Утробный пульс

Запретный лес, 2 мая 1998 года. Тишина в лесу стояла нехорошая. Волдеморт чувствовал это кожей — той самой, лишённой пор, бесплотно-белой, которую он обрёл вместе с новым телом три года назад. Тишина была не та, что приходит после бури. Она была до. Лес замер, притаился, вжался во влажную землю вместе с корнями, мхами и перепуганной живностью. Даже ветер, ещё час назад трепавший мантии Пожирателей, стих, будто ему тоже приказали замереть. Армия стояла за его спиной. Он не видел их, но знал точно: каждый замер в том положении, в каком застал его приказ. Люциус, нервно сжимающий навершие трости с зачарованной палочкой внутри. Беллатрикс, чьё дыхание он слышал отдельно — частое, жадное, почти непристойное в своём обожании. Лестрейндж-старший, застывший валуном. Долохов, нервно облизывающий губы. Яксли, Макнейр, Кэрроу, десятки, сотни других — тех, кто верил, что эта ночь станет их триумфом. Они ждали. Он тоже ждал. Он знал, что мальчик придёт. Это было заложено в природе Поттера — жертвенность, возведённая в абсолют, глупая гриффиндорская готовность умереть за других. Волдеморт не понимал этого чувства органически, как не понимают язык существ, чей способ мышления чужд на фундаментальном уровне. Но он научился его просчитывать. Поттер не сможет остаться в замке и смотреть, как умирают его друзья. Он выйдет. Сдастся. Предложит себя в качестве платы за их жизни. И тогда Волдеморт убьёт его. Он прокручивал этот момент в голове сотни раз. Последнее, что увидит мальчишка — зелёную вспышку. Никаких речей. Никаких церемоний. Только смерть — быстрая, почти милосердная в своей стремительности. А затем он развернётся к своим последователям, поднимет палочку и произнесёт слова, которые войдут в историю. Он уже подбирал их, перекатывал на языке, как старые монеты, пробовал на вес. Шаги. Он услышал их всем своим существом — не ушами даже, а тем особым чутьём, которое позволяло ему ощущать магию и жизнь на расстоянии. Хрустнула ветка. Ещё одна. Кто-то шёл через лес, не таясь, не скрываясь. Шёл навстречу своей смерти. Фигура выступила из-за деревьев, и даже в темноте Волдеморт узнал её — ненавистный силуэт. Гарри Поттер. Он выглядел хуже, чем Волдеморт ожидал. Не герой из легенд, не символ сопротивления — измученный, грязный подросток с синяками под глазами и запёкшейся кровью на виске. Мантия порвана. Очки треснуты и кое-как скреплены куском маггловского скотча. Он не держал палочку в руке — она торчала из кармана, и это было красноречивее всяких слов. Он действительно пришёл умирать. Что-то внутри Волдеморта — тёмное, горячее, почти животное — всколыхнулось от предвкушения. Он поднял палочку. Бузинная Древка легла в ладонь как продолжение его собственной кости, безупречно точная, идеально послушная. Он видел глаза Поттера — зелёные, как у его матери, — и они смотрели на него без страха. С каким-то странным, отстранённым спокойствием. Это его не остановило. — Авада… И вот здесь. Вот здесь всё пошло не так. Слова застряли в горле. Не потому, что кто-то его прервал или наложил заклятие. Нет. Волдеморт сам остановился, сам осёкся на полуслове, и это было настолько неестественно, настолько чуждо его воле, что на долю секунды он испытал не гнев даже, а чистую, незамутнённую растерянность. А затем пришла боль. Нет — не боль. Знание. Оно ворвалось в его сознание как хлыст дементора, только наоборот: не высасывая, а вливая что-то чужеродное, невозможное, немыслимое. Он смотрел на Поттера и вдруг увидел — не мальчика, не врага, не символ. Он увидел себя. Вернее, часть себя. Осколок, занозу, паразита, вросшего в чужую душу. Крестраж. Он не знал, когда и как это произошло. Он не планировал этого. Это было случайностью — той самой ночью в Годриковой Лощине, когда его собственное проклятие, отражённое непонятной магией, разорвало его тело и непостижимым образом вбило кусок его души в единственное живое существо в радиусе действия. В младенца. В Поттера. Волдеморт ощутил тошноту — такой силы, что на миг ему показалось, будто его сейчас вывернет наизнанку. Не физическую, нет. Тошноту души. Отвращение, смешанное с ужасом, смешанное с осознанием, смешанное с яростью такой силы, что она могла бы испепелить весь Запретный лес вместе с ним самим. Мальчишка не просто его враг. Мальчишка — его убежище. Его страховка. Его невольный, незапланированный, проклятый крестраж, без которого он… Без которого он, возможно, смертен. Эта мысль ударила его под дых. Все его расчёты, все грандиозные планы, все пять надёжно спрятанных осколков души — всё это могло пойти прахом, если с Поттером что-то случится. Авада, которую он собирался бросить, была бы не убийством врага. Она была бы самоубийством. Не сразу, не мгновенно, но — шагом к пропасти, из которой нет возврата. Рука с палочкой дрогнула. — Мой Лорд? — голос Беллатрикс, непонимающий, жаждущий. Она не знала, почему он медлит. Она не могла знать. — Взять его, — сказал Волдеморт, и собственный голос показался ему чужим. — Живым. Любой ценой. Он нужен мне живым. Пауза была оглушительнее крика. Кто-то из задних рядов переспросил. Беллатрикс сделала шаг вперёд с выражением такого искреннего, такого детского недоумения, что в другой ситуации Волдеморт, возможно, рассмеялся бы. — Но, мой Лорд… — Ты слышала приказ. Он развернулся. Он не мог больше смотреть на Поттера — не сейчас, не в эту минуту, когда каждая клетка его тела звенела от отвратительного, невозможного знания. Мальчишку схватили, заломили руки, потащили прочь. Кто-то из Пожирателей пытался заглянуть ему в лицо — Волдеморт не удостоил их ответом. Он остался на поляне один. Луна висела над лесом — холодная, равнодушная, маггловская. И Волдеморт, Лорд Волдеморт, повелитель магической Британии, победитель Второй магической войны, стоял под этой луной и чувствовал то, чего не чувствовал уже очень, очень давно. Страх. Не за себя — за осколок себя, запертый во враге. Теперь ему предстояло защищать Гарри Поттера любой ценой. И он ещё не знал, что это будет значить. *** Министерство магии, 3–5 мая 1998 года. К утру третьего мая Министерство напоминало растревоженный улей, в который бросили камень. Артур Пибблз, младший клерк Отдела магического транспорта, пришёл на службу в обычное время — к восьми. Он не участвовал в битве. Он вообще не умел сражаться — его магия была слабой, неконфликтной, пригодной лишь для оформления документов, сортировки корреспонденции и мелких бытовых чар. Всю войну он просидел в своей квартирке в маггловском Лондоне, боясь высунуть нос. И когда утром третьего мая радио заговорило голосом Волдеморта, он понял, что бояться теперь придётся всегда. Лифты Министерства работали с перебоями. Кто-то наложил на них дестабилизирующее заклинание, и теперь кабинки дёргались, останавливались между этажами, а одна — Пибблз видел это собственными глазами — просто рухнула в шахту, унося с собой трёх кричащих ведьм. Никто не пришёл разбирать завал. Никто не знал, чей приказ исполнять. В атриуме царила давка. Сотрудники всех отделов — одни в мантиях, надетых наспех и задом наперёд, другие в домашней одежде, потому что их выдернули из постелей, — метались между фонтанами, пытаясь понять, что делать. Фонтан Волшебного Братства, украшавший атриум последние сто с лишним лет, был разбит вдребезги. Золотая ведьма лишилась головы, кентавр — ноги, домовой эльф лежал мордой вниз в луже зачарованной воды, которая ещё продолжала сочиться из опрокинутой чаши. На месте фонтана уже стоял грубо сколоченный постамент, и на нём рабочие устанавливали нечто большое, закутанное в чёрную ткань. Пивз пролетел над толпой, выкрикнув что-то непристойное про «новых хозяев жизни», и швырнул в кого-то чернильницей. Это был единственный смех, который Пибблз слышал в Министерстве за последние сутки. Ближе к полудню четвёртого мая появились они. Пожиратели Смерти — не в масках, не в балахонах, а в мантиях, и от этого было ещё страшнее. Они входили в Министерство как хозяева, оглядывали коридоры с брезгливым любопытством и занимали кабинеты один за другим. Яксли взял Отдел магического правопорядка. Беллатрикс — кабинет главы Департамента тайн, хотя Пибблз не был уверен, что она хоть раз в жизни читала какой-нибудь отчёт. Люциус Малфой, скользящий по коридорам с видом человека, который вернул себе по праву принадлежащее, занял кресло Министра — временно, как он сам выразился в разговоре, случайно услышанном Пибблзом в лифте. К пятнице начали выходить указы. Первый Пибблз увидел собственными глазами — бумажный лист, приколотый к доске объявлений в коридоре третьего уровня. Текст был отпечатан на колдографе, но чернила ещё не просохли, и строчки местами расплывались, отчего документ выглядел так, будто его писали в лихорадочной спешке. «Указ № 1. О регистрации магглорожденных. Все волшебники и волшебницы, рождённые от маггловских родителей, обязаны явиться в Министерство магии для прохождения обязательной регистрации в срок до 15 мая 1998 года. Несовершеннолетние подлежат регистрации вместе с родителями или опекунами. Неисполнение настоящего указа влечёт за собой наказание в виде лишения свободы сроком до трёх лет или исправительных работ.» Пибблз перечитал трижды. Он сам был полукровкой — мать маггла, отец волшебник. Формально его это не касалось, но что-то в формулировке «явиться для регистрации» заставляло его желудок сжиматься в комок. К вечеру вышли ещё три указа. К утру — ещё семь. Они плодились как грибы после дождя, и каждый новый был жёстче предыдущего. Разрыв сотрудничества с маггловским правительством. Запрет на владение маггловскими предметами. Запрет на браки между волшебниками и маглами. Запрет на маггловскую одежду, маггловскую музыку, маггловские книги. Всё, чего касалась рука простаков, объявлялось скверной, и Министерство, только что разорённое войной, внезапно обрело невиданную прыть. Казалось, сама бюрократическая машина сошла с ума, превратилась в адский поезд без тормозов, несущийся под откос — и никто, никто не решался встать у него на пути. Пибблз носил бумаги из отдела в отдел и видел лица. Клерки, проработавшие в Министерстве по двадцать лет, подписывали абсурдные постановления дрожащими руками. Никто не спорил. Никто не задавал вопросов. Когда по этажу проходил Яксли или Лестрейндж, сотрудники вжимали головы в плечи и замирали, боясь встретиться взглядом. Один взгляд — просто взгляд, брошенный мельком поверх документа, — мог стоить должности, свободы, а может, и жизни. Пибблз научился смотреть в пол. Особенно страшно ему стало в понедельник, когда привезли агитационные плакаты. Огромные, на плотной бумаге, они висели теперь в каждом коридоре. «МАГИЯ — СИЛА», гласила надпись под изображением Волдеморта, и Лорд смотрел с плаката прямо в душу, и от этого взгляда хотелось кричать. «ЧИСТОТА КРОВИ — ЗАЛОГ МОГУЩЕСТВА», вторил другой плакат. «СООБЩИ О НАРУШЕНИИ — ЗАЩИТИ СВОЮ СТРАНУ». Кто-то уже стучал. Пибблз знал это точно. Он слышал обрывки разговоров в очереди к каминам — сосед донёс на соседа, коллега на коллегу. Машина, запущенная Волдемортом, работала без его участия. Она питалась страхом, и страх генерировался сам, в избытке, безо всяких дополнительных усилий. Вечером в понедельник Пибблз увидел, как из кабинета Яксли выводили какого-то старика — кажется, бывшего главу Отдела по связям с маглами. Старик не кричал, не вырывался. Он плакал — тихо, беззвучно, сгорбившись под тяжестью чужой руки на плече. Пибблз отвёл глаза и пошёл дальше. Он ничего не мог сделать. Он был просто клерком. Он сам боялся. Машина сметала всех. И она только набирала обороты. *** Лондон, 8 мая 1998 года Кэтрин Мур была хаффлпаффкой. Когда-то это вызывало у неё гордость. Она помнила свою церемонию Распределения так ясно, будто это было вчера: старую, потрёпанную Шляпу на голове, её хрипловатый голос где-то у самого уха, слова о преданности, терпении и справедливости. Кэтрин тогда улыбалась, сбегая к столу своего нового факультета, и думала, что справедливость — это что-то, что непременно победит. Сейчас, сидя на подоконнике своей комнаты в маггловской квартирке на окраине Лондона, она думала, что справедливость — это просто слово, которое ничего не значит. За окном шёл дождь — заурядный лондонский дождь, превращающий улицы в серое месиво. Магглы спешили по своим делам, раскрывали зонты, перепрыгивали через лужи. Обычный мир жил обычной жизнью, и это казалось каким-то чудовищным, невыносимым контрастом с тем, что происходило в мире волшебном. Кэтрин смотрела на людей внизу и думала: они не знают. Они никогда не узнают. Они не узнают, что в нескольких милях отсюда существует место, где можно взмахом палочки разбить стену, вызвать дракона, убить человека — и они никогда не увидят этого места, потому что им запрещено. А теперь и ей запрещено быть среди них. Она сжимала в руке газету. «Ежедневный Пророк», утренний выпуск от седьмого мая. Она перечитывала его снова и снова, со вчерашнего дня, будто надеясь, что буквы сложатся в другой смысл. «Указ о регистрации магглорожденных. Все магглорожденные, достигшие совершеннолетия, обязаны впредь проживать на территории магических поселений. Контакты с родственниками-маглами отныне воспрещены. Министерство магии предоставляет временный жилой фонд для всех, кто подлежит переселению…» Временный жилой фонд. Кэтрин горько усмехнулась, вспомнив рассказы тех, кто уже обратился в Министерство. Тесные комнатушки в обветшалых домах на задворках Косой Аллеи, где вода из крана течёт ржавая, а стены покрыты плесенью. Или койки в общих спальнях, переделанных из старых складов, где двадцать человек ютятся на пространстве, рассчитанном на пятерых. И это — «временный жилой фонд». Это — благодарность нового правительства за то, что магглорожденные вообще существуют. — Кэти? — голос матери раздался из кухни. — Ты будешь чай? Элис Мур не знала. Кэтрин не могла ей рассказать — не потому, что не хотела, а потому что слов не хватало. Как объяснить женщине, всю жизнь прожившей без магии, что её дочь теперь — персона нон грата в собственном доме? Что закон, принятый людьми, которых она никогда не видела, запрещает им видеться? Что за нарушение этого закона ей светит тюрьма — волшебная тюрьма, о которой магглы даже не слышали? — Да, мам. Сейчас. Она заставила себя встать. Ноги не слушались. Комната казалась чужой — старые постеры на стенах, маггловские книги на полках, плеер, подаренный отцом на двенадцатилетие, за год до того, как он ушёл. Отец не смог принять магию. Он смотрел на дочь как на неисправный прибор — что-то, что нужно починить или выбросить. И когда чары, которые маленькая Кэти насылала неосознанно, стали слишком очевидными, он просто ушёл. Просто ушёл из семьи, оставив жену и дочь справляться с миром, в который не верил. Теперь и Кэтрин должна уйти. Она выпила чай, глядя на мать и запоминая её лицо. Морщинки вокруг глаз. Седые пряди, которых она раньше не замечала. Руки, всё ещё красивые, с длинными пальцами — мать когда-то играла на фортепиано, пока инструмент не пришлось продать. Стук в дверь раздался в четыре часа пополудни. Это был не вежливый стук. Не соседский, не случайный. В дверь били костяшками — три удара, резкие, требовательные, не оставляющие сомнений в том, что находящийся снаружи не ждёт приглашения. Мать встала первой. — Сиди, — сказала Кэтрин резче, чем хотела. — Я сама. Она открыла. На пороге стояли двое. Первый — высокий, сутулый, в серой мантии Министерства, с землистым цветом лица и бегающими глазами. В руках он держал папку с бумагами. Второй — ниже ростом, коренастый, в тёмной мантии, которая не была форменной, но что-то в её покрое кричало об опасности. У него было грубое лицо и руки, слишком тяжёлые для простого клерка. — Мисс Кэтрин Мур? — спросил первый, заглядывая в бумаги. — Магглорожденная. Окончила Хогвартс в 1997 году. Факультет Хаффлпафф. — Да. Что вам нужно? Он прочистил горло. Его кадык дёрнулся. — В соответствии с Указом о регистрации магглорожденных вы обязаны явиться в Министерство для прохождения процедуры. Также, в соответствии с тем же указом, вам запрещается проживание в маггловских жилищах. Вам будет предоставлено… — Кто это, Кэти? Мать встала за её спиной. Кэтрин не успела её остановить. Элис Мур смотрела на незваных гостей с тем странным спокойствием, которое бывает у людей, ещё не осознавших масштаб бедствия. — Министерство магии, мэм, — сказал первый. — Ваша дочь нарушает закон, оставаясь здесь. Мы должны сопроводить её. — Какой закон? Что за чушь? Это её дом! Коренастый усмехнулся. В его усмешке не было ни капли веселья — только жестокое удовлетворение вседозволенностью. Он переступил порог, даже не спросив разрешения, и Кэтрин физически ощутила, как магия в комнате сгущается, тяжелеет, наполняется угрозой. — Милый дом, — сказал он. — Уютный. Магглы любят уют. Он прошёлся по коридору, заглянул в гостиную. Его взгляд скользнул по полкам с книгами, по старому телевизору, по плееру на подоконнике. Он смотрел на эти вещи с выражением брезгливого превосходства — так смотрят на детские рисунки, которые давно пора выбросить. — Маггловское барахло, — произнёс он негромко, почти задумчиво. — Полный дом. И ты здесь жила, мисс Мур? Дышала этим воздухом? — Он обернулся к ней через плечо, и в его глазах читалось нечто среднее между любопытством и отвращением. — Как ты вообще выжила среди всего этого? — Это дом моей матери. — Это маггловский дом, — отрезал он. — А магглы не имеют права воспитывать волшебников. Теперь — не имеют. Он не поднял палочку. Не тронул ни одной вещи. Просто стоял посреди гостиной и рассматривал её содержимое с кривой усмешкой, словно запоминал для будущего отчёта. Потом повернулся к Кэтрин. — Пятнадцать минут. Собирай свои магические вещи. Мантии, учебники, всё, что относится к нашему миру. Остальное останется здесь. Кэтрин выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание. Серый клерк нервно переступил с ноги на ногу, и она вдруг поняла: он боится не меньше неё. Он боится Джагсона. Он боится Министерства. Он боится всего. Она собиралась быстро, механически, не думая. В чемодан полетели мантии — обычные, школьные, уже слегка поношенные. Сменная обувь. Расчёска. Котёл — маленький, дорожный, с подпалиной на боку. Учебники по Зельеварению и Травологии — бесполезные теперь, но она не могла заставить себя их оставить. Палочка лежала в кармане мантии, тёплая от близости к телу. Маггловские вещи она не трогала. Книги, плеер, кассеты, наушники — всё осталось на полках. Мать стояла в дверях спальни и смотрела, как дочь собирает чемодан. Молча. Без слёз. Слёзы придут позже, когда дверь закроется. — Я вернусь, — сказала Кэтрин, защёлкивая замок чемодана. — Я что-нибудь придумаю. Я обещаю. Мать покачала головой — медленно, не веря. — Ты всегда была сильной, Кэти. Сильнее меня. — Голос у неё был тихий, но ровный, и это почему-то пугало больше, чем крик. — Просто… будь осторожна. Хорошо? — Хорошо. Кэтрин обняла её — быстро, крепко, чувствуя, как дрожат материнские плечи. Потом отпустила. Подхватила чемодан. Вышла в коридор. Джагсон ждал у двери, прислонившись к косяку. Увидев чемодан, он одобрительно кивнул — не ей, а словно сам себе, подтверждая, что операция прошла по плану. — Закончила? Хорошая девочка. Идём. — Прошу вас, — пробормотал серый клерк за её спиной. — Машина ждёт. Они спустились по лестнице. Подъезд был старый, с облупившейся краской на стенах и запахом сырости в углах. Кэтрин знала здесь каждую трещину, каждую скрипучую ступеньку. Она выросла в этом подъезде. Она играла здесь в прятки. Она получила здесь своё первое письмо из Хогвартса. Она спускалась по этой лестнице одиннадцатилетней девочкой с совой в клетке и сердцем, полным надежды. Теперь она спускалась по ней с чемоданом и сердцем, полным ничего. На улице их ждала машина — старая, обшарпанная, с магическим двигателем, который тихо урчал на холостом ходу. Джагсон открыл дверцу. — Прошу, мисс Мур. Ваш транспорт в новую жизнь. Кэтрин села. Обернулась на окна своей квартиры. Мать стояла там, за стеклом, — маленькая, неподвижная фигура в сером прямоугольнике рамы. Она не махала. Просто смотрела. Машина тронулась. Дождь барабанил по крыше. Мимо проплывали мокрые улицы, магазины с потушенными витринами, автобусные остановки, редкие прохожие. Обычный мир. Он ещё существовал. Он ещё дышал. Но для Кэтрин он уже закончился. Через несколько минут они свернули в узкий переулок, который вёл в никуда — обычные люди таких не замечали и обходили стороной. Машина задрожала, дёрнулась, и с громким хлопком пространство вокруг сжалось и развернулось заново. Они аппарировали. *** Косая Аллея, полчаса спустя Машина остановилась у чёрного хода в Косую Аллею. — Выходи, — сказал Джагсон. — Дальше пешком. Кэтрин выбралась из машины. Дождь здесь был слабее — мелкая морось, висящая в воздухе как влажная пыль. Она огляделась и замерла. Косая Аллея изменилась до неузнаваемости. Всегда шумная, пёстрая, забитая волшебниками до отказа, сейчас она выглядела как декорация к военному фильму. Половина витрин была заколочена досками. Вывески — знаменитые золотые буквы «Флориш и Блоттс», медный котёл «Мадам Малкин», ухмыляющаяся тыква «Лавки Сладкого Королевства» — потемнели, облупились, и никто не спешил их обновлять. Фонари горели через один, и в их тусклом свете лица редких прохожих казались серыми, как старая газета. Но самое страшное было не это. Вся улица была завалена маггловской техникой. Телевизоры лежали прямо на булыжной мостовой — десятки телевизоров, разных размеров и моделей, с разбитыми экранами и без. Радиоприёмники громоздились кучами вдоль стен — словно кто-то собрал их по всем домам магглорожденных и вывалил сюда, как мусор из опрокинутого контейнера. Кухонные комбайны. Электрические чайники. Тостеры. Фены. Пылесосы с торчащими из них шлангами, похожие на дохлых змей. Видеомагнитофоны — целая гора видеомагнитофонов свалена была перед входом в заброшенную лавку древностей. Швейные машинки. Настольные лампы. Вентиляторы, чьи лопасти ещё вращались — медленно, со скрипом, под напором сырого ветра. Часы — настенные, настольные, наручные, — лежали отдельной россыпью, и все они показывали разное время. Кто-то методично прочёсывал квартал за кварталом. Кто-то заходил в каждую дверь, вышвыривал наружу всё, что работало от электричества, и шёл дальше. И то, что оставалось, валялось теперь на улицах — памятником миру, который приговорили к уничтожению. Кэтрин стояла и смотрела. В нескольких футах от неё на мостовой валялся телевизор — большой, старый, с деревянным корпусом, какие делали ещё в семидесятых. Он лежал экраном вверх, уставившись в серое небо. Экран был цел — его не разбили, а просто выбросили, и теперь он отражал облака, плывущие над Косой Аллеей. Она подумала: если бы кто-то включил его сейчас, что бы он показал? Помехи? Или, может быть, лицо какого-нибудь диктора, который понятия не имеет, что его телевизор выбросили на булыжную мостовую в параллельном мире? — Красиво, правда? — раздался голос за спиной. Кэтрин обернулась. Рядом с ней стоял старик в потрёпанной мантии цвета выцветшей охры. У него было морщинистое, доброе лицо и седые кустистые брови, которые сейчас были сдвинуты к переносице. — Я работал в Отделе по связям с маглами, — сказал он, не глядя на неё. — Тридцать два года. Я верил, что мы можем жить вместе. — Он обвёл рукой улицу — всю эту свалку, все эти пылесосы и телевизоры. — Вот что осталось от моей веры. — Меня зовут Кэтрин, — сказала она. — Меня только что забрали из дома. Старик кивнул — печально, понимающе. — Новый мир, мисс. Новые правила. — Он помолчал. — Держитесь. Больше ничего не остаётся. — Долго болтаете, — перебил Джагсон, хватая Кэтрин за локоть. — Шевелись. Тебе ещё регистрацию проходить. Она вырвала руку и пошла за ним — по булыжнику, мимо разбитых вещей, мимо осколков чужой жизни. Один раз она споткнулась о старый телефонный аппарат, и трубка, сорвавшаяся с рычага, издала короткий гудок. Гудок звучал обиженно, как последнее напоминание о мире, который только что перестал существовать. У здания Министерства магии — нового, временного, потому что основное ещё не открыли — стояла очередь. Человек тридцать, не меньше. Молодые. В основном — такие же, как она. С чемоданами, с рюкзаками, с перепуганными птицами в клетках и старыми мётлами, перемотанными изолентой. Они стояли под дождём и ждали своей очереди. Регистрация. Переселение. Новая жизнь. Она встала в конец очереди. Дождь капал на её мантию, на чемодан, на руки. Она не замечала. Где-то вдалеке, на соседней улице, раздался звон разбитого стекла — ещё один телевизор полетел на мостовую. Никто не обернулся. *** Хогвартс, вечер того же дня. Волдеморт стоял у окна кабинета директора и смотрел на замок. Ему отдали этот кабинет без боя — Дамблдор был мёртв, Финеас Найджелус на портрете раболепно закивал при виде нового хозяина, а остальные директора предпочли промолчать. Старый феникс на жёрдочке в углу дремал, спрятав голову под крыло, и Волдеморт, поглощённый мыслями, даже не удостоил его взглядом. За окном расстилалась территория Хогвартса — пустая, тихая, замершая в ожидании. Замок ещё не отошёл от битвы. Кое-где виднелись разрушенные башни, которые Объединённые силы восстанавливали заклинаниями, но делали это неумело, наспех, и швы на каменной кладке напоминали грубые шрамы. Он не видел этого. Он видел лес. Поляну. Глаза Поттера. Знание, которое пришло к нему в ту ночь, не отпускало. Оно поселилось где-то в основании черепа и пульсировало, как больной зуб. Крестраж. В мальчишке. Случайный, неучтённый, бесконечно важный. Он перебирал в памяти все ритуалы, все тома, которые изучал когда-то в поисках бессмертия, — но нигде не говорилось о том, что осколок души может застрять в живом человеке. Это была аномалия. Сбой. Ошибка. Он ненавидел ошибки. Внизу, на столе, лежал свежий выпуск «Ежедневного Пророка» с заголовком: «МАГГЛОРОЖДЕННЫЕ ПОЛУЧАТ ПРИВИЛЕГИИ». Указ, который он подписал утром — очередной шаг в большой игре по обелению своей репутации. Строительство домов. Бесплатное жильё. Ему было плевать на грязнокровок, но он знал: жесты доброй воли работают. Они успокаивают толпу. Они создают иллюзию. Иллюзия. Вся его жизнь теперь была иллюзией. Великий Тёмный Лорд, победитель, хозяин Британии — и он же заложник судьбы мальчишки, которого ненавидел больше всего на свете. Ему придётся защищать Поттера. Оберегать его. Следить, чтобы ни один волос не упал с его ненавистной головы, — потому что если с Поттером что-то случится, осколок души, запертый в нём, погибнет тоже. А за ним — и остальные. Он не знал, сколько крестражей может потерять, оставаясь бессмертным. Никто никогда этого не проверял. Волдеморт отвернулся от окна. Его взгляд упал на портрет Дамблдора — старый директор дремал в раме, но Волдеморт знал: он притворяется. Он всегда притворялся. — Ты знал, — сказал он в пустоту. Портрет не ответил. — Ты знал с самого начала. Поэтому ждал, когда я приду. Поэтому готовил мальчишку. Тишина. Волдеморт усмехнулся — тонко, невесело. — Ничего. Я тоже умею ждать. Он вернулся к столу и взял палочку. Перо, лежавшее рядом, взмыло в воздух и начало писать — новый указ, новые распоряжения. Машина должна работать. Страна должна меняться. А он разберётся с Поттером позже.