Евангелие

Если вы думаете, что самые судьбоносные встречи случаются в каком-нибудь ресторане, в тиши библиотеки, или же, под тусклым светом уличных фонарей, то вы еще не жили в питерской коммуналке девяносто четвёртого года. Судьба тут не церемонится и вламывается в твою жизнь с грохотом опрокинутого мусорного ведра и потоком нецензурной брани вслед. Именно в один из вечеров, худощавый брюнет сидел на широком подоконнике второго этажа в общем подъезде лестничной клетки и читал томик Кьеркегора. В коммуналке на тот момент, был редкий час «перемирия»: Соседка баба Зина улетучилась к своим подругам на другой конец города, а алкаш дядя Петя с первого этажа еще не вернулся с завода, а это значило, что в ближайшие 40 минут никто не включит на полную громкость телевизор и не начнёт выяснять, кто у кого спиздил луковицу. В общем, тишина, покой, умиротворение. До тех пор, пока в парадной не раздался оглушительный грохот. Брюнет даже толком не сразу понял, какого хера происходит. Сначала ему показалось, будто бы рояль кувырками прокатился по лестнице. Затем - что дом пошёл трещинами. И только когда подъездная дверь распахнулась от могучего пинка, он осознал, что это наверняка просто приехал новый сосед. — Я свобо-о-о-о-о-ден! — пропел парень с белыми, как лист бумаги, волосами, в длинном драповом пальто на три размера больше, чем надо. В одной руке он держал клетку с канарейкой, в другой — здоровенный фикус с чемоданом, а из пальто торчали свёртки газет, и, почему-то, батон колбасы. Брюнет медленно опустил книгу. Незнакомец, заметив его, тут же расплылся в такой улыбке, будто бы они были закадычными друзьями, которые не виделись лет так 10.  — О! Живая душа! — возвестил радостно. — Слушай, а ты местный? Я квартиру 13 выкупил, представляешь? Там такой вид из окна — на кирпичную стену с помойкой! Вот она, романтика наших девяностых, ей богу. — Скорее не романтика, а антисанитария, — отозвался машинально другой. — И, да, я местный. Квартира 11. — Великолепно! — Беловолосое нечто плюхнул фикус прям на пол, а клетку с ошалевшей канарейкой вручил брюнету, даже не спрашивая разрешения. — Подержи пока. А то у неё нервный тик от переезда. Кстать, меня Колей зовут. Фамилия — Гоголь. Смеяться не обязательно, сам справляюсь. Брюнет же смотрел на канарейку, которая смотрела на него с точно таким же недоумением. — Достоевский, — коротко представился он, ожидая привычной  реакции.  Реакция была незамедлительной. Коля — Гоголь — замер на полусогнутых, распаковывая чемодан, а потом медленно выпрямился. Его глаза пронзил огонёк. — Погоди, ты это серьёзно сейчас? Достоевский? Фёдор? — Фёдор. — И ты живёшь в соседней комнате? — Да, живу. В одиннадцатой. — Боже мой. — Блондин слегка схватился за сердце, изображая глубокое потрясение, при этом пытаясь сдержать смех. — Нас поселили рядом. Видимо, у кого-то сверху шутки космические, уволить бы бедолагу за такое. Слушай, а давай дружить? Это же грех — упускать такую иронию. Будем мы, как Чехов и Чайковский. Только без чая. Фёдор поправил очки на переносице. Обычно, он к людям не испытывал ничего, кроме холодного равнодушия. Но в этом парне, стоявшем сейчас посреди коридора, было что-то… не то. Сумасшедшая энергия из него хлестала литрами, и попадала аж в его замкнутое личное пространство — она в нём уютно обустроилась, и, кажется, уже собралась вешать занавески. — Эм, друзей не выбирают, — сухо заметил он. — Конечно, не выбирают, — легко согласился Коля. — Их выбивают в лотерее, или приходят они с воздуха, как насморк. Так что, Достоевский, можешь считать, что я теперь оффициально твой главный приз.  И, не дожидаясь ответа, он подхватил фикус и направился на четвёртый этаж, насвистывая про себя «Калинку». Фёдор еще долго продолжал сидеть на подоконнике, держа клетку с чужой канарейкой в руках, и пытался понять, от чего эти предательские уголки губ лезут вверх. Кажется, сегодня Кьеркегору не повезло.                            *** Началось всё с малого. Через три дня после своего фееричного появления, Коля постучался к нему в дверь с кастрюлей борща. — А я тут подумал, — заявил, бесцеремонно проходя в квартиру. — Ты выглядишь как человек, который питается книжной пылью и духом святым. Это не дело. Организм нужно кормить здоровой пищей! — Да я прекрасно и без тебя питаюсь, — солгал брюнет, который сегодня завтракал только сухим батоном, а обедать вовсе и не планировал, потому что зачитался и забыл.  — Ага, поэтому у тебя круги под глазами, как у панды, и цвет кожи, как у белья постельного после стирки. Давай, ешь давай. Так, в квартире Фёдора и появился первый посторонний предмет — кастрюля с борщом. А вот дальше за ней последовали и другие. Еще через неделю, Коля притащил плед. — «У тебя тут склеп, а не квартира. Даже у покойников и то уютнее!» А еще через две недели — старый патефон, который он якобы нашел на барахолке за копейки. И вот так, буквально за месяц, у Фёдора в квартире собралась целая «кладовка» Колиных вещей: Кружка с отбитой ручкой, стопка журналов «Наука и жизнь», кактус с именем Карл Маркс, миллиард безделушек, и, собственно, сам Коля. Он приходил почти каждый вечер. Даже, бывало, с различными историями, например о том, как недавно баба Зина чуть не отпиздила его за громкую музыку. Также, приносил стопку разных книг, которые ему нравились, и которые ему нужно было непременно обсудить с кем - нибудь. Иногда просто заваливался на старый диван и молча смотрел на Фёдора, сидящего за компом. — Ты же ведь не против, что я тут? — Внезапно спросил он как-то, глядя в потолок.  Фёдор оторвался от экрана. — Если честно, я не заметил, как ты перестал быть «тут» и просто стал частью обоев. Коля фыркнул. — Это самый романтичный комплимент, который мне когда либо делали. Федя, ты не отразим. — Я стараюсь. Но за лёгкой экипировкой и правда скрывалось то, о чём Коля и имел в виду: Фёдор привык. Привык к его постоянному присутствию и к разговорам, и к заботе, и еще к многим вещам. Даже когда Коля называл его Федей.  Обычно, только матери он позволял себя так называть. А тут вот — Коля. Влез в списочек исключений, как говорится.  Было это даже в его духе.