Неприкаянные

Что ж, определенно, что-то получилось. Первым делом вернулся инстинкт самосохранения. Хонджун судорожно ощупал грудную клетку. Раны нет — отлично. Наспех оделся, натянув на окоченевше тело водолазку и куртку. Теперь — ангел. Конечно же, на нём нет одежды. Ким Хонджун умный, Ким Хонджун молодец, что подготовился. Небольшой прокол заключался только в том, что вместо эфемерного мальчика на бетонном полу лежал поджарый, крепкий юноша, на пол головы его выше и сильно шире в плечах. Здесь бы не помешала помощь с тем, чтобы одеть ангела, но вот незадача. Уëна нигде нет. Хонджун слабо позвал его, понимая, что орать на всю заброшку поздно ночью — плохая идея. Но никто не окликнулся. Тратить время на то, чтобы звонить или писать ему — ещё хуже и дольше, так что пришлось справляться своими силами. Тëплая спортивная кофта чуть разошлась на вороте, но главное, что ещё одна проблема решена. Синего круга, свечи и крови на бетонном полу не оказалось, и единственное напоминание о ритуале (кроме непосредственного результата) — дыра от "дроби" полыни в стене, пугающе похожая на выстрел. Этот след Хонджун замести никак не мог. Оставалась одна из последних на этот вечер проблем — отвезти ангела домой. А конкретно — как-то дотащить до машины. Хонджун повесил через торс заметно полегчавшую сумку и несколько секунд осматривал неподвижное тело. Максимальный вес, который он когда-либо поднимал, был его собственный, на турниках летом. Лет пять назад. Ладно, была ни была. Оперев ангела на одну из колонн, Хонджун повернулся к нему спиной, закинул его руки на свои плечи и подхватил под бëдра. Встать получилось с первой попытки. Немного резче нужного, отчего закружилась голова, но терпимо. Стараясь не медлить, он вышел в темноту закоулка, с трудом разглядев машину в усилившейся метели. Посадил ангела на капот, открыл заднюю дверь, кое-как уложил его на задних сидениях, пристегнув на все ремни, и кинул сумку на дно салона. С щелчком водительской двери, внутри Хонджуна тоже что-то переключилось. Последний адреналин развеялся, оставляя внутри картонную, отдалëнную картинку мира. Такое бывало, когда эйфория от не совсем правильного риска проходила и оставляла липкое чувство вины за собственную потерянную голову. Воспоминания словно смазанный полароид, глюком вылезший из дешевой фотобудки единственным трофеем, бесполезным, неясным кадром. Вот только на фото он теперь был не один. В зеркале заднего вида отражалось только тело ангела. Голова была скрыта сидением, что напоминало какую-то дешевую цензуру расчлененки из экшенов и хорроров. Хонджун чертыхнулся, взял телефон и дрожащими пальцами набрал Уëна, вывернувшись корпусом к телу сзади, чтобы нащупать хотя бы пульс или дыхание. Долгие гудки резали ухо. Все сорта чувств, в основном гневных и непонимающих, были устремлены в сторону Уëна сейчас, но вторая рука сжимала запястье ангела, и не чувствовала там никакого биения. Грудь тоже не двигалась, потоки воздуха совсем не гуляли у носа. «Абонент не отвечает. Пожалуйста, оставьте сообщение или перезвоните позднее». —Пиздец. На какое-то время Хонджун просто замер, обессилено схватившись за руку тела на заднем сидении своей машины. Рычаг переключения передач больно упирался в ребро, под которым скапливалась противная пустота. Он хотел быть не здесь. Вернуть время вспять на эти два несчастных дня и не знать, не видеть, не делать ничего из того, что случилось. Упадничество ни к чему не приведёт, и Хонджун знает, что пошевелиться все-таки придется, чтобы разгрести последствия этой ночи, но минутка слабости ему была сейчас клинически необходима. Впрочем, эффект от неё вышел не совсем тот, которого он ожидал. Он замерз. Мотор не заведен, внутри холодно так же, как на улице. Но температура ангела, кажется, совсем не изменилась. Чуть тëплый на ощупь, как почти остывший чай, что всё ещё слишком низкий градус для живого существа, но дело в другом. Он ни на толику не упал за те долгие минуты, что Хонджун приходил в себя, хотя одет ангел в разы легче. Мелочь, но эта деталька придала Хонджуну хоть каких-то сил. Выпрямившись в сидении, он провернул ключ, стукнул по магнитоле, и не дождавшись, пока мотор прогреется, выехал на дорогу. (Сейчас играет: Type O Negative — Anesthesia) Деревья по краям дороги чернели вопреки снегу. Свет фонарей сливался в единое оранжевое месиво. Хонджун никогда не водил нетрезвым, но, кажется, сейчас понял, как это ощущается, — перед глазами плывет, машина то и дело норовит вильнуть на встречку. Благо, в три часа ночи люди в этой глуши практически отсутствуют. Это сыграло на руку, когда трюк с затаскиванием ангела на третий этаж повторить пришлось уже у дома. Хонджун, вымотавшись, уже не особо аккуратно уложил его на кровать, но тут же реабилитировался, подбив подушку тому под шею и укрыв одеялом чуть ли не с головой. Теперь его ждали две последние плохие новости на сегодня: Первое — Хонджун снова чье-то удобство выше своего поставил, и ночевать опять придется на диване. Второе — ему, как и любому другому взрослому человеку в понедельник, нужно на работу. Будильник прозвенит уже через четыре часа, и поблажки на то, чем хозяин был занят в воскресную ночь, не сделает.

***

Ощущения... странные. Они все не на месте, странные, незнакомые, чужие. Все сгибы развязаны, как расшатавшиеся и излишне смазанные шарниры. Внутри словно жидкость, плещется в противоположную сторону каждый раз, когда пытаешься пошевелиться. Живот набит плотной ватой. Голова тоже. На глазах липкая, влажная плëнка. Во рту привкус горечи. В носу запах серы. Эти чувства перегружают тело, и потревоженное сознание просыпается. Стой. Просыпается от чего? Не знаю. Поднимаясь с кровати, Он видит себя, словно со стороны. Руки пугают его, появляясь в поле зрения. Глаза зачем-то продолжают упорно замечать нос. В плечах неприятная зажатость. Рефлекторно попытавшись еë унять, Он слышит треск. Это его плоть? Или ткань? В глотке оседает запах чернил, табака и ванили. Такой ненавязчивый, но сейчас, кем бы ни был, Он — оголëнный нерв, воспринимающий каждый шорох на свой счёт. Требуется некоторое время, чтобы босые ноги привыкли к жëсткому ворсу ковролина, прежде чем шаги стали выносимы. Мир эйдосов стал постепенно воссоединяться с миром предметов. Он понял это, когда заметил движение сбоку. Оно вторило ему, передразнивало. Это было зеркало. Этот человек в откажении. Мы с ним — одно и то же, верно? Короткие чёрные волосы разметались по голове в тревожном беспорядке. Длинные, аккуратные пальцы пригладили их. Зачем? Сознание же не посылало такого сигнала. Смуглая кожа сдержанно блестела, прохладная, мягкая. Большие губы. Нос, на удивление, не такой большой как виделся, и чуть подëрнут вниз единой плавной линией. Это красиво? Он заглянул себе в глаза. Тëмно серые радужки с мутными краями. У них не было явного центра, они смотрели слишком грубоко внутрь. Это не красиво. Это жутко. Но отвернуться было нельзя. Нужно было узнать: —Как тебя зовут? Отражение продолжало упорно мимикрировать, не выдавая ответа. —Как нас зовут? —Как меня зовут? —Кто я? Рот в зеркале лишь беззвучно открывался и закрывался. Плечи сводило всë сильнее. Все-таки, это была ткань. Еë, вроде как, можно было снять. Он так и сделал, определив к куче такой же ткани под раковиной. Безнадежно обернувшись к зеркалу в последний раз, вышел. Реальность медленно, но верно, переставала двоиться, рассыпаться на части, ускользать. Голова словно вставала на место, давая волю более концентрированным мыслям, теоретическому, а не эмпирическому. Он был в квартире, незнакомой. До момента своего пробуждения ничего не помнил, хотя это ощущается неправильным. Откуда он знает, что сидит на диване на кухне и видит перед собой чайник, если это всё для него впервые? Тревога, до этого царившая только в прическе, пробралась глубже, на подкорку. Отвратительно. Он закрыл глаза, абстрагируясь от визуального шума вокруг. Сцепил вместе взмокшие ладони. Вдруг было что-то ещё, за что можно было ухватиться? Да, было. Довольно сильное, маячащее перед глазами чувство, что он должен сейчас быть с кем-то. Ближе, сильно ближе, чем расстояние, которое сейчас их отделяло. Час ходьбы пешком? Удивительно точная цифра для кого-то, кто не понимает, что происходит. Сознание без разбору тыкало рычажки восприятия, как будто настраивая на работу сложный организм. Наверное, так и было. Тело мыслям забавно противоречило, вставало, разминалось, порывалось что-то найти глазами и включить чайник, но каждый раз одëргивало себя. Желание пойти к той точке, словно отсвечивавшей на обратной стороне век, зудело, но страх неизвестности превозмогал. Время тянулось, и Он спускался всё глубже и глубже в омут разнобойных переживаний, пока не почувствовал, что кто-то, с кем он должен сейчас быть, потихоньку приближается. Хорошо, Он подождет. На диване на кухне перед чайником. Час, кажется, дожен тянутся медленно. Он так настроил себя, но ни смотря ни на что подскочил уже минут через двадцать, когда почувствовал то самое за дверью. Они открыли еë одновременно. Человек. Немного низкий, с желтоватыми волосами, в покрытых влажными разводами очках. Его брови метнулись вверх, а большие, выразительные глаза округлились и часто-часто заморгали, когда тело откинулось назад — человек испугался. Неловко отойдя назад, Он вернулся на диван. —Так, а вот это уже интересно, — проговорил вошедший, смакуя каждое слово. Запер все замки на все щелчки.

***

Конечно же, Хонджун даже глаза не смог закрыть той ночью. Ходил из комнаты в комнату, бледный и уставший, но слишком взвинченный для сна. На челюсть и подбородок уже начинала наползать колючая щетина, но уж лучше часть мыслей будет занята неприязнью к ней, чем абсолютно вся голова будет думать о хладном теле в его постели. Утром оставлять его одного в квартире казалось непосильной задачей. Кто знает, что могло здесь случиться за то время, что мастер Ким будет строить из себя нормального человека на работе? Хонджун даже несколько раз порывался разбудить ангела: мягко тряс за плечи, звал, ворошил волосы, но ничего не помогало. Он уже перебирал способы сказок, например, поцелуй, как в «Спящей красавице», но проблема в том, что ангел, предварительно, ни обо что уколоться не успел, и вряд ли вторая часть "обряда" сработала бы без первой. Поэтому, Хонджун, с тяжёлой душой, укутал того обратно в одеяло и отправился в мастерскую. Не на машине — на автобусе. После двух суток практически без сна он не хотел рисковать жизнью, учитывая, что его "страховка" мирно дремлет дома. В салоне, как это обычно бывало, все внешние беды на секунду отсупили, освободив место эскизам, крепкому кофе и сеансам, полной приятной, по мнению татуировщика, боли. Клиенты не всегда в восторге от процесса, особенно учитывая то, что мастер Ким сегодня не способен отвлечь от дискомфорта иголок разговором, зато всегда довольны результатом. С чуть более ровной душой и тихой, Хонджун отправился домой. Дорога тянулась долго. Грудь зудела, и Хонджун корил себя за то, за всё это время не нашел сил обработать еë хотя бы как-то. Хотя, в его случае, наверное, было уместнее радоваться, что там не зияла кровоточащая рана — небольшой участок кожи в центре мишени, размером с подушечку пальца, не был покрыт чернилами, а внешне напоминал своей плотной, чуть неровной текстурой сварочный шов. Хонджун плохо помнит, насколько сильно пронзил себя тогда, но то, что призванное существо смогло одним касанием увечье залечить хотя бы гарантировало то, что это действительно ангел. С этими мыслями он нажал кнопку своего этажа, лелея сразу целый комочек смутных, призрачных надежд. На то, что ангел проснулся, что он в порядке, не разгневан и не сбежал... К последнему возникают вопросы, когда, открыв дверь в квартиру, Хонджун обнаружил того, держащимся за ручку и чуть не вывалившегося из коридора на лестничную клетку. Ангел выглядит не менее смущенным и в несколько длинных шагов назад падает на кухонный диван. —Так, а вот это уже интересно, — протянул Хонджун, запирая, на всякий случай, не только нижний замок, но и скважину, которую можно открыть только ключом. — Объяснишься? —За что? Вопрос не звучал, как груботь или вызов. Замешательство, чистое и искренее. Он то ли не понимает, как со стороны сейчас выглядел, то ли очень хорошо скрывает неприязнь. Но, сняв пуховик и обернувшись, Хонджун понял, что, скорее, первое. Ангел выглядит... потерянно? Серые радужки мелко дрожат, зрачка в них нет, и взгляд словно расформирован, не направлен. Кофты на нём нет, и на солнечном сплетении виднеются бордовые мазки крови, которые он вчера не стëр. Волосы смешно топорщатся, руки нервозно сжимают-разжимают клетчатый плед. —Ладно, прости, мы не с того начали разговор, — выдыхает Хонджун, садится на табуретку напротив, упирает локти в широко поставленные колени и смотрит на ангела поверх очков. — Как тебя зовут? —Пак Сонхва? — интонация излишне вопросительная, но во всей этой ситуации так много неловкого и странного, что эта мелочь пролетает мимо ушей. —Ким Хонджун. Приятно познакомиться. Как себя чувствуешь? Ничего не болит? —Нет, вроде. Не знаю, — Сонхва оглядывает себя, как впервые, и тоже замечает кровавую корочку на животе. — Если это моë, то не всё, наверное, в порядке. —Не твоё, не волнуйся, — Хонджун повернулся к раковине, намочил плотную салфетку и протянул еë ангелу, чтобы тот обтëрся. Повисла вязкая тишина. Два изучающих взгляда бродили по телам и лицам друг друга. Хонджуна, более цепкий и смелый, заглядывал в глаза, ища встречи, но туманность внутри ангела робела и металась, не решаясь посмотреть в ответ. Он уж было собирался прервать затянувшееся молчание, но у Сонхва вдруг снова прорезался голос: —Это может звучать странно, но... Ты не мог бы рассказать, что происходит? —М-м, да, стоило предположить, что ко мне возникнут вопросы, — спесь с Хонджуна спадала слой за слоем, чем явнее он ощущал замешательство, заменившее кислород вокруг. — Кхм. Если быть кратким: вчера я совершил обряд из какой-то странной книжки, и теперь ты — мой ангел-хранитель. Сонхва наконец посмотрел ему в глаза — ошарашенно, неверяще: —Ангел? Что? —Да. Я возродил тебя. И теперь мы связаны, в каком-то смысле. Как человек и хранитель. —Возродил? Я умер? С каждым прозвучавшим словом, Сонхва звучал всё более высоко и растерянно. Ответы порождали всё больше вопросов. В том числе и у Хонджуна: —Я... удивлен, что это всё для тебя новости. Ты что, ничего не помнишь? Сонхва помолчал пару секунд, а потом спрятал лицо в ладонях. Его плечи мелко задрожали: —Я своё имя-то сказал только потому, что мой рот знал, как его произносить. —Пиздец. Просто ахуеть. —Не ругайся. Уши вянут. По груди расползалось уродливым, маслянистым пятном чувство вины. Никакого божественного озарения, нерушимой духовной связи и ментального единства. Только существо с разрушенным миром и пустотой вместо воспоминаний и человек, из-за которого это и произошло. Хонджун не может быть уверен, что амнезия и участь ангела-хранителя не свалились бы на Сонхва без него, но от своего участия в этом отвертеться было нельзя. Как та самая неловкая ситуация, когда кофемашина в загруженном офисе сломалась на тебе, только в ужасающих масштабах человеческой судьбы. Радовало то, что Сонхва, хотя бы, был физически невредим, и, похоже, сохранил черты характера — иначе как бы он огрызнулся на не совсем культурное удивление Хонджуна? —Нет прошлого, но есть личность, ха? Может, это значит, что ты вспомнишь всё, когда придешь в себя, — Хонджун поднялся с табуретки и захлопнул форточку, почувствовав тревожный холодок на коже. — В конце концов, насколько я знаю, обычно ангелов не выдирают с того света зловещим ритуалом. Отдохни, не думай слишком много. И проси, если вдруг понадобится что-то. Ты... не один. Как бы высокопарно это не звучало. —Ангел-хранитель я, а заботишься обо мне ты? — плечи Сонхва снова дëрнулись в сухом смешке. Что ж, он не плачет. Уже хорошо. —Колючий ты. Погоди, я найду что-нибудь по размеру, чтобы ты своим ангельским телом меня не смущал, и уйду спать. А то вторые сутки не ложусь от нервов, боялся, что не проснешься.

***

Серая толстовка не стесняет движений, но Сонхва и не шевелится. Подтянул колени к груди и смотрит вникуда, слушая, как шуршит в других комнатах жизнь человека: шелест воды, какой-то скрип, звон кружки, шарканье шагов. В глазах мутно, и с ним, кажется, пытаются о чем-то поговорить, но тело и разум отворачиваются невольно. Язык сам собой произносит: «Мне нужно побыть одному». Тяжелый вдох откуда-то сверху треплет макушку, на спину прибавляется немного веса, а потом шаги уходят в сторону спальни. С каждой минутой Сонхва всё глубже закапывался в бездну самого себя. Он умер. Когда-то это же тело, эта самая голова, сейчас бесприрывно гудящая, были полны прошлым. Воспоминаниями, знаниями, жизнью. А сейчас, всё, что у него есть — существование в бездыханном, холодном теле. Ангел-хранитель, говоришь? Сонхва снова прислушался к себе. Ким Хонджун. Впечатление о нëм смешанные. Осторожность в общении подкупала, но Сонхва не в том состоянии, чтобы оценить слова. Больше за этого человека говорили действия. Всмысле он исполнил кровавый ритуал призыва ангела-хранителя? Для чего? В парадигме мира Сонхва это выглядело почти как преступление, хотя подробностей и того, что за собственным мнением стояло, он не знал. И теперь они были связаны. Хонджун даже сейчас слабо маячил где-то на краю сознания — чувство лишнего растояния между ними отступало только тогда, когда он сидел у ангела перед глазами. Неужели так будет всегда? Это раздражало, мешалось, добавляло лишних ощущений и без того перегруженному бытию. Что будет, если Ким Хонджун умрëт? Эта мысль ударила по вискам так внезапно. Оставила после себя ещё больше звенящей, гулкой пустоты. А правда, что случится? Исчезнет ли Сонхва вместе с ним? Или станет свободным? Вернëтся туда, откуда его бесцеремонно выдернули? Туда, где он забыл собственную жизнь? Хонджун сам знает ответ на этот вопрос? Он и понять не успел, когда и как оказался у кровати человека. Услышал, как спадает со спины плед, и обнаружил себя, впившегося взглядом в сопящего Хонджуна, до плеч покрытого чëрным одеялом. В глазах темно и мутно. Человек спит так спокойно. Ангел протянул руку к его шее и сжал одеревеневшими пальцами по бокам. В отличие от Сонхва, у него под кожей бился тëплый пульс. В отличие от Сонхва, у него было дыхание — сонное, ровное, безмятежное. В отличие от Сонхва, у него была жизнь — пëстрая, яркая, наполнявшая спальню картинками, разбросанной одеждой, чёрно-белыми эскизами, фотографиями в пыльных рамках. Хонджун нервно дëрнулся во сне, но глаза не открыл. Неловко попытался вывернуться из напряжëнной хватки, помычав что-то своим высоким, чуть гнусамым голосом и зашуршал простынями, укладываясь на другой бок. «Боже, что я делаю...» Абсолютно разрушенный, Сонхва опустился на колени и сложил голову на предплечьях. Всего несколько часов назад он этого человека ждал так сильно, что встретил его с верностью пса у входной двери, а уже сейчас порывается отобрать его жизнь. Гадко, противно, отвратительно. Полное отсутствие контроля над крохотным внутренним миром. Руки неудержимо дрожат, а ноги еле держат, когда ангел с позором сбегает из спальни. Ещё чуть дольше бездействия и самокопания — и Сонхва окончательно свихнется. Ему не о чем думать, нет способов ничего исправить здесь и сейчас, и все эти мысли лишь давят, делают хуже и хуже. Нужно занять себя чем-то, иначе последствий не избежать. Щелчок включает свет на кухне. Двери сюда нет, и остаётся надеяться, что Хонджун видит достаточно интересные сны для того, чтобы не быть разбуженным каким-нибудь неосторожным звуком. «Не ложился двое суток. Боялся, что я не очнусь. Ха...». Действительно, сон у того должен быть крепкий. Сонхва осматривается, наконец изучая помещение, в котором просидел в полубреду весь день. Плита захломлена желтоватыми катрюлями и ковшами с цветочками на боках. Между стеклом и ручкой духовки небрежно запиханы несколько полотенец. В раковине настолько много кружек, что в шкафчике над ней не обнаруживается ни одной. Пленка на столе присыпана взвесью соли и хлебных крошек. Руки чешутся всё это прибрать, и ангел решает потакать этому рефлексу — тело, если взять над ним контроль, внушает больше доверия, чем изменённый новой ангельской сущностью разум, поэтому Сонхва следует за ним, осторожно расставляя по местам всю утварь, отмывая чашки от многовекового кофейно-чайного налëта и вытирая все поверхности, до которых дотягивается. Этот процесс действительно помогает обрести подобие порядка не только внешнего, но и внутреннего. Монолог в голове перестаёт быть настолько навязчивым и противным, к конечностям постепенно вернулась управляемость, и собственное «я» покрепче сплелось с новой реальностью. Этого всё ещё ничтожно мало для того, чтобы почувствовать себя лучше, но таким образом хотя бы Сонхва и Хонджун оба дотянут до утра.

***

Будильник навязчивый и беспощадный. Телефон нагрелся под подушкой, и Хонджун снова корит себя за вредную привычку оставлять его там на ночь. С кровати слезает неохотно, даже не раздвигая шторы, лишь бы не пускать белое зимнее солнце в тëплую атмосферу комнаты. Впрочем, тягучая утренняя нега и так сбегает слишком быстро, стоит только вспомнить о Сонхва. Вчера Хонджун буквально сбросил на него бомбу из информации и неприятных открытий, переварить которую не мог даже сам. Да и помочь уже ничем не мог — только предложить разделить постель, чтобы ангел поспал, или поесть, если тому это нужно, но все его идеи были отвергнуты лаконичным «Мне нужно побыть одному». Что ж, Хонджун и сам бывал таким моментами, когда слишком много всего сваливалось одновременно — мог уехать в какую-нибудь глушь на пару дней стрелять по пням или пройти чуть ли не весь город в ночи под любимые треки, орущие в наушниках. Но одиночество Сонхва могло быть и совсем другим: полным отчаяния, страха или ещё чего похуже, поэтому оставлять его наедине с самим собой было небезопасно. Если бы не тотальное истощение, одолевшее Хонджуна вчера вечером, он бы остался молча сидеть на диване рядом, просто чтобы убедиться, что никакой катастрофы не произойдет. Но увы, базовые потребности человеческого организма никто не отменял. Поэтому сейчас, выбираясь из комнаты, он лишь надеялся, что не увидит никаких пугающих последствий своего ухода. А лицезрев действительные последствия этой ночи, Хонджун едва сдержался от того, чтобы не задействовать весь свой лексикон для выражения удивления. Сонхва, как ни в чем не бывало, сидел на диване в позе лотоса, вытирая капельки воды с мокрых после душа волос, и смотрел тихо бурчащий телевизор. Телевизор, который ещё вчера не было видно из-за горы пустых пакетов молока перед ним. Ни одной чашки на столе, за исключением блестяще чистой, из которой ангел пил крепкий чай. От пыли нет даже запаха, ни то что еë самой. Полотенца сложены на полку настолько аккуратно, что кажутся выглаженными. Пол под тапками не хрустит от крошек, а на плите не стоит ни ковшика, ни кастрюли. —Что это? — только и может спросить Хонджун, не уверенный, что ему сейчас не влетит тряпкой за то, что он наступил на помытое. —Твоя кухня. Ты посоветовал не думать слишком много, вот я и отвлëкся, — невозмутимо пояснил Сонхва, делая нарочито громкий глоток чая. — А это что? —Ты о чём? Ангел коротко кивает, указывая куда-то. Только сейчас Хонджун понимает, в каком виде перед ним стоит: развязанные домашние шорты, еле держащиеся на косточках таза, голубые кроксы и в несколько слоëв перемотанная пищевой плëнкой грудь. Сонхва бродит взглядом по этой картине с непроницаемым выражением лица, подолгу задерживаясь на забитом рукаве, боках и икрах. Точно. Он же впервые видит все эти узоры на теле Хонджуна. Вчера тот был в кофте с длинными рукавами, а других шансов рассмотреть его у ангела и не было. —Нравится? — на лицо наползает неконтролируемая улыбка. Хонджун уже успел позабыть, каково это, когда твоё искусство вот так пристально разглядывают. Подбоченился, напряг руки, как будто от наличия восторженной похвалы сейчас зависило его настроение на ближайший месяц. Сонхва ожиданий не оправдал: —Не знаю. Нет. Хонджун театрально охает, складывая руки на сердце: —О нет! Я убит. Сражен, поражен, придушен. Глаза ангела темнеют, пухлые губы поджимаются. Он отворачивается, неловко скребя по ручке кружки ногтëм. Его чувства всё ещё остаются величайшей загадкой для Хонджуна, но он в очередной раз убеждается в том, что привычную язвительную манеру говорить лучше не адресовать Сонхва. —Ладно, не дуйся. Знаю, такое не всем по душе. Ты вообще выглядишь так, будто в отношении татух можешь выдать что-то вроде «Нельзя клеить стикер на "Бентли"». —Это сейчас был комплимент или подкол? — ангел подозрительно прищурился. Похоже, Хонджун откровенно плох в том, чтобы налаживать с ним контакт. —Проехали, не бери в голову. И спасибо, что убрался. Рад, что мой бардак пошел на пользу. Правда, теперь я едва ли смогу найти ножницы... Поможешь? Сонхва встаёт, зачесывая назад тёмные пряди челки, выуживает ножницы (со свежими помытыми и подточенными лезвиями) и протягивает Хонджуну. Тот не принимает их, вместо этого опираясь животом о столешницу рядом: —Разрежь по спине, пожалуйста. Не хочу лишний раз мишень теребить, ей и так несладко досталось. Плëнка намотана хорошо, даже после ночи плотно прилегает к коже. Чуть тëплые пальцы Сонхва аккуратно поддевают нижний край у позвоночника, попадая точно в ложбинку между косточек, непроизвольно вызывая дрожь. —Не дергайся, пожалуйста. И наклонись чуть вперёд. Хонджун опирается на локти и тут же чувствует неуместное смущение, задевая бедром стоящего сзади ангела. Поза, конечно, красноречивая — не об этом он думал, когда просил помочь с чем-то, с чем так долго справлялся один. Но что есть, то есть: одной рукой Сонхва осторожно проминает кожу на спине, а другой держит ножницы, плавно ведя ими вертикально вверх. Пять секунд, и дело сделано — быстрее и безопаснее, чем когда Хонджун делал это сам. —Спасибо, — потягивается он, сминая плëнку и выбрасывая в ведро под раковиной (тоже, блять, пустое и застлеленное новым пакетом). — Сейчас в душ и пойду на работу. —Я с тобой. —Хм? Куда? —На работу. Чем бы ты там ни занимался, — Сонхва как-то устало проводит рукой по лицу. —Тебе необязательно, особенно если ты еще не восстановился и... —Какой смысл от ангела-хранителя, если он прохлаждется дома, пока человек где-то там? Так я никогда ничего не пойму. Хонджуну очень сильно хочется пошутить про то, что в таком случае он вернется в квартиру настолько чистую, что его оттуда выселят. Но он давит смешок и ерошит свои светлые волосы: —Ладно. Но учти — работаю я тату-мастером. Так что, возможно, тебе там ничего не понравится.

***

—Что это? — появился Хонджун в дверях и выпучил глаза на убранную кухню. Сонхва показалось, что он еë такой никогда не видел, но гораздо больше реакции хозяина квартиры на чистоту его зацепило другое. Оказывается, под одеждой Хонджуна всё это время скрывалось целое полотно татуировок. Рукав чернильных разводов вился от шеи до самого запястья. На правом плече в пышных соцветиях вилась небольшая змейка, в хвосте державшая старомодный пистолет. Над тазовыми косточками, огибая их к низу живота, играли с рельефом тела похожие мотивы. Лодыжки и икры тоже были покрыты рисунками, но уже более мелкими, и ангел не мог разглядеть их в подробностях. Зато прекрасно заметил, как напряглось в ожидании какой-либо реакции тело: —Нравится? Сонхва снова накрыли неоднозначные ощущения. Он не так подробно успел рассмотреть Хонджуна за те недолгие минуты, что они разговаривали вчера, но был уже уверен в том, что он хрупкий и худощавый. Татуировки ломали это убеждение. Закладывая тени и оставляя светлые участки там, где нужно, они подчëркивали мышцы, подтягивали и углубляли силуэт. Это делало его более привлекательным? Похоже, что да. Но в то же время это было похоже на обман. Хонджун всё меньше и меньше становился похож на человека, которому нужна опека и который будет принимать всю помощь, которую ему навяжут — характер сквозил во внешности, дерзко и ярко себя проявляя, и Сонхва на этом фоне казался практически ничтожным и беспомощным. Толку для кого-то вроде Хонджуна с ангела, который о своей задаче узнал только вчера? —Не знаю. Нет, — вырвалось как-то само собой. —О нет! Я убит. Сражен, поражен, придушен. Последнее, хоть и в шутку сказанное слово прошибает Сонхва фантомной болью. Руки сводит. Под подушечками пальцев начинает расцветать память о теплом пульсе на тонкой человеческой шее. Тошнота подступает к горлу. Хонджун не знает. Хонджун не может знать. И от этого ещё хуже — лучше бы он всё понял, разозлился, и нашел бы способ отвязать Сонхва от себя, избавить обоих от этого странного бремени... Отлично. К кризису едва зародившейся идентичности добавляется ещё и вина, которая будет теперь преследовать ангела вечно. Хонджун, кажется, не чувствует, насколько сильно Сонхва сейчас подавлен. Не замечает, насколько сильно напряжены пальцы, сжимающие ножницы, когда стоит спиной к нему. Это доверие, взявшееся из святой убеждëнности человека в том, что хранитель не может ему навредить, кажется таким наивным и незаслуженным. Желание отказать в помощи с плëнкой невероятно велико. Но чувство вины сильнее. Поэтому, ангел медленно, с точностью и аккуратностью хирурга проводит лезвием вдоль позвонков, второй рукой прижимая кожу на спине, чтобы ни в коем случае еë не задеть. Хонджун остаётся довольным и уже рвëтся снова уйти из дома, но Сонхва знает, в какую пучину может увести его бездействие. Кроме того, ещё целый день зуда в глазницах и навязчивых мыслей в голове от того, что Хонджун далеко, он испытывать желанием не горит. Поэтому ангел твëрдо решает отправиться на работу вместе с ним. Кто знает, может, он хотя бы почувствует что-то, что поможет ему оберегать своего человека, а не быть мëртвым балластом?

***

Сонхва приложился лбом к холодному стеклу окна автомобиля, с недоверием оглядывая потрëпанный салон пëстрого «Жигули». Вся в кислотно-ярких оттенках, машина выглядела так, будто еë много раз перекрашивали. Это запросто могло быть последствием аварий, но Хонджун, методично проверивший каждое колесо на наличие прячущихся там от зимы зверушек, осторожно счищающий снег с крыши и стëкол так, чтобы их не поцарапать, и терпеливо ждущий прогрева двигателя впечатление плохого водителя не создает. Когда дверь с его стороны закрылась, Сонхва, кинув взгляд вбок, спросил: —Ты же регистрируешь покраску машины по протоколам ГИБДД? Хонджун пару раз моргнул, будто перезагружаясь. Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы собраться и ответить складно, с неверящим смешком: —Ничего не помнит, зато с процедурами автоинспекции знаком чудесно. Ну точно ангел-хранитель. —Ты не ответил на вопрос. —Да, да, регистрирую. Настолько часто, что меня уже заколебались каждые полгода там наблюдать. Выписки в багажнике, если не веришь. Сонхва махнул рукой, поправляя ремень на груди, и снова уставился в окно, наблюдая, как таят от горячего воздуха салона узоры инея. Было бы у него дыхание, он бы нарисовал что-нибудь на следах от пара на стекле. Осознание собственной «неживости» снова больно кольнуло солнечное сплетение. Ангел отодвинулся от двери. Поëжился. Почувствовал лëгкое похлопывание по коленке. Ладонь Хонджуна потрясла и сжала еë в подбадривающем жесте: —Сегодня рано освобожусь, так что после работы вечером сходим в магазин, купим тебе одежды. Будет потеплее и поуютнее, чем мои шмотки растягивать. —Так говоришь, будто это главная сейчас проблема, — дëрнул ногой Сонхва, сгоняя чужую руку. Голос предательски поломался и осип посреди фразы, отчего иллюзия напускного спокойствия начала трещать по швам. Чëрт, да вообще ничего не нужно было говорить — зачем выставлять свою уязвимость напоказ? —Но это хотя бы что-то, что я могу для тебя сделать. С чем ещё я могу помочь, что тебя волнует? Хонджун звучал тихо, словно пытался успокоить. Но в голове Сонхва тревожные гул и шум. Их не заглушить, не перекричать и не перешептать — он не заслуживает такой заботы, это он здесь должен защищать, ему должны показывать душу и просить полечить. Но взгляд человека где-то на краю зрения, ищущий встречи с мутными, серыми глазами, абсолютно спокойный, уверенный и выжидаюший. Это неправильно. Сонхва словно и не ангел: пустой, ненужный, способный убить... —Сонхва? Голос Хонджуна на секунду возвращает его в реальность. —Я понимаю, что не всё в порядке. И знал бы раньше, чем обернётся моя затея, то не стал бы обрекать кого-либо на нечто подобное. Но раз уж мы здесь, попробуй довериться мне, ладно? Время лечит. Мы справимся, веришь? Гул и шум сменили тональность. Хонджун прав. Прав в том, что и сам виноват. Если бы не какой-то сомнительный ритуал, то для Сонхва всё могло бы сложиться совсем по-другому. Они не квиты, но как минимум равны, и только вчера "оперившемуся" ангелу действительно полагается шанс отдышаться. —Ты мне лучше скажи, как будешь коллегам своим объяснять моё присутствие? — тон вернулся в норму, Сонхва выпрямился, опустил козырек и поправил в зеркале чëлку. Хонджуну снова понадобилось несколько секунд на перезагрузку. —Хах, понятия не имею. Ну ничего, разберемся. В крайнем случае скажу, что ты моё подмастерье. Иголки таскать будешь.

***

В качестве тату салона Сонхва ожидает увидеть какой-нибудь пыльный полуподвал, оформленный в полутьме зарешеченных окон в стиле гранж или лофт. Поэтому, при виде «NO1-studio», он сначала не до конца понимает, где оказался. —Привет, Шура, — Хонджун толкает плечом тяжёлую стеклянную дверь, придерживая еë для ангела. Высокая стройная девушка за стойкой администратора кивает ему в ответ и тут же выуживает откуда-то листок: —Вот ваше расписание на сегодня, мастер Ким. Первый клиент должен быть уже через пол часа. —Ты хотела сказать единственный? —Вы рано заканчиваете сегодня. Если кто-то запишется на консультацию до этого момента, я внесу их ваш распорядок. —Нет, дорогая, не выйдет, — Хонджун улыбнулся и показал на стоящего в дверях Сонхва, — у меня на вечер уже есть планы. Так что скидывай работу на кого-нибудь другого. Администраторша даже не повела взглядом в сторону ангела. Кажется, она и вовсе не заметила никаких телодвижений человека перед ней. Только пожала плечами и села обратно за стол, выводя рабочий компьютер из спящего режима. —Пойдем, Сонхва, — кинул через плечо Хонджун, краем глаза следя за безразличной Шурой. — Повесим куртки. Интерьер координально отличался от того, что успел напридумывать себе ангел. Ненавязчивая чёрно-белая палитра с бетонными вставками то там, то тут. Идеально чистые зеркала, готовые варианты эскизов не висели беспорядочно на стенах, а были аккуратно сложены в пузатые каталоги. Диваны в зоне ожидания выглядят идеально новыми, как и кушетки в зале для мастеров — стерильности этого помещения позавидует нейрохирургическая операционная, не говоря уже о стереотипных картинках из скудной фантазии Сонхва. Он робко пристроился на краю одного из диванов. Хонджун на секунду улизнул за дверь с надписью «ТОЛЬКО ПЕРСОНАЛ», а вернулся уже в чёрной фирменной футболке салона и кроксах вместо навороченных кроссовок. Нижнюю часть его лица скрывала медицинская маска. Ну точно — хирург. —Есть ощущение, что Шура тебя просто не заметила? — спросил Хонджун, бедром подталкивая тележку с инструментами к кушетке. — Может, это какая-то ангельская фича? —Может быть. Хотел бы я знать. —Ничего, сейчас на Хане проверим. Сонхва скептично сложил руки на груди: —Собрался тестировать паранормальщину на клиентах? Настоящий профессионал. —Хана не жалко, — по глазам Хонджуна видно, что он улыбается, — задолбал набивать в каких-то подвалах имена девушек, а потом прибегать ко мне и перекрывать имена бывших. Половина моего годовово гонорара, кажется, держится на нём. —И всё равно не жалко? — теперь настал черед Сонхва ухмыляться. Человек перед ним цацки любит, судя по модному гардеробу и замысловатым сережкам и пирсингу, которые ангел успел заметить, и был уверен, что это далеко не всё. — Ты явно не из тех, что будет альтруистично работать за идею. —Черт, ладно. Не стоит недооценивать твоё ангельское чутьё на мой характер. В любом случае, я хотел предупредить тебя кое о чем. Хонджун пшикнул на руки небольшую лужицу антисептика, подошёл к Сонхва и наклонился к его уху, словно собираясь поведать секрет: —Хан из тех, кто ловит кайф от боли. Слишком сильно. Так что, если он будет нести всякий бред во время сеанса, не обращай внимания, ладно? Станет некомфортно — можешь уйти в зону ожидания или в каморку стаффа. Ангел кивнул, не совсем понимая, что ему делать с этой информацией. Кромка уха мазнула по маске Хонджуна, и внезапная близость чужих губ ошпарила. Тот хихикнул и отстранился: —Я просто предупредил, чтобы для тебя это не было шоком. Для многих подобное неприемлемо, вот я и подумал... В общем, я не держу тебя в этой комнате. Если вдруг что-то понадобится — зови. Он отошёл обратно к тележке и начал методично готовить тату машинки и поверхности, обматывая их пленкой и обрабатывая антисептиком. И Сонхва начинает казаться, что он снова сходит с ума. У этого человека не было ни одной свободной поверхности на кухне. Окна в квартире мыли в последний раз, когда их ставили. Собственный стол завален бумагой, кружками и ещё бог знает чем, и непонятно, как в том хаосе выживал чудом не подавившийся пылью ноутбук. Но на рабочем месте, Хонджун менялся на 180 градусов — от палитры помещения до характера, от беспорядочности к почти пугающей педантичности. Он снова противоречит сам себе. Как могут две настолько разные личности уживаться в одной голове? А ещё Сонхва не сразу понял, что вообще имел ввиду Хонджун под «ангельским чутьём на характер». Ведь то, что подмечал Сонхва, никак не сопровождалось ощущением волшебного вмешательства или интуицией. Кажется, у него просто была привычка анализировать людей. Запоминать детали, делать из них выводы, бесконечно рефлексировать, как детектив. У этого наверняка были причины — то ли прошлая жизнь, то ли необходимость адаптироваться к новой пробуждали эту черту, и Сонхва было неуютно, что это проявление, как и многое другое, Хонджун просто списывал на ангельскую природу. С другой стороны — а что ему ещё оставалось? Ни у кого нет ответов на их вопросы, и гораздо проще скидывать всё на неизведанную сущность, чем на более привычные, но вместе с тем сложные, неудобные и сложные материи. Из пучины мыслей Сонхва вырывает новый звук: —Мастер Ким! Сколько лет, сколько зим! — В зал вошел — нет, влетел — невысокий парень, улыбчивым лицом отдалëнно напоминавший хомяка. Хонджун звонко хлопнул ему по ладони, здороваясь: —Виделись буквально вчера. Если ты пьян, я не буду тебе ничего бить. Кроме лица, потому что вставать из-за одного тебя в семь утра мне не понравилось. —Да ну, я у тебя один сегодня? Кайф, могу расслабиться. И нет, я не пьян. —В алкотестер всё равно дыши. Процедура. Сонхва сомневается, что это постоянная практика даже в хороших тату салонах. Но дотошность Хонджуна действительно начинает прощупывать границы дозволенного. —Душнила, — тянет Хан, выдыхая в трубку. Алкотестер одобрительно пищит, и он бесцеремонно стягивает с себя футболку. Вертикально от ребра до низа живота тянется наполовину доделанная татуировка, из-под которой всё ещё виднеется надпись «Кристина forever». Под невнятное ворчание Хонджуна, уже щелкающего перчатками и распаковывающего иглы, Хан улëгся на кушетку на бок, свесив одну руку. Мастер пристально осмотрел кожу на наличие явных раздражений и опухлости, и кивнув каким-то своим мыслям, начал готовить место: —Понадобится третий сеанс, минимум дня через четыре. Не буду бить по незажившим местам, так что пробелы останутся. —Да ну, Хон! Всё там в порядке. Даже если будет больнее, ты же знаешь, я не против. —Дело не в этом. Я не буду тебе оставлять партак с рубцами. Плевать, что ты там хочешь, своё дело я знаю и репутацией дорожу. Хан сдался быстро — видимо, не впервые выслушивает такое от Хонджуна. Просто расслабился, позволив смазать бок тонким слоем вазелина и прикрыл глаза, вслушиваясь в жужжание проснувшейся тату машинки. Легкие, химозные запахи вазелина, чернил и спирта заполнили помещение. Тихая, ненавязчивая музыка, спокойнее даже чем в кафе, плохо справляется с тем, чтобы перебить звук работающих игл и рваного дыхания клиента. Процесс выглядел болезненно — Хонджун то и дело стирал кровавые подтëки, растягивал кожу, обновлял слой вазелина и ещё очень много разных микрожестов, создававших ощущение идеального контроля процесса. Сонхва завис в этом, неосознанно сопровождая взглядом каждое движение мастера Кима: сосредоточенный взгляд, морщинка напряжения между бровей, набухшие, видные даже сквозь перчатки вены на руках. А главное — расслабленное, почти сонное состояние ангела, когда Хонджун в безопасности и рядом. Вчерашний день казался невыносимым из-за пресловутого гула под веками и в висках, от неконтролируемого просчëта того, как далеко сейчас находится человек, а сейчас ничего из этого нет. И неважно, что Сонхва неподвижно сидит на диване уже пару часов, обняв себя за плечи и не занимается ничем, кроме безмолвного наблюдения. Всё лучше, чем натянутый поводок связи между ними, давящий на мозг. Сквозь пелену пробился сдавленный стон Хана. Он лежал, максимально отвернувшись от мастера и закусив губу. Свободная рука схватились за подлокотник, и по нему видно, что он отчаянно пытается контролировать дыхание. —Потерпи, Хан. Ничем не могу помочь. —Вообще-то можешь, ха-ха... —Не шевелись, пожалуйста. Сонхва всмотрелся в картину перед собой повнимательнее. Неужели настолько больно? Хонджун плавно, монотонно и ритмично водил иглами по животу Хана, в опасной близости от резинки штанов, там где чуть ниже явно обозначилось возбуждение. Оу. Так вот, о чем предупреждал Хонджун. Атмосферы в комнате сразу же поуменьшилось. Ангел поднялся, отошел к панорамному окну в другой части студии и размял конечности. На самом деле ничего не затекло — это вновь была привычка, непонятно, откуда взявшаяся. Сонхва снова почувствовал нужду занять чем-то руки, но в салоне и так царила стерильная чистота с отсутствием каких-либо точек интереса. Поэтому, поискав глазами дверь с надписью «ТОЛЬКО ПЕРСОНАЛ», юркнул туда. Здесь тоже наведен порядок, опрятный и приятный глазу. Единственное отличие — бóльше личных вещей мастеров. Сонхва обнаружил в себе, что наверняка знает, какие из них принадлежат Хонджуну: зарядник именно этот, с чëрным плетённым проводом, дурацкая немытая кружка с принтом татуированных пиратов с неприличным количеством проколах на ушах, блокнот с хаотичным набором набросков и рамка с фотографией Хонджуна с кем-то. Фото старое, Хонджун здесь — подросток лет четырнадцати. Рядом с ним парень явно старше, крепче и чуть выше, довольно сильно на него похожий. Брат? Виски Сонхва вдруг словно прострелило острой, белой молнией. Ноги перестали держать. Коленки больно опустились на бетонный пол. Испарина выступила на лбу, посыпалась холодными каплями по спине. В ушах оглушающий звон. Перед глазами колючие звëзды. Ангел обхватил голову взмокшими ладонями: «Бомджун... Откуда я знаю, как его зовут?»