. Располагается прямо перед Минхо, заслоняя его всем своим телом. – В чем твоя проблема? – бормочет Дохен, потирая запястья. – В тебе, – рявкает Чан. – Ты снова тронул его, и я клянусь- Он с силой толкает Дохена. Это не предупреждение. Он хочет убрать его подальше от Минхо чем быстрее, тем лучше. Дохен спотыкается, но пытается прорваться вперед снова, его лицо перекосило от злости. Чан движется быстрее. Инстинкты берут вверх быстрее, чем он успевает обдумать. Он упирается рукой в грудь Дохена и снова толкает его назад, припечатывая к кирпичной стене переулка. От удара из него хриплым стоном вырывается весь воздух. – Держись от него подальше, – рычит Чан, низко и злобно. Дохен отталкивает его, пытаясь восстановить равновесие, но Чан толкает его снова. Еще один мощный толчок в грудь, который заставляет его споткнуться о тротуар. Скрип обуви отдается от стен переулка. На секунду кажется, что Дохен может шатаясь встать, но что-то в выражении лица Чана - холодное, свирепое и едва контролируемое – заставляет его сомневаться. Чан хватает Дохена за переднюю часть куртку и подтягивает его над землей, уже занося кулак назад. Он уже готов ударить его. Но… За импульсивным и защищающим инстинктом Чан слышит его. Тихих, дрожащий и сломленный всхлип. Настолько слабый, что кажется, будто ему почудилось. Чан сразу же замирает. Вся злость улетучивается, отдавая место внезапной вспышке самоконтроля. Он немедленно отпускает воротник Дохена и опускает кулак. – Исчезни, – рычит Чан. Дохен не спорит. Он вскакивает на ноги, быстро отступая, прежде чем повернуться и испариться за углом. Чан ждет пока звук его шагов не исчезнет окончательно, и затем он наконец выдыхает. Он подавляет агрессивные феромоны, чтобы вернуть что-то похожее на его обычный запах. Может, немного слаще, чем необходимо, но он хочет казаться настолько безопасным, насколько это возможно. Только тогда он разворачивается. – Минхо? – спокойным и ровным тоном осторожно зовет Чан. Не позволяя прорваться ни злости, ни беспокойству. Минхо все еще прижимается к стене. Он не сдвинулся с места с тех пор, как Чан пришел. Плечи напряжены. Дыхание поверхностное. Руки дрожат, прижатые по бокам. – Хей. Минхо. Посмотри на меня, – еще аккуратнее повторяет Чан. Минхо заставляет себя поднять глаза. Это требует усилий. – Я… Я в пор… в порядке, – слова прерываются. – Нет, не в порядке, – осторожно говорит Чан. – Ты не должен притворяться. Минхо моргает так быстро, что свет фонарей кажется ослепляющим. Блокаторы слишком сильно жгут кожу. Диссоциация и паника плотно наседают. Взгляд Минхо продолжает смещаться куда-то за Чана. Чан делает глубокий вдох, позволяя запаху стать более теплым, но приглушенным, не напористым. – Дыши, – бормочет Чан. – Я рядом. Здесь только я. Минхо не поднимает голову. Его челюсть сжата очень плотно, все его тело застыло и неподвижно. Он дрожит, но молчит, словно запечатывает каждую реакцию внутри себя. – Тебе больно? – спрашивает Чан. – Все хорошо, – мгновенно повторяет в ответ Минхо. Слишком быстро, слишком резко. Он вздрагивает от тона собственного голоса и тише добавляет. – Просто… оставь меня одного. Его голос срывается на последнем слове. Чан не приближается. Он держит дистанцию между ним и Минхо. – Хорошо, – осторожно говорит Чан. – Я останусь прямо здесь. Никаких прикосновений. Просто… здесь. Дыхание Минхо снова прерывается, и затем он сползает вниз по стене, пока не садится на холодную землю. Колени прижаты к груди, руки обхватывают их, подбородок поджат, словно он может так стать меньше. Маленький акт самозащиты. Сердце Чана разбивается. Даже если сейчас он не может почувствовать запах Минхо из-за чертовых блокаторов, он уверен что его запах был бы кислым, выражающим панику и боль. – Минхо, – мягче повторяет он. – Можешь сказать, что ты чувствуешь? Минхо качает головой, яростно и мелко. – Я же сказал, что все хорошо. Кроме того, что это не так. Все его тело сильно дрожит. Чан аккуратно присаживается напротив на уровень с ним, сохраняя дистанцию. – Хорошо, – шепчет Чан. – Хорошо, Мин, просто слушай мой голос, – он опускает голос до низкого, успокаивающего и теплого тона. – Хорошо, мне нужно, чтобы ты дышал со мной, ладно? Минхо снова качает головой. – Я в порядке, правда, я- – Хей, – Чан наклоняется немного ближе. – Тебе можно быть не в порядке. Челюсть Минхо сжимается, а его дыхание сбивается. Чан видит, как Минхо стреляет глазами, словно он ищет пути отхода. – Мин, – голос Чана прорезается сквозь панику Минхо. – Можешь рассказать что-нибудь, что ты чувствуешь? Что угодно? После долгих секунд Минхо наконец шепчет: – Холод, здесь холодно. – Так, – кивает Чан. – Это хорошо, продолжай. Минхо делает еще один дрожащий вздох, и из уголков его глаз катятся слезы. – Мне больно, – на это раз тише признается он. – Я не… Я не знаю, как это остановить. Чан осторожно следит за Минхо. Он не выглядит так, словно его ударили. Чан не понимает, что могло вызвать эту боль, но тяжелое дыхание Минхо и то, как он пытается держаться, говорят иначе. Чан ослабляет свой запах еще сильнее, выпуская успокаивающие феромоны. Стабильные, но не настойчивые. – Мне нужно, чтобы ты дышал. Я обещаю, что от этого станет легче, – шепчет Чан. – Ты не один, я рядом. И теперь ты в безопасности. Медленно дыхание Минхо начинает становится более ровным, его тело расслабляется. Не совсем до конца, но достаточно. И Чан остается рядом, отдавая Минхо необходимое пространство и время, чтобы вернуться в себя. Затем Минхо медленно поднимает голову. Его глаза покраснели, лицо бледное, а губы сильно искусаны. Чан немедленно смягчается. – Хей, – говорит он с маленькой, ободряющей улыбкой. Минхо вздрагивает от нежности, отводя взгляд, будто это было слишком. Чан не давит, чтобы он рассказал, что случилось. Вместо этого он фокусируется на настоящем. – Хочешь пойти домой? Или в кафе? Все, что захочешь, – осторожно спрашивает Чан. Минхо моргает, пытаясь направить свои мысли к чему-то функциональному. – У нас… работа, – говорит он. – Кафе. Ответ Минхо машинальный, организованный и болезненно показательный. Он без колебаний выбирает обязательства, вместо своего комфорта. Похоже на то, что кто-то будет разочарован, если он не выберет работу. Чан кивает, даже если все, что он хочет сказать: “Ты не обязан работать сейчас”. Он не хочет пренебрегать независимостью Минхо. – Хорошо, – говорит Чан вместо этого. – Кафе. В кафе тепло, когда они заходят внутрь, но для Минхо – яркий свет, болтовня, звон кружек – все кажется слишком громким, отдавая в голову. Чан замечает это. Он ведет Минхо к их столику в задней части кафе. Чан изучает его несколько секунд, прежде чем встать. – Я возьму нам что-нибудь, – легко говорит он, словно он делает это каждый четверг и в этом нет ничего необычного. Минхо с опаской напрягается. – Чан, я… не буду. Голос Чана остается мягким, но твердым. – Просто что-нибудь перекусить. Я скоро вернусь. Он уходит до того, как Минхо успевает начать спорить. И прежде чем Минхо полностью осознает, что Чан ушел, чтобы взять им еды, он возвращается с полным подносом. Две чашки чая и два сандвича на нем. Глаза Минхо скользят по еде. Он поднимает чашку с чаем двумя руками, чтобы унять дрожь. Чан садится напротив, словно ничего вообще не произошло. Без тяжелых вопросов. Без беспокоящегося взгляда. – Так, – говорит он, открывая ноутбук. – Я упорядочил наш справочный файл. Это был хаос. Абсолютный грех в отношении форматирования. Минхо смотрит на него, словно неправильно расслышал. Слова Чана требуют времени, чтобы их понять. – Хорошо, – бормочет Минхо, повторяя за Чаном и открывая свой ноутбук. Его руки все еще дрожат, но он пытается держаться, слушая небольшие комментарии Чана. Они подключаются к общему файлу. Страница заполнена цветными блоками, стрелками, прикрепленными скриншотами из видео с танцем, развернутыми заметками Минхо о разбивке движений и абзацами Чана о последовательности музыки. Чан издает тихий звук. – Нам следует переписать вступление. Оно недостаточно погружает. Минхо кивает. – Это ты написал, – он говорит настолько тихо, что, если бы внимание Чана не было полностью обращено к нему, он бы не услышал его. В уточнении Минхо нет ни капли осуждения, он просто констатирует факт. Чан театрально вздыхает. – Уф… ты прав. Губы Минхо дергаются. Не улыбка, но что-то похожее. Нормальность помогает. Он может так работать. Как любое их взаимодействие раньше. Они легко погружаются в тихий ритм. Чан реорганизует структуру, Минхо добавляет уточнения и перестраивает части. Они прикрепляют неподвижные кадры и метки таймлайна. Они заканчивают тем, что выстраивают демо-видео с треком и звук. Так прошло два часа – тихо, продуктивно и спокойно. Только работа и структура. Просто их знакомая динамика, которую они осторожно выстраивали неделями. И Минхо расслабляется. К концу работы его дыхание полностью ровное, а руки перестали дрожать. Он съел половину сэндвича, даже не заметив. Его чашка пуста. Чан все это замечает. И продолжает притворяться, что это просто очередная рабочая встреча. Потому что Минхо это нужно больше, чем разговор. Он еще к нему не готов. Чан откидывается назад. – Окей, финальную версию выгрузили, файл почистили, видео прикрепили, – он выдыхает. – У нас все хорошо. Минхо кивает устало, но уверенно. – Да, выглядит хорошо. Чан осторожно смотрит на него. – Ты нормально доберешься до дома после этого? Минхо мелко и изнуренно кивает. – Да. Чан закрывает свой ноутбук и ждет, пока Минхо медленно собирает свои вещи с сознательностью и осторожностью того, кто все еще вспоминает, каково это быть в своем теле. Они выходят из кафе на холодный вечерний воздух. На улице пахнет, словно вот-вот начнется дождь. Чан немного колеблется, но затем пытается звучать обыденно: – Хочешь я провожу тебя до дома?