И.о.

В который раз Женя клятвенно обещал себе, что больше этого не допустит, но вот, пожалуйста — стоит ей появиться, и он застывает с вмиг заколотившимся сердцем, молча слушая ее дыхание в динамике домофона, дышит с ней в унисон, потом все же нажимает кнопку. Пока она поднимается, так и ждет недалеко от двери. И вот она здесь, с разметавшимися волосами, глаза пылают темным огнем — она удивительно органично вписывается в полумрак квартиры, словно сами тени сгустились, выливая собой ее облик. — Я уж думала, не откроешь, — мрачно усмехается морок. — Я тоже так думал, — угрюмо отзывается он. — Ну, раз уж открыл… — она чуть пожимает плечом и подается вперед, недвусмысленно проводит ладонью по его обнаженному торсу до самого пояса джинсов. Он сжимает в пальцах ее плечи, испытующе вглядываясь в расширенные глаза — она будто пьяна, но запаха алкоголя нет, сухие губы приоткрыты, грудь высоко вздымает быстрое, частое дыхание. Не пьяна, понимает он, просто возбуждена до крайности. И ничего не может поделать: как бы погано ни было на душе, тело тут же отзывается знакомой горячей волной, как обычно и бывает — с ней. Она приходит всегда в темноте, проскальзывает в дом и в душу независимой черной пантерой, гуляющей сама по себе, всегда неожиданно и незванно, материализуется из мрака, словно равнодушный суккуб — если только бывают равнодушные суккубы. Как бы ни пылала она снаружи — внутри всегда чувствуется недостижимая, нерушимая ледяная сердцевина. Как бы ни старался он добраться, растопить, завоевать, хоть лихим гусарским натиском, хоть нарочитой искренностью, страстью ли, попытками нежности — ему неизменно достается лишь красивая, но непроницаемая оболочка. Она приходит, и либо до ее прихода, либо наутро после обязательно всплывает мертвец, словно она и смерть теперь ходят рука об руку. Может, так оно и есть, может, она теперь и впрямь верная спутница темного жнеца. В ней теперь порой словно уживаются двое, наслаиваются друг на друга, не всегда совпадая по краям, за ее плечом то и дело мерещится смутная тень кого-то другого, словно она теперь никогда уже не бывает одна. Порой он глядит в ее глаза, и по спине продирает ознобом от невозможности различить, кто именно смотрит на него из глубины ее зрачков. И потому он просто не в силах отказаться, не впустить, пока она еще приходит, пока еще хоть в какой-то степени принадлежит — не ему — но этому миру. Вполне простому и вполне понятному мирку, где можно забыться в окружении черных простыней, белых гипсовых бюстов и сладковатого кальянного дымка. И потому сейчас Женя стряхивает невольное оцепенение, замещая его острой, злой похотью, руки торопливо рвут с нее одежду, она помогает с не меньшей поспешностью, он разворачивает ее спиной и вжимает в стену прямо рядом с дверью, с силой притираясь к изгибу ее ягодиц затянутым в джинсу пахом. Она вдруг вздрагивает, с болезненным шипением втягивает воздух сквозь зубы. — Что такое? — он останавливается: их обычное «пожестче» причинение боли в себя все же не включает. — Ничего, — бормочет она, — ударилась. Все нормально. — Нет, погоди, — он включает верхний свет и, заморгав от резанувшей глаза яркости, даже не сразу понимает, что видит: на бледной идеальной коже ягодиц пламенеют четкие, чуть припухшие пятна всех оттенков красного — от розового до темного. Он опускается на корточки, не в силах оторвать ошарашенного взгляда. — Ох-ре-неть… Она рывком высвобождается, разворачивается, скрывая от него эту картину, с вызовом смотрит в глаза, приподняв подбородок, но при этом неосознанным нервным жестом потирает кольцом пальцев запястье другой руки. Он машинально опускает глаза на широкие красноватые полосы, охватывающие оба ее тонких запястья. — Есень, это что? — в животе сворачивается томительная холодная тяжесть. — Тебя что, связали и выпороли? — к ощущению холодного булыжника внутри вдруг добавляется жгучее понимание: — Это… он? Он, да? — Не твое дело! — зло шипит она, дергается в сторону, но он вскакивает, ловя ее за локоть, не отпускает. Жгучее ощущение в животе только ширится, затапливая кислотой внутренности, переплавляясь в нехорошее веселье, густо замешанное напополам с бешеной ревностью. — Это вот так у вас стажировки проходят, да? Прям не стажировка, а кинк-пати! Хорошо, что он меня в стажеры не взял! — широко ухмыляется он, сам слыша в своем голосе больные нотки, и чтоб заглушить их, вновь впечатывает ее в стену. Она вырывается, зло шипит «Пусти!», но он вклинивает колено меж ее ног, сжимает пальцами челюсть, вынуждая смотреть ему в глаза. — Как это было, Есень? Ну расскажи, по-дружески, — с плохо сидящей маской дружелюбия на искаженных губах интересуется, продолжая смотреть в ее распахнутые глаза. — Через колено тебя перегнул? Ее взгляд на миг прыгает в сторону стола, и ему тут же становится ясно. — А, через стол. Вот так? — рывком заваливает ее грудью на столешницу, придерживает ладонью между лопаток, не давая выпрямиться. — Так, теперь руки. Вперед держать неудобно, так что, видимо, назад? И полосы широкие, ремень, да? — выдергивает ремень из шлевок и затягивает на ее запястьях, поверх крепко сжатых кулаков. — А теперь следственный эксперимент! — потянув за ремень, Женя отвешивает резкий шлепок по темно-красной припухлости, еще хранящей, казалось, жар чужой ладони. Она вдруг дергается всем телом, словно от разряда тока, и стремительным кошачьим движением изгибается, поворачивая к нему голову и встречаясь взглядом. Он даже вздрагивает: сквозь путаную завесу волос ее глаза горят неподдельной злобой, губы раздвигаются, обнажая мелкие белые зубы. — Не смей! — низко, почти рычаще, — не то пожалеешь… Казалось бы, что может ему сделать хрупкая, да еще и связанная, девушка? Но он вдруг чувствует под ложечкой тонкий холодок, и над ее угрозами вовсе не хочется смеяться — настолько жуткой, по-звериному опасной она выглядит сейчас. — Ладно-ладно, — он успокаивающе демонстрирует открытые ладони, — больше не буду. Все-все, проехали… Но руки не развяжу, сорян, вдруг и правда меня на части разорвешь… Опускает ладони на подрагивающую спину, осторожно, словно касаясь норовистой лошади, успокаивающе гладит плечи, бока, медленно тянет ее за тазовые косточки на себя, вжимая в свой пах, и она постепенно обмякает, напряжение утекает из тела, она, похоже, наконец вновь вспоминает о сжигающем неутоленном желании и коротко стонет, подаваясь навстречу. — Вот так, детка, давай, — дразняще тянет он, запуская руку между ее ног, с нажимом трет, отчего она испускает долгий дрожащий стон, а затем вскрикивает, когда он внезапно до упора вставляет пальцы. — М-м-м, такая влажная… — насмешливо-одобрительно комментирует он, — просто течешь, — в подтверждение своих слов он извлекает руку, демонстрируя обильно смоченные пальцы, затем вновь толкается до упора в горячую, мокрую тесноту. Она хрипло стонет, изгибаясь над столом, стянутые ремнем кулаки сжимаются сильнее, до побелевших костяшек. — Вот уж не знал, что тебя так заводит БДСМ-чик, — продолжает он, никак не в силах заткнуться, его так и подмывает вновь и вновь дергать и так уже раздраженную пантеру за усы, но, несмотря на попытки выдержать поддразнивающе-легкий тон, горечь все же прорывается, заставляя озвучить и так уже внезапно понятное: — Или не БДСМ-чик? Это же из-за него, да? Потому что это сделал именно он? — Много… болтаешь… — отрывисто выдыхает она между стонами, — займись уже делом… — Как прикажете, босс, — глумливо ухмыляется он и, стряхнув джинсы, входит одним толчком, сходу навязывая жесткий ритм. Ладонью сжимает ее плечо, резко дергает на себя, пригвождая к столешнице и не позволяя двигаться. Пытаясь хоть так, зыбким халифом на час, одержать ненадолго верх, продемонстрировать свою над ней власть, а, может, и не только над ней. Чисто физиологическое удовольствие только усиливается оттого, что она лежит сейчас перед ним обмякшая, стонущая, сдавшаяся его воле, такая покорная его рукам и толчкам. Женя торжествующе ухмыляется во весь рот, и уже готов издевательски похвалить ее за послушание, но тут она каким-то незаметным плавным поворотом запястья вытягивает одну узкую кисть из тугой ременной петли, следом освобождая и вторую, приподнимается на локтях. — Ух ты, чему-то полезному он тебя все же научил, — скалится он, пытаясь скрыть насмешкой замешательство, — но я тебя еще не отпускал. И, упершись одной рукой ей в поясницу, вновь пригибает к столу, а второй ладонью подхватывает за шею и тянет на себя, вынуждая гибкое девичье тело прогнуться до упора. Устраивает ее затылок на своем плече, а основание ладони опускает между ключиц, чтоб не задушить, но при этом плотно держать горло в ошейнике пальцев, отчего ей приходится опереться прямыми руками о столешницу, чтобы хоть немного уменьшить напряжение. И вновь с нескрываемым удовольствием делает толчок. Резкий и короткий, сотрясая все ее тело, затем, после паузы, еще один, и еще, еще. Оскалив сжатые зубы, вновь и вновь пытается впечатать себя в нее, запечатлеть, пометить. Вновь забрать ее себе. Она уже не стонет, лишь коротко втягивает воздух в паузах между толчками, ее голова откинута ему на плечо, и прямо перед ним ее широко распахнутые, ничего не видящие глаза, сухие приоткрытые губы. Она настолько очевидно не-здесь, что его накрывает новая волна злобы — хочется сжать сильнее пальцы, сминая горло, выдавить из нее жизнь, превратить эти видящие что-то недоступное ему глаза в пустые черные стекляшки. — Есе-е-ень… — вместо этого зовет он тихо, — Есеня, ты сейчас с ним? Толчок. Проводит языком за ухом. Она не реагирует. — Он сейчас с тобой, да? В тебе… Толчок. — Представляешь, что это он? — шепчет он в ухо, — я тебе помогу… Почему-то она вздрагивает на последних словах, но больше никакой реакции. Еще толчок. Он чуть прикусывает краешек ее уха, а потом вкрадчиво, протяжно шепчет: — Родион… Еще толчок. — Ну, давай, Родио-он… Еще толчок. Еще шепот. И прямо перед его взглядом ее сухие губы вдруг еле шевелятся, повторяя за ним. Еще толчок. И она чуть слышно выдыхает: — Родион… И еще раз, уже громче, и еще. — Родион… Родион! Женя стискивает зубы, до скрипа, до ломоты в висках — он хотел лишь поиздеваться, высмеять ее, встряхнуть, ждал возмущения ли, отрицания. И совсем не ждал угодить своей глупой выходкой прямо в цель, и теперь ему за это расплата — вновь и вновь слышать, как выстанывает она ненавистное имя. Оно звенит в ушах, и он, не выдержав, зажимает ей рот ладонью, но из-под сомкнутых пальцев продолжают глухо звучать те самые три слога. Она резко содрогается под ним всем телом, снова и снова, глаза закатываются, она обмякает, и, наверное, свалилась бы на пол, не удерживай он ее. Он разжимает руки, отпуская, вернее даже отталкивая, она падает на стол, разметав во все стороны спутанные волосы, и замирает, похожая на темный ведьминский цветок, необратимо напитанный до краев чужой смертельной отравой. Оскалившись, он в несколько рывков завершает дело, оргазм выходит слабенький, неубедительный, густо замешанный с горечью разочарования и тем непередаваемо гадостным ощущением, пониманием, каково это, когда казалось бы твоя женщина кончает под тобой, но не с тобой. Он резко отстраняется и на деревянных ногах ковыляет к окну, где тяжело опирается на подоконник, невидяще уставившись в черноту ночи. Пару минут спустя видит в отражении, как она медленно приподнимается, широко упершись расставленными руками в столешницу и низко опустив голову. Свисающие волосы делают ее похожей на мертвую девочку из японского ужастика. Потом приподнимает голову, глядит на него меж нависающих прядей. — Ну что, следственный эксперимент прошел успешно? — спрашивает тихо и хрипло, но голос странно ровный, с едва уловимой насмешкой. — Вполне, — угрюмо отзывается он, не отрывая взгляда от окна. — Хорошо… Она медленно, еле передвигая ноги, направляется к сброшенной одежде, и с трудом начинает одеваться. А он так и стоит, отвернувшись, с полным осознанием финальности их странных отношений. В дверях она останавливается, смотрит на него долгим взглядом. — Спасибо, Жень, ты мне и вправду… помог. — Больше я тебе не открою, — говорит он, на этот раз уверенный в своих словах. — Больше я не приду, — так же окончательно отзывается она. Щелчок замка, и вот ее уже нет. Женя прикуривает сигарету и тяжело садится на ступеньку, прислоняется виском к холодному гипсовому боку. Затягивается, глядя в отражение огонька в темном стекле. В квартире тихо, и в этой тишине будто снова оживают ее стоны, насквозь пропитавшие стены. «Родион…» Женя затягивается вновь. Сигарета горчит, или это не сигарета, это вкус поражения — он забрал ее окончательно, подчинил, присвоил, и теперь дрессирует свою черную пантеру, а она, послушная хозяйской руке, охотно прыгает в пекло, готовая терзать или спасать по его команде. Мнет Есеньку в своих руках, как глину, придавая ей одному ему известную форму, вылепляя из нее… что? Сосуд, куда сможет перелить себя, в какой-то извращенной попытке обрести через нее в своем посмертии вторую жизнь? «Родион…» «Родион…» Передернув плечами, Женя затягивается вновь. Он забирает ее себе прямо сейчас, ежеминутно и ежечасно, а что остается ему самому? Кто он такой? Недолгая замена, заглушка. И.о. Или даже хуже — вр.и.о. И кто в этом виноват? «…он! …он!» — смеется-издевается воображаемое эхо. Он проиграл. Окончательно. Бесповоротно. Но даже у того, кто познал горечь абсолютного поражения, остается одно, последнее утешение — месть. И он отомстит. Сделает все, что в его и в чужих силах. Уничтожит его. Оклевещет, подставит, отнимет самое дорогое, — все, лишь бы заставить его страдать как можно сильнее. Убьет, если сможет. И вот эту клятву он сдержит обязательно. Во что бы то ни стало. Женя затягивается, глубоко, во всю силу легких, так что огонек сигареты ярко вспыхивает в полумраке, а затем вдавливает пылающий кончик глубоко в кожу предплечья, глядя сухими немигающими глазами в темноту. Скрепляя жгучим клеймом данную себе клятву.