Кружево

Миша знает о существовании отдельного ящика комода в спальне Романова. Это то место, куда заглядывать Мише запрещено. Не потому что Саша смущается или хочет что-то скрыть — хотя первое, определенно, имеет место быть. Миша может заглянуть, но тогда он испортит любой сюрприз, который Саша мог бы ему устроить. Сюрпризы Саша устраивает далеко не часто. Это что-то вроде месячного отчета, приходящего в их личную переписку с одним единственным вложением. Из этих фото-вложений Московский выяснил, что ящик полон нижнего белья. У Миши мало информации о содержимом: лишь факт — белье, причем красивое. Причем женское. Мужское — редко, потому что действительно необычное и красивое мужское нижнее белье найти сложно. Хотя Саша с этим справлялся, находя что-то интересное в путешествиях по Европе или заказывая в Инстаграме у каких-то рукодельниц, которые были не против использовать бардовое кружево для мужского пола. Возможно, это единственная причина, по которой Мишу не устраивают блокировки подобных соцсетей — Саше сложнее сделать заказ. Итак, еще раз: у Миши немного информации. Но он терпелив. Он собирает ее постепенно: стоит Саше отправить фото, заставляющее дыхание замереть, а сердцу остановиться на секунду, чтобы потом с новой силой начать качать кровь в одно место, как Миша сразу находит глазами черную полоску ткани на тазовой косточке, очевидно, это стринги, которые уходят под так любезно приспущенные спортивные штаны. Штаны, кстати, Мишины. Саша умело пользуется тем фактом, что Московский сходит с ума, когда видит его в своей одежде. И в этот момент подобная комбинация одежды сражает наповал. Любая работа забывается, звонки и переписки откладываются на второй план, потому что Саша. Саша снова пользуется Мишиной одержимостью им. Московский и в правду с ума сходить начинает, когда ему приходит фото. В панели уведомлений он видит вложение от Саши и просто выключает телефон. Если он будет включен, у Миши будет соблазн посмотреть. Если он посмотрит, то просто уйдет с собрания в уборную, и собрание они не закончат. В конце концов он добавляет на полочку в своей памяти красные кружевные трусики, торчащие из-под потертых пижамных штанов в принтом ягод. Миша не уверен, чтобы видел у Саши такие штаны, возможно, они ждали своего часа вместе с весьма откровенным бельем. Все было бы куда лучше, если бы этих штанов не было, но это задача Миши на ближайший приезд в Питер. Саша зачастую своими фото обозначает цели Миши на выходные. Избавиться от всего, что закрывает тело Романова, что не позволяет до конца разглядеть очередное кружевное белье, которое тоже спустя пару секунд окажется снятым и ненужным. Снимать с Саши такую легкую и совсем компактную по размерам ткань всегда в удовольствие. Раздевать Сашу — тайное призвание Миши, о котором он пока не готов признаться, но Романов однозначно догадывается. Поэтому шлет такие фото. Закидывает удочку, ждет реакцию, манипулирует Мишей, зная, что тот на взводе всю оставшуюся неделю в ожидании встречи. И делает ведь это нечасто. Чтобы Миша не привыкал, чтобы каждый раз, как в новый. Саша прекрасно знает, как влияет на него, и пользуется этим, заставляя сходить с ума от желания встретиться. Если бы Саша вообще мог бояться, что Миша не захочет к нему приезжать, то мог бы пользоваться этим. Мог бы присылать фото — слишком откровенные, но недостаточно, чтобы хотеть самолично лицезреть прекрасно тело, облаченное в нечто настолько пошлое и в то же время красивое. Благо, Саша знает, что его хотят и без этого. «Хочешь фото?» Миша переворачивает телефон экраном вниз. Не сейчас. Хочет. Конечно, хочет, но прерывать диалог с Сергеем Семеновичем сейчас нельзя. Разговор близится к концу, документы уже на столе, и Миша обязан закончить. Телефон кажется сейчас чем-то таким далеким, хотя он лежит прямо у левой руки. Миши читает документ, пару раз поглядывает на айфон, а затем толкает его, чтобы тот проскользил по столу из новой, качественной древесины куда-нибудь подальше с глаз долой и не искушал. Было бы неплохим вариантом написать Саше «Да», убрать телефон и открыть чат позже, когда фото уже точно будет. Романов любит томить. Получить ответ и еще минут 20 издеваться, не отправляя фото. Миша не смеет торопить — иначе вообще не получит интимок. — Михаил Юрьевич? — телефон, даже находясь далеко, отвлекает. Миша вскидывает голову, мысленно матерится, дочитывает документ, но душой он уже у Саши дома. Фантазия пытается придумать фото. Что-то кружевное. Хотя Саша в последнее время присылал фото только в кружевном. Должно быть разнообразие. Может быть, что-то с рюшами, легкое и воздушное, в пастельных оттенках. Или полупрозрачное, но закрывающее все самое интересное. Миша проглатывает слюну, проклиная свое воображение, которое начинает работать хорошо только в самые ненужные моменты. Нет, представить, в каком Саша белье, — необходимость. Словно кислород, без которого Миша жить не может. То, что делает его жизнь ярче и насыщенные. Но зачастую его фантазия работает только в этом направлении. В остальном она будто атрофирована. Сергея Семеновича приходится буквально прогнать из кабинета, иначе бы тому пришлось лицезреть капающую прямо на документы слюну Миши. Сашу игнорировать в такие моменты — грех. Миша быстро открывает переписку, видит, что Романов уже не в сети, мысленно проклинает работу и своего мэра и печатает. «Дв» — Блять, — раздраженно шипит Москвоский. «Ла» — Сука. «Я тебя понял» Какой же Саша все-таки замечательный. «Ты заставил меня ждать ответ» «Виноват» «Тоже подождешь тогда» — С-сука, — нужно было отвечать сразу. Миша открывает медиа, листает до заблюренных фото, последнее из которых было месяц назад. Он изголодался. Поэтому открывает последнее, словно это может ему помочь. Не может. Фото выглядит, как издевательство. Миша видел его буквально сотню раз, будучи в таком же состоянии, когда слишком хотелось, но Саша не был снисходителен, чтобы отправить что-нибудь. Миша о многом не просит. Можно просто фотографию из ванны, где ничего не видно, только много пены, немного коленок и рука Саши с бокалом вина. Или фото в халате — обычный Сашин вид после душа, пока тот обсыхает и наносит маску для волос. Или просто блять что угодно, чтобы Московский не страдал так сильно. Фото это датируется первым апреля — это на неделю больше, чем месяц назад. Ужасно. И ощутимо. Просроченный дедлайн по высыланию интимок — все равно что просроченный дедлайн по квартальным отчетам, а Саша отправляет их всегда вовремя. Однако у них никогда не было договоренности, когда они должны присылать друг другу интимки. Миша вот, должно быть, просрочил уже на пару месяцев, в суматохе забив на зал, где делал большую часть фото. А дома не до этого — дома нужно сразу в кровать заваливаться и спать без задних ног. Поэтому Миша довольствуется старыми фото. Залипает на тонкую голубую полоску на тазовой косточке. Легкая ткань, складывающаяся в рюши, идеально смотрится на фоне бледной кожи. Белье уходит вниз, под одеяло, которое в свое время Миша проклинал. Под одеялом все самое интересное, и, очевидно, Саша делает это специально. Чтобы Миша мучился, чтобы сам представлял картинку, чтобы Романов засел в его голове еще плотнее, чем это вообще возможно. И чтобы результатом всего этого стал приезд Миши на выходных. В те выходные, кажется, было несколько заходов. Они потом все воскресенье пролежали в кровати, будучи неспособными встать, что для Миши практически невозможно, но фото сделало свое дело. С той ночи остались жаркие отпечатки ладоней на теле, засосы, которые сходили на протяжении двух недель, но Миша был слишком счастлив их видеть, и вкус Саши на губах, даже когда они расстались. Миша еще раз смотрит на голубую резинку белья, закрывает глаза, делает глубокий вдох, и почти подскакивает на стуле из-за стука в дверь. — Господи, — он слишком ушел в мысли. Приходится проверить свой внешний вид, однако он ничего не делал, но все равно чувствует себя… Растрепанным? Да, наверное, сказалось сбитое дыхание и слегка расстегнутая рубашка, чтобы унять жар. От него снова требуют подписи, он прожигает потревожившего его человека взглядом, желая казнить его на месте, черкает ручкой на бумаге, прочитав ее не так внимательно, как делает это обычно, и выпроваживает из кабинета. То, что он подписал, могло бы его беспокоить, но его беспокоит то, что Саша не в сети. Следующее фото. Он не планирует заниматься работой до тех пор, пока Саша не заставит его вознестись до небес своими прекрасными интимками. Пока что приходится довольствоваться старыми, но Миша решил считать это разминочкой перед предстоящим. Долистав до вложения, размазанного, если на него не нажать, Миша вздыхает и открывает. Словно в первый раз, однако в его памяти выжжено это фото, оно на его сетчатке, оно вспоминается в самые ненужные моменты — тогда, когда стояк ну вообще ни к месту, а выйти возможности нет. Удивительно, что фото одно и тоже, а торкает как в первый раз. Миша, возможно, просто помешан на кружеве и атласной ткани. Иначе он бы не желал видеть Сашу дома почаще в том атласном темном халате с кружевом на рукавах и подоле. И если от вида белья действительно зависит то, насколько Московский сойдет с ума, то он хочет, чтобы Саша всегда был в чем-то струящемся, мягком и нежном — идеально подходящем Романову. На фото, кажется, даже нет белья. Только легкая молочная ночнушка, прикрывающая Сашу по бедра. Еще бы чуть-чуть… Стоило бы Саше немного задрать ткань, стоило бы ему лечь немного иначе, и кружево бы скрывало не гладкую кожу его бедер, а- Миша задыхается. Он, кажется, не моргал, рассматривая вложение. За тонкой полупрозрачной сетчатой тканью он не видит того, что хотел бы увидеть. Саша всегда играется с ним. Всегда не показывает полностью, а Миша умирает в своем кабинете, желая лицезреть прекрасное. Эти фотографии наравне с величайшими произведениями искусства: причиной тому Саша, который делает фото с идеального ракурса, в идеальном освещении и с идеальным качеством, или Саша, который на этих фото главный герой. Миша расстегивает рубашку сильнее. Слишком жарко — Саша, будучи в километрах от него, вновь умудрился свести его с ума. Уже 20 минут не заходя в сеть, он искушает Московского, заставляя твердеть слишком стремительно. Миша запирает дверь. Проверяет, чтобы она точно была закрыта, дергая за ручку несколько раз, и возвращается в кресло. Он знает, что не дотерпит до дома. Когда дело касается Саши, он самый нетерпеливый человек, но в то же время терпения ему не занимать — ждет фото и не смеет давить, пока Романов издевается над ним. Пускай издевается. Оно того стоит. Лязгает пряжка ремня, расстегивается ширинка, но Миша к себе не прикасается. Третье фото по давности. Шортики. Снова шелк. Снова белые. Снова кружево. Причем, если приглядеться, кружева много. Оно на краях шорт, и ноги Саши в кружеве — самое роскошное, что видел Московский когда-либо. Он понял это еще в далеком 19-м веке, когда Саша в своих покоях тонул в шелке и кружеве. Когда балдахин над его огромной кроватью идеально облачал силуэт Романова, когда белые простыни сминались под бледной, аристократичной кожей Саши, когда он сжимал их пальцами, находясь на вершине удовольствия. Все было идеально, все это про Романова. И кажется, Саша это понял. Тогда Миша и подумать не мог, что это его фетиш. Полностью осознать это помогли фото. Романов пользуется этим, покупает белье такое, чтобы у Миши не было шансов. Московский не жалуется. И говоря о кружеве: его действительно больше, чем кажется на первый взгляд. Из-под резинки шорт выглядывает полоска белья. Московский помнит, что белоснежный узор в тот раз стал его пиком, когда он увидел это фото, когда разглядывал его, прикасаясь к себе, сидя на этом же стуле и заперевшись ото всех. Приходится прикрыть глаза и вздохнуть. Он слишком возбужден, а Саша все еще его игнорирует. Он не имеет права подрочить на старые фото, когда скоро ему придет новое — такое же изящное, откровенное, возможно, это будет другой цвет белья, возможно, Саша остановится на шелке или кружеве вновь, из-за чего Миша достигнет удовольствия слишком быстро, но разве это минусы? Саши рядом нет, чтобы растягивать процесс на всю ночь и доводить до оргазма несколько раз. Он закрывает фото — слишком сильное влияние оно оказывает. Миша листает дальше, находит скрытое вложение полугодовой давности и нажимает с волнением в груди. Гартеры. Миша успел забыть, что следующее после шорт — гартеры. Розовые, с железным сердечком и маленьким бантиком. Гартер плотно прилегает к коже, почти сдавливает ее, железка впивается в мягкую, светлую кожу, и Миша хотел бы, чтобы на месте ткани была его рука. Снова с рюшами. Снова стринги. Миша сглатывает слюну, кладет ладонь себе на пах, вздрагивая от долгожданного давления, но сразу лишает себя этого — рано. Он не помнит, на какое место поставил это фото по тому, насколько это выбило его из колеи. Он тогда был в машине. Ехал на работу, заворачивал на парковку и по привычке открыл переписку с Сашей, сразу же не заметив на этапе уведомлений, что его ждет вложение. Пришлось выруливать машину и спасаться от аварии. А потом припарковаться и сбросить напряжение. Это было слишком быстро, слишком дергано и резко. Рука двигалась в такт сердцебиению, дыхание сбилось еще в тот момент, когда Миша увидел розовые стринги, вновь прикрытые проклятым одеялом, а в голове мутнело — работа потом шла тяжело, все мысли были о Саше. Наверное, это фото заслуживает первого места. Оно обгоняет кружево и шелк, становится выше шортиков и любых стринг, потому что ноги Саши и гартеры — слабость, о которой Миша не готов признаваться вслух. Это слишком давнее фото, но Миша до сих пор капает слюной на него, представляет перед сном и желает увидеть Сашу вновь с этой повязкой на бедре. Наверняка Саша томит специально. Знает, что Миша ждет, как верный пес. Знает, что пересматривает старые фотографии, ожидая одной единственной новой. А еще Саша прекрасно знает, что кабинет сейчас заперт, а Московский все больше и больше расстегивает пуговицы на рубашке, давно выкинув галстук куда-то на пол, чтобы не душил, когда раскаленного воздуха и так мало. Он пролистывает очередное фото с кружевом и с Мишиными спортивными штанами — лучшая комбинация, которая действует на Московского как валерьянка на кота. Одним словом, заставляет извиваться и требовать еще и еще, пока совсем хорошо не станет, пока Миша не доживет до выходных, чтобы приехать к Романову и лично все увидеть, а потом снять. Безусловно, такое дорогое белье заслуживает бережного отношения. Саша хранит его аккуратно в ящике, оно, должно быть, сложено по цветам и по ткани, оно всегда аккуратно надевается владельцем на свои изящные и стройные ноги, но, показывая его Мише, Романов должен понимать, что есть вероятность порванного кружева, растянутой ткани, когда Московский не снимает, а сдвигает, и грязи. Потому что кончить Саше на живот и внутреннюю сторону бедра, когда они сдавлены гартерами — влажная фантазия, которую Миша не смеет не воплотить в реальность при любой удобной возможности. Он почти стонет от ожидания. Чем он провинился? Утешая себя мыслью, что чем больше ожидание, тем приятнее результат, Миша задерживает взгляд на кружевном бардовом белье, выглядывающем из-под джинсов. Саша делал это фото прямо после их встречи. Московский встретил его в аэропорту у себя в городе, отвез в квартиру и уехал на работу — до собрания было еще долгих три часа. А оказавшись в офисе, он получил фото. Фото в той же одежде, что Саша был в аэропорту. Однако, приподняв кофту, Романов открывал вид на изгиб талии, впалый живот и кружевную резинку красных блядских трусов. Именно блядских, потому что Миша тогда матерился громко и много, а времени было мало. Уединиться он не успел, а на собрании сверлил Романова взглядом, зная, что тот не стал переодевать нижнее белье, и убедился в этом спустя два часа адских отчетов и разговоров о доходах. И когда он уже закрывает их диалог, чтобы больше не мучать себя старыми фото, телефон начинает вибрировать. Ожидая увидеть сообщение, Миша натыкается на знакомый номер. Саша. — Ты решил меня убить? — берет трубку и задает действительно волнующий вопрос. Саша на той стороне усмехается, просит подождать секунду, а потом довольно произносит: — Отправил. О, Миша понял. Саша хочет услышать реакцию. Хочет как бы присутствовать рядом. Хочет в очередной раз убедиться, какое влияние оказывает на Мишу. Миша открывает диалог, показательно шумно вздыхает в трубку, нажимая на заблюренное фото. — Блять. Саша издевается, иначе Миша никак не может назвать то, что Романов с ним делает. Снова гартеры. Фото похоже на то, что стоит на первом месте, однако кажется куда более лучшим. — Я знаю, что тебе нравится то, старое, фото. Я решил откорректировать его кружевом, — у Саши голос хитрый и довольный — знает, что Миша на пределе. — Тебе ведь нравится такое… Нравится. Еще как. Возможно, Романов слышит, насколько тяжело дышит Миша. Кажется, кислорода перестает быть достаточно, и гипервентиляция ему обеспечена. Если Московский умрет от интимок Саши, он будет не против. Кружево. Блядское розовое кружево. Резинка на бедре — рюши из кружева с очаровательным бантиком по центру. Резинка кажется совсем слабой, снять ее было бы легко, чтобы связать руки Саше, прижав их к подушке над его головой. Миша выдыхает. Ему нужно унять жар и снять скопившееся напряжение. Рука проникает под резинку белья, обхватывает налитый кровью стояк, а с губ срывается тихий полустон. — Так сильно понравилось? — Московский успел забыть, что Саша с ним на телефоне. Наверняка слишком довольный, слыша результат своей фотографии. — Да, — смысла врать нет, да и не хочется. Миша ведет рукой вверх от основания до головки, накрывает ее ладонью и смотрит на фото еще раз. Белье. Из того же комплекта, что и гартеры. Миша разглядывает кружево в мелкий цветочек, замечает бантик, так идеально вписывающийся в общую картинку, что приходится сжать зубы, чтобы не стать слишком шумным для этого кабинета. — Я бы их разорвал, — шепчет Миша. Это настолько милое белье должно быть разорвано в порыве страсти. Московский не может представить это никак иначе. А гартеры послужат отличными наручниками. — И зачем же? — невинно спрашивает Романов. Голос его оказывается последней каплей. Миша зажмуривается и сдается желанию, убирая ладонь с головки и вновь обхватывая себя. — Если ты меня встретишь в нем, то от этого белья ничего не останется, — предупреждает он. — Я не против, — лукаво произносит Саша. — О, поверь, я знаю, — ухмылка трогает губы Миши, когда он слегка сдавливает у основания. — В комплекте был еще верх — кружевной розовый корсет, но я решил, что такое нужно видеть только вживую, — Саша губу закусывает и улыбается — Миша слышит это. Его разум представляет это слишком хорошо: Романов, который еще не переоделся после фото, лежит на своих белоснежных простынях, накручивает на палец непослушную прядь волос и откровенно соблазняет Московского, зная, что до их встречи еще целых два дня, которые Миша проведет в мучениях. — Корсет я оставлю, — решает он. — Чтобы тебе было тяжело дышать, чтобы задыхался не только от стонов, но и от давления, — рука ускоряется, сжимаясь сильнее у головки — там, где губы Романова всегда особенно сильно втягивают его, заставляя дрожать от наслаждения. Миша представляет ладони Саша на внутренней стороне своих бедер, представляет его на коленях между своих ног, пока его щеки втягиваются, а горло расслабляется, чтобы принять Мишу полностью. Рука никогда не заменит этого ощущения, но Московскому оно и не нужно. В выходные Саша будет в его распоряжении. С корсетом, кружевными трусиками и гартерами. — Я сниму эту резинку, — говорит Миша, откидывая голову на спинку кресла. Он достаточно насмотрелся, осталось дело за фантазией и грязными разговорами, — и свяжу тебе ей руки, чтобы ты не мог ко мне прикоснуться. Саша молчит. Лишь слышится его вздох, из-за которого член Миши дёргается и наливается кровью ещё сильнее. Рука на мгновение сбивается с ритма, но возвращается к новому — более быстрому и резкому, когда удовольствие оказывается слишком сильным, а оргазм подступает и накатывает волной на напряжённое тело. — Или я мог бы сначала как следует ее оттянуть, чтобы ударить тебя ей по бедрам, — думает он, не зная, с чего начать. — Да, я бы шлёпал тебя ей, пока твоя кожа не станет совсем красной, и только потом снял бы. Миша подавляет стон, снова закрывает глаза, когда фантазия становится слишком реальной. — Связал бы тебе обе руки вместе и закинул над головой, — образ Саши, раскинувшейся перед ним на простынях, в корсете и в засосах, кажется слишком идеальным. — Или лучше бы я перевернул тебя на живот и связал руки за спиной. Саша вздыхает судорожно, громко и взволнованно. — Конечно, поставлю тебя на колени, чтобы грудью лежал на кровати и прогибался для меня так идеально, как можешь только ты, — шепчет Миша в забвении. — Я бы вылизал тебя. Вылизывал бы, пока ты не кончишь нетронутым. И ты бы умолял меня прикоснуться к тебе, но я бы этого не сделал. Саша молчит, позволяя Мише говорить и говорить. Слушает внимательно, наслаждается тихими стонами Московского и хлюпающими звуками на фоне. И когда Миша замолкает, становится слишком нетерпеливым. — Что бы ты ещё сделал? — хриплым голосом спрашивает он. — Потом я бы растягивал тебя, долго и мучительно — так, как ты мучил меня, не присылая фото, — месть должна подаваться холодной, но у Миши она горячая, обжигающая и заставляющая сгорать от наслаждения. — Мучил бы твою простату, чтобы ты кончил снова. Чтобы умолял меня взять тебя. — И… — Саша просит продолжать, просит не останавливаться, описывая каждое свое действие. — И я бы обязательно взял тебя потом. Только после того, как ты будешь достаточно покладистым. — Да, — вздыхает Саша требовательно, томно и протяжно, но Миша слишком сосредоточен на своем возбуждении, чтобы даже подумать, чем там занят Романов. — Взял бы тебя в той же позе. Задницей к верху, пока ты плачешь в подушку от удовольствия. Вошёл бы резко и сразу глубоко, чтобы ты закричал, но я тебе даже не дам привыкнуть к ощущениям. Буду вдалбливать в кровать- — Миша, — Саша стонет, растягивая имя и хныча в трубку. Этого достаточно. Оргазм накрывает с головой, обрушивается, как цунами и сносит все на своем пути — любые мысли и желания, остаётся лишь Саша, его голос и наслаждение, охватившее все тело. И когда Романов снова произносит его имя в трубку, Миша вспоминает, где находится. Кажется прошло совсем немного времени, но по ощущениям — вечность. — Что бы ты ещё сделал? — ох, точно. — Прижал бы тебя к кровати — твои колени бы разъехались и я вбивался бы по основание, брал бы тебя грубо и без сожалений, — Миша прислушивается к звукам, слышит тихие стоны, и это услада для ушей. — Твой член тёрся бы о простынь — это единственная стимуляция, которая у тебя будет. Я к тебе не прикоснусь, знаю, что ты можешь кончить от одной только стимуляции простаты. — Миша, — снова стон, а за ним хлюпаюшие звуки. Саша задыхается в трубку, мычит, пытаясь быть тише, и дышит сбивчиво. — Я сейчас. — Давай, ты умница, — шепчет он, — хороший мальчик, — знает, что похвала сводит Сашу с ума. Знает, что протяжный стон, который он слышит, означает, что Романов закончил. — Молодец, — мягко произносит он, зажимая телефон между плечом и ухом, чтобы прибраться. Он слушает медленно восстанавливающееся дыхание Саши, пока застегивает рубашку. Салфетки летят в мусорку, ширинка застёгивается, ремень вдевается в петли и все возвращается на круги своя. Снова работа, документы и деловые разговоры. Однако остался Саша. — Увидимся в выходные, — говорит он, кажется, наконец придя в себя. — Увидимся, — и под этим словом имеется в виду все то, что Миша описал ранее.