Чинить уже поздно

Розетка вывалилась из стены в девять сорок вечера, когда Антон уже наивно поверил, что ему удастся подготовиться к сраным экзаменам спокойно, раз уж общага превратилась в отель из «Сияния», только с сонной вахтёршей вместо Джека Николсона. Сначала что-то щёлкнуло, потом раздалось жалобное бряканье, и зарядка от ноутбука повисла под странным углом вместе с пожелтевшей рамкой. Антон замер с ручкой в зубах и повернул голову, оценивая масштаб трагедии. В стене зияла дыра, из которой торчала проводка, требующая теперь хотя бы минимального вмешательства. В этой общаге вообще всё держалось на последнем издыхании, но кто же знал, что именно сегодня розетка решит вывалиться, не выдержав веса не очень-то тяжёлого блока от ноута. — Ты издеваешься, что ли? — простонал Антон, швырнув ручку на стол. Конечно, никто ему не ответил. Общага обычно предпочитала издеваться молча, если не считать вечно булькающие трубы. Он осторожно потянул зарядку из гнезда, рамка потянулась вместе с ней, и Антон тут же отпустил всё обратно, потому что был первокурсником, а не идиотом. Вопреки мнению некоторых третьекурсников, смотревших на него так, будто первый курс автоматически означал отсутствие мозга. Ну, точнее, одного третьекурсника. За окном давно наступила зимняя темень, скрашиваемая лишь слабым оранжевым светом фонарей. Антон откинулся на спинку стула и уставился в потолок, на длинную кривую трещину, добавляющую эстетики общажному ремонту, который здесь делали явно ещё до его рождения. Общага пустовала. Большинство разъехалось ещё два дня назад, чтобы не торчать между новогодними праздниками и сессией в этом постсоветском унынии. И Антон тоже мог уехать — дома его ждали родители, тесная кухня в шесть квадратов, вопросы про учёбу, соседка тёть Лена, всегда с одинаковым удивлением замечающая, что «он так вытянулся», хотя он не вытянулся ни на сантиметр с десятого класса, и отдельная категория семейного тепла в виде маминых пирожков с вишней. Но дома готовиться было невозможно. Там постоянно орал телевизор, мама каждые полчаса заглядывала к нему с вопросом, поел ли он, а отец обязательно вспоминал, что сын-айтишник — это бесплатный мастер на все руки, понимающий по умолчанию, почему «нихера не работает». Антон знал себя достаточно хорошо: через два дня домашнего хаоса он либо послал бы кого-нибудь вслух, получив за это знатных пиздюлей, либо так и не открыл бы методичку. Поэтому он остался в общаге вовсе не из великой любви к общему душу и трубам, в которых по ночам жил маленький болотный демон, а потому что здесь хотя бы можно было закрыть дверь и делать вид, что жизнь состоит из конспектов, ноутбука и двух предметов, оставшихся без автомата. Антон посмотрел на розетку снова, с унынием раздумывая о том, как теперь чинить эту хрень. В теории он знал, что там нужно что-то подкрутить, чтобы всё встало на место, но для этого требовалась хотя бы отвёртка. А когда он собирал вещи в августе, крестовая отвёртка на случай выпавшей из стены розетки почему-то не вошла в список базовых потребностей наряду с документами, полотенцами и трусами. У него были ножницы, изолента, пачка пластырей, какие-то странные шнуры, две флешки, и даже швейный набор, зачем-то сунутый мамой в боковой карман сумки. Всё, кроме нужного. Можно было оставить всё до утра или написать в общий чат, если бы он не умер вместе с отъездом девяноста процентов его участников, или сходить к вахтёрше, но она после девяти превращалась в древнее агрессивное существо, ненавидящее молодёжь. На крайняк можно было попробовать закрутить ножницами, хоть Антон и не планировал умирать в восемнадцать. Оставался Толян. Тот самый третьекурсник, живший в конце коридора за дверью с облезлой наклейкой с какого-то музыкального фестиваля. Вообще-то его звали Анатолием Сидоренко, и он был надеждой кафедры, старостой, а ещё страшным распиздяем, что в его случае почему-то не противоречило одно другому. Но для всех на этаже он был Толяном, способным за десять минут объяснить тему так, что она становилась понятнее, чем за две нудные пары, а потом тут же сказать что-нибудь настолько тупое, что Антону хотелось удариться головой об стол. Толян, однажды скинувший ему все лабы по программированию. Одним унылым октябрьским вечером Антон сидел в коридоре на подоконнике, свалив от готовящегося к семинару по истории соседа, нывшего так, будто он лично переживал все войны подряд. Находиться с ним долго физически не представлялось возможным, и бегство оказалось единственным способом спастись и допилить лабу. Ноут грел колени, код не собирался, дедлайн дышал в затылок, а Антон уже дошёл до того состояния, когда перечитывал одну и ту же строку по двадцать раз и начинал подозревать, что проблема далеко не в синтаксисе, а в нём самом. Толян появился из лестничного пролёта в трениках и куртке нараспашку и остановился рядом. От него пахло холодом и сигаретами. — Чё, совсем в пень въехал? — он с любопытством заглянул в ноут. — Нет, — ответил Антон, не поднимая головы. Признаваться в слабостях он считал уделом слабых. Даже если ему самому было тяжко, и хотелось просто поныть о том, как же всё задолбало. Толян хмыкнул и наклонился настолько близко, что Антон боковым зрением поймал щетину на его подбородке и дурацкую родинку у скулы, которую раньше не замечал, потому что нормальные люди не разглядывают чужие лица в коридорах общаги, особенно лица людей, от которых лучше держаться подальше. — По твоему лицу так не скажешь, — в его глазах плясали дьявольские смешинки. Конечно, святым делом было издеваться над первокурсником, который ещё не знал всех тонкостей сдачи лаб одному из самых заёбистых преподов всея факультета. — Толь, — стараясь отодвинуться и одновременно закрыть ноут, процедил Антон. Ну в самом деле, нахрен он тут стоит. — Чё? — выпрямившись, Толян смотрел на Антона как на последнего придурка и пытался незаметно подтянуть ноут к себе. — Ты куда-то шёл? — на выдохе спросил Антон, когда чужие ледяные пальцы случайно задели его руку. — Ладно, Белов, хер с тобой, — Толян отступил, едва заметно прищурился и пошёл в сторону своей комнаты, на ходу бросая: — ещё попросишь. А уже ночью Антону в средневековом вк прилетело несколько файлов с будущими лабами и сообщение: «только отчёты совсем тупо не списывай))». На следующий день, столкнувшись с ним в коридоре, Антон, уязвлённый толяновой снисходительностью, недовольно заметил, что он, вообще-то, не просил ему ничего скидывать. — Ну да, — Толян пожал плечами, разглядывая Антона с нескрываемым интересом. — Поэтому я и скинул. С того дня между ними началось вот это. Что нельзя было назвать ни дружбой, ни враждой, ни просто хотя бы нормальным общением, но Толян подозрительно часто оказывался поблизости. Например, как-то раз на кухне какой-то пацан, то ли Игорь, то ли хуигорь, решил, что очень смешно будет докопаться до Антона с вопросом, кого он предпочитает: девчонок или свою левую руку — потому что незнакомка, и Антон уже собирался ответить, что он, вообще-то, левша, но так, чтобы не ввязаться в драку, потому что сраться с людьми на голову выше и на два курса старше так себе стратегия, даже если очень хочется. Толян тогда, очень удачно проходя мимо, прислонился плечом к косяку с максимально скучающим видом и сказал: — Харэ доёбываться, дрочила. И всё. Не сказать, что он был каким-то общажным королём, но хуигоря почему-то унесло попутным ветром. Как и самого Толяна, впрочем, и Антон остался один, испытывая какое-то странное ощущение, что он — долбанная тургеневская барышня, за честь которой вступился благородный дворянин. Короче, Толян бесил и раздражал, но из раза в раз Антон ловил себя на том, что сам задерживается взглядом дольше, чем считалось бы приличным. Или вот тупо залипал на всё ещё влажную после душа спину Толяна. — В третью не ходи, — предупредил тот, накидывая полотенце на плечи. — Там шпингалет мёртвый. — А ты откуда знаешь, куда я иду? — огрызнулся Антон, нехотя переводя взгляд на покоцанную голубую плитку. — Ты всегда в третью ходишь. Это было сказано так буднично, что Антон сначала даже не понял, а когда до него дошло, Толян уже уходил по коридору, напевая себе под нос какую-то попсовую дрянь. Как будто эта его излишняя внимательность ничего не значила, и как будто потом Антон не стоял под душем в четвёртой кабинке с теснотой в груди и отчаянным желанием подрочить, вспоминая ленивую, самоуверенную ухмылку. Антон ненавидел это. Не столько самого Толяна, сколько собственную реакцию на него и то, что от пары слов, произнесённых насмешливым тоном, он растекался, терялся и напоминал ту самую розетку: вроде держится, но чуть тронь — и всё вывалится наружу. После краткого анализа последних четырёх месяцев Антоном всё-таки было принято решение сходить за отвёрткой и не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Без привычного общажного шума коридор казался огромным, холодным и пустым. Лампы горели через одну и тихо гудели, под ногами тускло блестел выцветший линолеум, из окна в конце коридора тянуло холодом, потому что кто-то снова не закрыл форточку, а может, и закрыл, просто старые стеклопакеты не задерживали тепло вообще. Антон дошёл до нужной двери и прикусил губу, не решаясь постучать. В этот момент ещё можно было вернуться к себе, оставить розетку на утро, зарядить телефон от пауэрбанка, который валялся где-то в дорожной сумке, и сделать вид, что всё под контролем. Или вообще можно было ничего не чинить — пусть висит, раз ей так нравится. Но почему-то его рука жила отдельно от всего тела, а в особенности от мозга, и он запоздало понял, что уже постучал. За дверью скрипнула кровать, и послышались шаги. Толян выглядел неприлично домашним с мокрыми растрёпанными волосами, одетый в растянутую чёрную футболку, едва ли не оголяющую ключицы, и серые треники. — Белов? — его голос показался непривычно низким, а тон удивлённым. Ну да, ведь Антон никогда не приходил к нему просто так. Да и не просто так. Вообще никогда не приходил. — Отвёртка есть? — сипло спросил Антон, стараясь не пялиться на стекающие с волос на шею капли. — Есть, — Толян открыл дверь шире. — А тебе зачем? — Розетка из гнезда выпала. — Ты хоть в курсе, что надо вырубать электричество, прежде чем лезть туда отвёрткой? — Я же не дебил, — Антон фыркнул и скрестил руки на груди. Толян усмехнулся, проходя вглубь комнаты. — Ща, где-то тут она валялась, — он копался в тумбочке, не глядя на Антона. — О, нашёл. Ну пойдём позырим, чё там у тебя. — Я сам могу, — возмутился Антон. — Не нужна мне нянька. Толян обулся, смяв задники у кроссовок, и вышел из комнаты, оказавшись критически близко и глядя на Антона сверху вниз. Эти капли на его шее хотелось поймать пальцами, хотя вообще-то Антон не собирался к нему прикасаться. Но теперь уже и не был так уверен. — Иди, — подтолкнув его плечом, велел Толя, на ходу закрывая дверь своей комнаты. — Мне всё равно нечего делать. Антон с глухим раздражением подчинился, напоминая себе, что отвёртка ему нужна, пусть и с бонусом в виде Анатолия Сидоренко. Они могли уложиться в пять минут, максимум десять, если Толян начнёт умничать, а он начнёт отвечать. Короче, всё действительно закончится быстро, если не тупить. Почему-то на обратном пути в коридоре стало заметно теплее и теснее. Антон открыл дверь в свою комнату и сразу отступил в сторону, пропуская Толяна внутрь. Тот огляделся без особого интереса, задержавшись на столе с раскиданными тетрадями, а потом перевёл взгляд на Антона: — И где пациент? — Там, — Антон кивнул в сторону стола. Толян подошёл, присел на корточки у стены и осторожно вытащил вилку из розетки, откладывая зарядку в сторону. Потом обернулся, явно о чём-то вспомнив. — Автомат вырубил? — уточнил он. Антон покачал головой и прикусил губу, услышав тяжёлый вздох. — Антон, блять. От собственного имени, сказанного таким тоном, стало неуютно. Даже в какой-то степени стыдно, как на паре, когда препод задаёт вопрос, ответ на который ты знаешь, но почему-то страшно тупишь и сам себя за это презираешь. — Господи боже, не дебил, да? — продолжал уничтожать его Толя. — Иди вырубай. — Где? — задав этот вопрос, Антон буквально кожей почувствовал, как терпение Толи сходит на нет, и попытался оправдаться: — Ну не каждый день со мной такая херня происходит! — Щиток в конце коридора, слева, — медленно, чуть ли не по слогам произнёс Толян. — Твоя комната тридцать седьмая, значит, автомат с тридцать пятой по сороковую. Там подписано, если чё. Антон с оскорблённым видом ушёл к щитку, где всё действительно было подписано. Криво, выцветшим маркером, но подписано. Он нашёл нужный тумблер, опустил вниз, и где-то в глубине коридора что-то коротко щёлкнуло, словно общага неохотно согласилась не убивать его сегодня током. Когда он вернулся, в комнате всё ещё горел верхний свет — не от той линии, видимо, или потому что проводка здесь была собрана по принципу «и так сойдёт». Толян сидел на полу, вытянув одну ногу и согнув вторую в колене, и перекатывал отвёртку между пальцами. — Вырубил? — он посмотрел сначала на кивнувшего Антона, а потом на лампочку под потолком. — Ну заебись, чё. Видимо, здесь электричество живёт по своим законам. Антон хотел ответить, что уж проводку точно делал не он, но Толян уже поднялся, подошёл к выключателю у двери и погасил свет, хотя в этом вообще не было никакого смысла. Из коридора через щель под дверью пробивалась полоска слабого света, за окном фонари продолжали светить оранжевым, но всё равно в комнате стало почти неприлично, когда исчезла последняя возможность делать вид, что происходящее остаётся в пределах нормальности. — Так лучше, — сказал Толян, возвращаясь к розетке. Антон выдохнул через нос, нашарил телефон на столе, включил фонарик и присел рядом, держа телефон так, чтобы свет падал куда нужно. В темноте стало хуже. При верхнем свете Толян был просто Толяном, но теперь фонарик выхватывал только лишнее: его руки, линию шеи, светлые влажные пряди, падающие на лицо, нижнюю губу, которую он прикусил, пока ровнял рамку. — Ниже свети, — бросив беглый взгляд на Антона, попросил он. — Нет, не мне в руку. Да блять, Антон, ты можешь нормально делать? — Могу вообще выключить, — буркнул Антон, но всё-таки послушался. Толян усмехнулся, проверил, куда уходят провода, аккуратно утопив лишнее внутрь. Антон держал телефон и пытался смотреть только туда, куда надо, но получалось через раз. Свет всё время съезжал то на Толяновы костяшки, то на запястья, то снова на шею. — Ты уснул? — повернувшись к Антону, Толя щёлкнул пальцами прямо у него перед лицом. — Свет же на месте, — вздрогнув от неожиданности, выдавил Антон и опустил взгляд на свою руку, державшую телефон. Луч действительно уполз Толяну на плечо. Он вернул свет к розетке и почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Чего она вообще выпала? — спросил Антон, потому что молчание становилось слишком плотным. — Потому что её ставил рукожоп, — исчерпывающе заключил Толян, ловко орудуя отвёрткой. В комнате стало слышно всё: точные движения отвёртки, слабое потрескивание пластика, дыхание, шорох одежды. Антон сидел рядом слишком близко. Настолько близко, что можно было задеть Толяна плечом, а его запах уже не просто чувствовался — он мешал думать. Чистый, тёплый, чуть резкий, с какой-то сладковатой нотой, которую Антон не хотел различать и всё равно различал. Толян щёлкнул рамкой, пошевелил её пальцами и повернулся. — Пахнешь жвачкой, — тихо отметил он. Антон застыл, пялясь на тень от светлых ресниц, падающую на щёку Толи, и на его губы, растянувшиеся в улыбке. — Что? — Жвачкой, говорю, — почему-то эти его губы двигались как-то особенно чувственно, либо Антон совсем поехал, пока сидел с ним рядом. — Клубничной. — И что? — Антон тупо моргнул, действительно вспомнив о наличии жвачки в своём рту, которую он зажевал час назад, чтобы не уснуть над методичкой. Он должен был встать, сказать спасибо за розетку и выпроводить Толяна из своей комнаты, добавив при этом какую-нибудь колкость, чтобы всё вернулось на знакомые рельсы. Но ни один из них не двигался. Розетка уже стояла на месте, и больше чинить было нечего. И вот это представляло собой колоссальную проблему. Антон с трудом сглотнул и опустил глаза в пол. Толян осторожно забрал у него телефон, кинув на кровать так, что тот приземлился фонариком вниз, и снова стало темно. Достаточно, чтобы всё лишнее провалилось в тени, а близкое стало ещё ближе. И потом он совсем слегка потянул Антона к себе за край футболки. Сначала это ещё можно было назвать случайностью, ну, подумаешь, оказался ближе, чем собирался. Всё это звучало бы убедительно, если бы Антон не понимал, что между ними осталось места ровно на один нормальный вдох. — Жвачку выплюни, — спокойно попросил Толя, будто его вообще не парило положение, в котором они находились. Мысли в голове Антона ворочались с большим трудом, и он далеко не сразу понял, о чём его просят. Это было настолько тупо и настолько невовремя, что он бы рассмеялся, если бы смех не застрял в горле, и вместо него получился только какой-то задушенный всхлип. Каким же нелепым он себя чувствовал. — Зачем? — прохрипел он, беспомощно вцепившись пальцами в своё бедро. — Подавишься, Тох, — Толян скользнул пальцами под футболку и самыми кончиками задел мгновенно покрывшийся мурашками бок. Антон не стал долго думать, при каких условиях он мог бы подавиться и резко подскочил, нащупывая какой-то стикер на столе, завернул в него жвачку и бросил куда-то к конспектам. Он совершенно точно не паниковал, нет. — Молодец, — поднявшись следом, Толян быстро перевернул телефон фонариком вверх и подтолкнул Антона, вынуждая упереться в стол бёдрами. Он нежно коснулся большим пальцем уголка его рта, стирая несуществующий след клубничной сладости, и от такого маленького движения Антону стало жарче, чем от ещё не случившегося поцелуя. Да и с чего он взял, что поцелуй вообще будет? Он открыл рот с единственным намерением — ответить что-нибудь нейтральное, вернуть разговор в ту плоскость, где существуют розетки и отвёртки, а не чужая наглость и странный жар в солнечном сплетении, который уже начал ползти ниже. Но не успел. Толян упёрся ладонью в стол у него за спиной, отрезая путь к отступлению. А потом поцеловал. На самом деле — просто прижался своими губами к губам Антона, без обычной своей наглости, и замер, оставляя возможность отстраниться. Антон этой возможностью не воспользовался. Он вообще в последнее время подозрительно плохо пользовался возможностями не связываться с Толяном. Он не понимал, куда деть подбородок, в какую сторону наклониться, почему сердце стучит так, словно они не в пустой общаге целовались, а в коридоре универа на глазах у всех. Его нос задел Толянову щёку, кольнувшись о щетину, и Толян тихо фыркнул ему в рот, позабавленный неловкостью. — Тише, — пробормотал он. — Не дёргайся ты так. — Я и не… Договорить Антону не дали. Толян мягко положил ладонь ему на щёку и поцеловал снова, уже увереннее, без паузы и без щадящего прощупывания почвы. Его губы скользнули по губам Антона, чуть приоткрылись, поймали нижнюю, мягко втянули, и у Антона в животе сладко заныло, а сердце ухнуло куда-то вниз, как на лестнице, когда случайно ступаешь мимо одной ступени и на миг не находишь опоры. Учитывая обстоятельства, единственной оставшейся опорой оказался Анатолий Сидоренко, целующийся очень классно. Антон ещё немного потупил, а потом вдруг жадно ответил, сам не ожидая от себя такого напора. Всё раздражение, смущение, эта бесконечная необходимость держать лицо хлынули в поцелуй, и Толян издал какое-то одобрительное хмыканье, вжимая Антона в стол ещё сильнее. Теперь отступать было вообще некуда. Между ними не осталось воздуха, только тепло тел через одежду, Толины ещё слегка влажные волосы, запах шампуня, жвачки и чего-то ещё, от чего Антона вело легко и сильно. Запредельно. Поцелуй быстро перестал быть осторожным. Толян целовался иначе, чем девчонки, без лишней деликатности, но и без тупого напора. Он медленно провёл языком по Антоновой нижней губе, заставляя раскрыть рот ещё шире, и углубил поцелуй, делая его по-настоящему сочным, невыносимо сладким и тягучим. У Антона подкосились ноги, так глупо и наивно, словно это был его первый поцелуй. В какой-то момент он понял, что сам тянется навстречу, ловит чужой язык, старается не отставать и всё сильнее тонет в этом жарком, влажном, совершенно неприличном обмене дыханием. Он несмело положил ладони на талию Толи, и тот, не отрываясь, поймал руки Антона и повёл ниже, приподнимая край собственной футболки. Антон распахнул глаза, глядя в хитрые серые глаза напротив, казавшиеся темнее в тусклом свете фонарика. — Пиздец, — выдохнул он. — Ага, — также содержательно отозвался Толя. И поцеловал его снова. Антон потянулся к его волосам, скользнув пальцами по затылку, путаясь во влажных у корней прядях. Волосы оказались мягче, чем он думал. Толян шумно выдохнул, замычав в поцелуй с заметным удовольствием, и Антон мысленно поставил себе галочку, запоминая эту реакцию. Он сжал пальцы крепче, притянул Толяна к себе, и это сработало на них обоих мгновенно, распаляя настолько, что остановиться уже не представлялось возможным. Где-то на краю сознания Антон успел подумать, что вот так, наверное, и начинается весь тот пиздец, о котором потом говорят «сам не заметил, как мы проснулись вместе». Оказавшиеся под футболкой руки Толяна показались обжигающе горячими. Пальцы пробежались по животу, едва касаясь, вдоль бока, и у Антона внутри всё сжалось в тугой узел от возбуждения. Он дёрнулся, инстинктивно втянул живот и попытался что-то сказать, но вместо слов вышел только жалкий и слишком довольный звук. — Щекотно? — немного отстранившись, Толя мазнул влажными губами по щеке, спускаясь к линии челюсти, и Антону хотелось рассыпаться на атомы от нежности, желания и от того, как хорошо ему было. Спасибо ёбаной розетке. Ладонь поползла выше по спине, вдоль позвоночника. Антон внутренне заскулил, всецело отдаваясь этому невменяемому ощущению, что его трогают с явным интересом и вниманием. Толян медленно гладил его, не торопясь добраться до какой-то конкретной точки, водя рукой по голой коже, и у Антона темнело перед глазами сильнее, чем от самого поцелуя. Он ещё крепче взялся за волосы на затылке Толяна, накрывая его губы своими, целуя бесстыдно, жадно, не скрывая, что хочет ещё. Толя слегка прикусил его нижнюю губу, тут же зализал это место языком, и Антон, не удержавшись, тихо простонал, вспыхивая до ушей. — Нравится? — оторвавшись на полвдоха, спросил Толя, слегка царапая кожу короткими ногтями. — Бля, не начинай, — шепнул Антон, не открывая глаз. — У-у, — протянул Толян, ткнувшись носом в нос Антона. — Стесняшка. Они целовались настолько долго, что ощущение времени растворилось между их дыханием, томным возбуждением и горячими прикосновениями. Где-то за стеной один раз глухо стукнула дверь, в коридоре что-то упало, но всё это казалось ненужным и далёким. Настоящим было только медленное и ленивое переплетение языков, гладящая спину ладонь под футболкой и свой-чужой стояк, ощущавшийся почти нереальным и от этого становившийся реальнее некуда. Толян оторвался первым, но далеко не ушёл. Антон пьяно смотрел на него и никак не мог собрать в голове нормальную мысль. Там были только обрывки: розетка, отвёртка, мокрые волосы, клубничная жвачка, язык Толяна и собственные пальцы у него на пояснице. — Садись, — Толя отпустил его и кивнул в сторону кровати, и Антон удивлённо вскинул брови. — Давай-давай, Тох, не тупи. Антон сначала подумывал повыёбываться для приличия, но всё равно плюхнулся на кровать, возможно резче, чем было нужно. Пружины под матрасом скрипнули, а телефон с включённым фонариком подпрыгнул. Он упёрся ладонями в покрывало и заставил себя не опускать глаза вниз, но получалось плохо, потому что… Ну потому что у Толяна так крепко и так очевидно стоял, что не смотреть было невозможно. Как будто всё, что Антон пытался засунуть подальше и придавить здравым смыслом, вдруг обрело форму и теперь нагло торчало перед ним, облачённое в серые треники. Он сглотнул, и Толян, конечно, заметил на себе прожигающий взгляд. — Ага, твоих рук дело. — Я тебя даже не трогал, — дерзко, по привычке огрызнулся Антон. — Это пока, — Толян ухмыльнулся, становясь между его ног. — Но давай сначала я. Антон не сразу понял, что происходит. Точнее, понял, но мозг отказался принимать заявку. В присутствии Толяна у него совсем плохо получалось сохранять адекватность, особенно, когда тот смотрел вот так, сверху вниз, блестящими в полутьме глазами. Приплыли. Вернее даже будет сказать — поплыли. Антон почему-то ждал нового поцелуя. Или что Толян скажет ещё какую-нибудь похабную хрень, или просто постоит так достаточно долго, чтобы Антон окончательно сгорел в своём желании, пока пытается делать вид, что всё ещё что-нибудь контролирует. Как будто он мог, ага. У него даже не получилось отвоевать себе отвёртку и независимость в небольшом бытовом вопросе. Но Толян умел удивлять. Он опустился на колени, укладывая горячие ладони на бёдра Антона и теперь глядя снизу вверх. Не хватало только закусить губу и бросить развратный взгляд из-под растрёпанной чёлки. В этот момент у Антона в голове опустело, сердце гулко забилось за рёбрами, сжимаясь от каждого прикосновения. — Расслабься, — прозвучало еле слышно. За шумом крови в ушах Антон даже не мог разобрать, не послышалось ли ему. Толян тем временем провёл руками выше, до пояса его штанов, и подцепил пальцами резинку вместе с бельём. Разморозившись, Антон схватил его за запястье, останавливая поползновение, и чуть крепче, чем нужно, сжимая пальцы. До этого ещё можно было как-то выкрутиться. Поцелуи в темноте, руки под футболками, да даже стояки — всё это при должном таланте и критически высоком уровне самообмана можно было списать на что угодно. Но если хотя бы у одного из участников подобного мероприятия голая жопа, оно уже приобретает совершенно иной окрас. — Не хочешь? — не пытаясь освободить руку, спросил Толян без насмешки. Похоже, он и правда был готов остановиться, если Антону не ок, а ему действительно было не ок, потому что останавливаться не хотелось. Вот же блять. Если бы Толян давил, Антон бы разозлился, послал его, оттолкнул, и вообще выставил последним мудаком. Может быть, а может быть, и нет. Он ещё не до конца осознавал уровень собственной распущенности, и насколько ему нравилось сопротивляться. Но Толян ведь спросил, причём без подъёба, честно и спокойно, и просто ждал, пока Антон раздуплится. Он правда мог бы просто отпустить его, подняться и уйти. Возможно, даже не сказав напоследок ничего ехидного. И вот как раз этого Антон не хотел. Совсем. — Хочу, — признался он на выдохе. — Тогда руки убери, — слегка повернув запястье, Толя провёл пальцами под резинкой. — Я ещё пока не умею заставлять кого-то кончать силой мысли. Пальцы разжались с какой-то тупой задержкой, словно тело, получив сигнал от мозга, всё ещё пыталось удержаться за последнюю возможность притвориться «не таким», но потом рука всё-таки упала обратно на плед, и Толян снова потянул штаны вниз. — Приподнимись. Хотелось бы Антону спросить, не дохера ли указаний на десять секунд взаимодействия, но язвить уже не получалось. Не когда между ними не было безопасных сантиметров воздуха. — Антон, — чуть громче. Антон послушно приподнял бёдра, и Толян стянул с него штаны вместе с трусами до середины бёдер. Ткань зашуршала по коже и застряла у колен. Телефон всё ещё светил куда-то в потолок, и этого света вроде бы не хватало ни на что, однако он вполне удачно ложился на лицо Толи, подсвечивая то, как заинтересованно и сосредоточенно тот разглядывает открывшуюся картину. — Не пялься, — смущённо потребовал Антон, хотя пялился вместе с ним. Толян медленно поднял глаза. — Поздно спохватился. Закрыв рот, хотя до этого даже не заметил, что держал его приоткрытым, Антон машинально попытался сдвинуть колени, чтобы не сидеть в такой идиотской позе, но Толяновы пальцы тут же легли ему на бедро, удерживая на месте. Не больно, но достаточно уверенно, чтобы стало ясно: дёргаться бесполезно и, что хуже, не очень-то хочется. — Сиди так. Антон замер, чувствуя, как большой палец поглаживает внутреннюю сторону бедра, убивая все готовые возмущения в зародыше. В самом деле, он же не какой-то девственник. Ну, почти нет. — Тебе вообще нормально? — он зацепился за первую попавшуюся глупость, потому что за умное сейчас цепляться было нечем. — Мне охуенно, — Толян усмехнулся, и вот теперь в нём снова мелькнул знакомый Толян — самоуверенный, наглый, невыносимый. Антон хотел бы ответить, что очень рад за него, но настойчивые прикосновения сделали любые слова совершенно бесполезными. Он сжал плед в кулаках, чувствуя под ладонями колючую ткань, и попытался дышать носом ровнее, а тем временем Толян развёл его колени чуть шире, насколько позволяла ткань штанов, и подался ближе, однозначно давая понять, что сейчас произойдёт. Стоило лишь чуть ниже опустить голову. Господи Иисусе. Тепло его рта оказалось сумасшедше горячим, влажным, непохожим ни на что, что случалось с Антоном раньше, и он запрокинул голову, ударившись затылком о стену. Толян хмыкнул, плотнее обхватывая головку губами. Сосал он не прям чтобы умело. Наверное. Хотя откуда, блять, Антону было знать, если ему никто никогда не сосал. Его скромный опыт ограничивался недодрочкой с девчонкой, жившей в квартире напротив и одним жалким почти-сексом летом после выпускного с парнем из параллельного класса. Да и там оба больше боялись, чем хотели, и всё пошло через жопу даже не в том смысле, в каком надо было. Но такого не было никогда. Чтобы кто-то стоял перед ним на коленях, держал его за бёдра и брал в рот с такой отдачей, будто Антон был не случайной дурью на каникулах, а кем-то нужным и желанным. Антон не знал, куда девать руки, и это было так по-идиотски, ведь он жил с ними всю жизнь, и они никогда ему не мешали. Зато сейчас оказались абсолютно лишними. Он то сжимал плед, то отпускал, то хотел положить ладонь Толяну на плечо и тут же одёргивал себя. Варианты были самыми разными, но ни один не казался правильным. На затылок? Странно и неловко. Себе на бёдра? Ещё хуже, потому что неудобно. А так хотелось коснуться щеки, провести большим пальцем по линии челюсти, может быть, легко надавить на подбородок, заставляя открыть рот шире… Уловив заминку, Толян с влажным, совершенно непристойным хлюпом выпустил член изо рта. — Да чё ты такой правильный? — хрипло спросил он, и Антон чуть не умер на месте, всеми силами стараясь не думать, что голос у Толяна сел из-за того, что он сейчас делал, и это было чертовски хорошо. — Возьми меня за волосы. Только не дави, не хочу сдохнуть, подавившись членом. — Ты конченый, — Антон нервно хихикнул, потому что только что услышал абсолютную похабную хрень посреди ситуации, в которой слишком легко можно было провалиться в стыд, что почти и случилось, но… Это неожиданно сработало. Закрыв глаза, он всё-таки несмело запустил пальцы в спутанные волосы, притягивая Толяна обратно, и тот охотно поддался, возвращаясь к делу. На этот раз Антон уже не пытался разобраться в том, правильно ли это всё, как он выглядит, не громко ли он дышит, не слишком ли активно двигает бёдрами. Не получилось бы всё равно. Иногда сбиваясь, Толян отстранялся, проводил языком по всей длине и бросал беглый взгляд вверх из-под ресниц. Когда Антон, забывшись, резко потянул его за волосы, он предупреждающе сжал пальцы на его бедре. — Прости-прости, — зачастил Антон, на что Толян ответил каким-то звуком, похожим на «угу» и «заткнись» одновременно. Рот-то у него был занят. От этого Антона вынесло окончательно, и он стал жадно следить за каждым движением губ. Когда член проскальзывал в горло — до упора и сдавленного мычания Толяна, — его простреливало от копчика до затылка. Горячо, тесно, мокро. Просто пиздец. Он не знал, что вообще бывает настолько остро, почти больно от удовольствия, и судорожно цеплялся за реальность: влажные пряди под пальцами, прохладный воздух на разгорячённой коже, чужое дыхание, которое он чувствовал буквально всем телом. Постепенно Толян нашёл ритм, и Антон понял, что его всё это время изучали: пробовали на вкус, проверяли реакции, искали, на что он отзовётся сильнее всего. От осознания, что Толян старался, подстраивался под него, хотя мог бы просто делать как умеет, Антона затопило какой-то пьянящей нежностью. Захотелось сказать что-нибудь, но он не был уверен, что способен сейчас на членораздельную речь. Несмотря на жалкие попытки держаться, оргазм всё равно подступил позорно быстро, и Антон попытался оттолкнуть Толю, выдохнув сквозь зубы: — Блять, стой, я сейчас… Но Толян остался на месте. Лишь усилил хватку на бёдрах, поднял на Антона взгляд и взял глубже, до самого основания, почти уткнувшись носом в живот. Предупреждение он понял. Просто решил им не пользоваться. Антон кончил с громким стоном, выгибаясь и резко толкаясь вверх, и вцепился Толяну в волосы сильнее, чем собирался. В голове так блаженно опустело, что на пару секунд Антону показалось, что его вынули из тела, встряхнули и запихнули обратно как попало. Сначала сквозь звон в ушах до него донеслось собственное дыхание — рваное, быстрое, испуганное. Потом холодный воздух комнаты на голой коже, онемевшие ноги и то, как Толян, тоже тяжело дыша, медленно отпустил его бедро, проводя большим пальцем по месту, где наверняка останется след. Антон разжал пальцы и только тогда понял, что переборщил. — Прости, — получилось почти беззвучно. — Я не хотел так сильно. — Не ссы. Я не фарфоровый. Раскрасневшийся Толян вытер рот тыльной стороной ладони, и Антон почему-то залип на этом движении и на блестящих, припухших губах. — Подожди, ты… — он тут же возненавидел себя за блядскую хрипотцу в голосе и замялся. — Проглотил? — И чё? — Толян посмотрел на него снизу вверх и облизнул губы. Антон со стоном прикрыл глаза. Он никак не мог понять, как этому человеку удавалось оставаться таким спокойным, когда его фактически трахнули в рот. Ну, как будто ничего особенного не произошло, и как будто теперь Антон вообще сможет на него нормально смотреть где бы то ни было, не ловя при этом флешбэки. Особенно на его рот. И именно в этот момент Толян поднялся, наклонился и коротко чмокнул его в губы с едва слышным влажным звуком, как если бы они делали это уже тысячу раз до, и Антон вообще-то давно принадлежал ему. А может… — Загляну к тебе завтра, — бросил Толян, направляясь к двери. — Вдруг ты опять что-нибудь сломаешь. Он уже взялся за ручку, когда до Антона-таки дошло, что ещё секунда, и дверь откроется, впустив холод, свет и здравый смысл, а он так и останется здесь с ощущением, что проебал что-то важное. — Стой! — крикнул он и тут же осёкся под насмешливым взглядом серых глаз. Видимо, дебилом Антон всё же был, поэтому из его рта вырвалось феерическое в своей тупости предложение: — Может быть… посмотрим что-нибудь? Он всё так же сидел голой жопой на колючем пледе, размазанный оргазмом, не до конца отдышавшийся, и смотрел не в лицо Толяну, а ниже, на очевидное доказательство того, что тот до сих пор хотел «что-нибудь посмотреть» не меньше. Толян ухмыльнулся и повернул защёлку на двери. Вместе с тихим щелчком Антона обдало холодом, потому что, ну, дверь была открыта, и кто-нибудь из оставшихся в общаге полутора калек мог зайти. И пока он судорожно раскручивал одну паническую фантазию за другой, Толя подошёл ближе и остановился напротив. — Ну давай, — он стянул с себя футболку, кидая её на пол. — Смотри.