Утробный пульс

Июнь. Нора Дождь шёл четвёртый день подряд. Гарри сидел на подоконнике в комнате Рона, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как вода заливает огород Молли. Грядки с картошкой превратились в болото. Старое пугало, которое Артур когда-то смастерил из метлы и мешка, покосилось и теперь напоминало пьяного Пожирателя Смерти, упавшего лицом в грязь. Забавно. Месяц назад Гарри бы рассмеялся. Теперь он просто смотрел. Он приехал в Нору неделю назад — после того, как Министерство закончило с ним «разбираться». Разбирательство заключалось в том, что его допросили, записали показания о последних часах войны, а затем велели ждать дальнейших распоряжений. Он был не пленником, нет. Формально он был свободен. Но Гарри знал, что это не так. Он чувствовал метку — не ту, что на руке, а другую, невидимую, вросшую куда-то глубже кожи. Метку, которую Волдеморт теперь оберегал пуще собственной жизни. Стекло запотело от его дыхания. Он пальцем нарисовал молнию — старую привычку, ещё с чулана под лестницей. Потом стёр. — Опять не спал? Голос Гермионы. Она вошла неслышно — научилась за время скитаний. В руке у неё была кружка с чаем, которую она протянула Гарри. — Поспал, — сказал он. — Часа два. — Кошмары? — Нет. Просто проснулся. Он не врал. Кошмары были, но реже, чем он ожидал. Иногда ему снился лес — та поляна, тот момент, когда Волдеморт поднял палочку и осёкся. Гарри снова и снова прокручивал это в голове, пытаясь понять, что произошло. Он помнил выражение лица Волдеморта — не триумф, не ненависть, а что-то другое. Что-то, похожее на ужас. Смешанный с отвращением. Как будто Волдеморт увидел в нём не врага, а… что? Он не мог подобрать слово. Гермиона села на край кровати. Она выглядела уставшей — не меньше, чем он. Но в её глазах ещё теплился тот самый огонёк, который всегда загорался, когда она пыталась решить неразрешимую задачу. — Гарри, я тут подумала… — Опасно, — сказал Рон, входя в комнату с третьей кружкой. Он поставил её на стол и плюхнулся на кровать, отчего пружины жалобно скрипнули. — Когда ты начинаешь думать, это всегда заканчивается либо гениальным планом, либо катастрофой. — В этот раз, боюсь, ни того, ни другого, — сказала Гермиона. — Я думала о Хогвартсе. — Я тоже, — сказал Гарри. — Постоянно. — Нет, я не в смысле «хочешь ли ты вернуться». Я в смысле — а есть ли у нас выбор? Повисла пауза. Рон сел, перестав изображать сонную небрежность. — Ты о чём? — Новые законы, — сказала Гермиона. — Я их перечитывала. Все, что смогла достать. И знаете, что интересно? Там нет исключений для «героев войны». Для победителей. Для тех, кто сражался на стороне света. Там вообще нет исключений. Там есть только категории. Чистокровные, полукровки, магглорожденные. И для каждой категории — свои правила. — Ты хочешь сказать, что мы теперь… — Мы теперь подпадаем под те же правила, что и все остальные, — сказала Гермиона. — Я — магглорожденная на особом учёте. Ты, — она кивнула Рону, — член семьи Уизли, которая под арестом. А ты, — она повернулась к Гарри, — ты заложник. — Я знаю, — сказал Гарри тихо. — Нет, ты не знаешь. Ты не читал формулировку. Она там, в приказе Министерства, чёрным по белому: «Гарри Джеймс Поттер, как лицо, представляющее потенциальную угрозу, подлежит обязательному обучению в Хогвартсе до достижения совершеннолетия и полного освоения магических дисциплин, необходимых для безопасной интеграции в новое магическое общество». — Она перевела дыхание. — Это значит, что они могут держать тебя там сколько захотят. Под любым предлогом. — Я и так совершеннолетний, — сказал Гарри. — В магическом мире совершеннолетие наступает в семнадцать. Тебе семнадцать. Но указ подписан после твоего дня рождения. И он говорит не о возрасте. Он говорит о «полном освоении дисциплин». А кто будет решать, освоил ты их или нет? — Волдеморт, — сказал Гарри. — Именно. Рон встал с кровати и подошёл к окну. Дождь барабанил по стеклу. Внизу, во дворе, Джордж пытался починить забор — без магии, просто забивая гвозди молотком, снова и снова, как будто сам процесс причинения боли куску дерева приносил ему облегчение. — Значит, возвращаемся, — сказал Рон. — Как примерные ученики. — Не совсем, — сказал Гарри. — Мы возвращаемся. Но не как примерные ученики. Гермиона подняла бровь: — У тебя есть план? — У меня есть идея. Мы не можем бороться с ним в открытую. Но мы можем создать что-то внутри. Новый Орден. В Хогвартсе. Среди тех, кто ещё не сломался. Макгонагалл, Невилл, Луна… Может, ещё кто-то из учителей. Не знаю. Но если мы будем держаться вместе — у нас будет шанс. — Шанс на что? — спросил Рон. — Победить его? Мы пробовали. Ты видел, чем это кончилось. — Нет. Не победить. — Гарри покачал головой. — Выжить. Сохранить себя. И ждать. Он совершит ошибку. Он уже совершил — он оставил меня в живых. Это его самая большая ошибка. И однажды мы это используем. Письмо пришло на следующее утро. Сова была школьная — серая, незнакомая, не Хедвиг. Хедвиг погибла в битве, и Гарри до сих пор вздрагивал, когда видел белое оперение. Эта сова была обычной, рабочей, без особых примет. Она бросила конверт на кухонный стол и улетела, не дожидаясь угощения. Конверт был тяжёлым. Пергамент внутри — плотным, кремовым, с гербом Хогвартса, который больше не выглядел прежним. Что-то в нём изменилось — Гарри не сразу понял, что именно. Потом заметил: лев, барсук и ворон опустили головы. Змея поднялась над ними, расправив капюшон. — Это уже слишком, — сказал Рон, заглядывая ему через плечо. — Это только начало, — ответил Гарри. Он развернул письмо. «Дорогой мистер Поттер, В соответствии с новым уставом Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, утверждённым Министерством магии, вы обязаны прибыть для продолжения обучения 1 сентября 1998 года. Для вас, как и для всех студентов, не завершивших обучение в предыдущем учебном году, предусмотрен обязательный седьмой курс по обновлённой программе. Программа включает: — Трансфигурация (проф. М. Макгонагалл) — Зельеварение (проф. — назначение будет объявлено) — Защита от Тёмных Искусств (проф. — назначение будет объявлено) — Тёмные Искусства (проф. Б. Лестрейндж) — История Магии (проф. — назначение будет объявлено) — Маггловедение (проф. — назначение будет объявлено) — Дуэльный клуб (проф. Б. Лестрейндж, по желанию) Для студентов магглорожденного происхождения обязателен курс «Традиции и обычаи волшебного мира». С уважением, Директор Хогвартса Лорд Волдеморт P.S. Поздравляю с выживанием. Это больше, чем удалось многим.» Гарри перечитал постскриптум трижды. Почерк был ровным, даже элегантным — не тот, что он ожидал увидеть. Никаких завитушек, никакой театральности. Просто слова. И от этой простоты они били сильнее. — Он издевается? — спросил Рон. — Нет, — сказал Гарри. — Он напоминает. Он хочет, чтобы я помнил. — Помнил что? — Что я жив только потому, что он так решил. — Гарри… — начала Гермиона. — Всё нормально. — Он аккуратно сложил письмо и сунул в карман. — Я помню. Вечером он сидел на крыльце. Дождь кончился, но небо всё ещё было затянуто серым. Пахло мокрой землёй и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным, словно где-то неподалёку умирало что-то большое и старое. Дверь скрипнула. На крыльцо вышел Джордж. Он похудел за этот месяц. Осунулся. Тени под глазами стали почти чёрными. Но двигался он всё так же легко — и это было самым страшным. Как будто ничего не случилось. Как будто половина его души не вырвана с корнем. — Можно? — спросил он, кивая на свободный угол крыльца. — Конечно. Джордж сел. Закурил — Гарри не знал, что он курит, — и выпустил струйку дыма в промозглый вечерний воздух. — Знаешь, что самое паршивое? — сказал он после долгой паузы. Гарри покачал головой. — Ему даже не отомстишь. Месть тоже умерла. Понимаешь? — Джордж затянулся. — Я думал: убью кого-нибудь. Люциуса. Беллатрикс. Да хоть самого Тёмного Лорда. И что? Ему-то это не вернёт. А мне не станет легче. Месть — это сказка, которую мы рассказываем себе, чтобы не сойти с ума. А когда сказка кончается, остаётся только сидеть на крыльце и курить. Гарри ничего не сказал. Он просто сидел рядом, и это, кажется, было правильным. Через несколько минут Джордж затушил сигарету о подошву и встал. — Возвращайся в школу, Гарри. Присмотри за Джинни. И за собой тоже. — Присмотрю, — пообещал Гарри. — С ней всё будет в порядке. Джордж усмехнулся — чуть криво, чуть горько. — Вот уж не сомневаюсь. Она Уизли. Мы живучие. — Он помолчал. — Не все, но живучие. И ушёл в дом. Гарри остался на крыльце. Где-то вдалеке гремел гром — или это был не гром, а что-то другое, что-то, что происходило далеко за пределами Норы, за пределами понимания. Он смотрел на серое небо и думал о том, что сентябрь придёт быстрее, чем он хочет. Что Хогвартс ждёт его. Что Волдеморт ждёт его. Что всё только начинается. Он не знал, радоваться этому или бояться. Но он знал, что поедет. *** Июль. Лондон Кэтрин Мур просыпалась в шесть утра от того, что в стену над её головой кто-то долбил молотком. Это продолжалось уже вторую неделю. Сосед сверху — старый волшебник, потерявший дом во время войны, — заколачивал досками окно, выходящее во внутренний двор. Он заколачивал его каждое утро, а к вечеру доски отваливались, и наутро всё начиналось заново. Кэтрин подозревала, что он делает это не для того, чтобы закрыть окно, а для того, чтобы чем-то занять руки. В этом доме у всех были руки, которые нужно было чем-то занять. Комната, которую ей выделило Министерство, была бывшей кладовой при лавке старьёвщика на задворках Косой Аллеи. Лавка давно не работала — старик, державший её, умер ещё в Первую магическую, — но Министерство в своей бесконечной заботе о магглорожденных сочло помещение «пригодным для временного проживания». Временное проживание означало: кровать, стол, стул, ведро для умывания и окно, выходящее в кирпичную стену соседнего здания. До кирпичной стены было так близко, что Кэтрин могла дотянуться до неё рукой и сосчитать все трещины в кладке. Она уже сосчитала. Двадцать восемь. — Двадцать девять, — сказала она вслух, заметив новую трещину. — Доброе утро. Она встала, плеснула в лицо водой из ведра и проверила палочку. Палочка была на месте — под подушкой, куда она клала её каждую ночь. В первые дни после переезда она просыпалась по пять раз за ночь и хваталась за неё, ожидая увидеть в дверях Джагсона или кого-нибудь похуже. Никто не приходил. Но привычка осталась. Палочка. Мантия. Чемодан. Всё, что у неё было из волшебного мира. Она не взяла из дома матери ничего маггловского. Это было бы незаконно, а нарушать закон она теперь боялась — не за себя, за мать. Если её поймают с запрещённым предметом, накажут не только её. Накажут мать, которая и так уже пострадала. Которая осталась одна в пустой квартире с целым, но теперь уже чужим телевизором. Кэтрин вышла на улицу. Косая Аллея изменилась. Свалки техники, которую она видела в мае, больше не было — мусор убрали, вывезли, сожгли, кто знает. Но жизнь на улицу не вернулась. Витрины стояли заколоченные. Фонари горели через два, и их тусклого света едва хватало, чтобы разогнать вечные сумерки. Прохожие двигались быстро, не глядя друг на друга, как будто каждый из них нёс что-то запрещённое и боялся, что его остановят. Над входом в «Флориш и Блоттс» висел плакат: «МАГИЯ — СИЛА». Волдеморт смотрел с плаката прямо в душу, и Кэтрин отвела взгляд. Она шла к Министерству — нужно было продлить регистрацию, — когда её окликнули. — Мур? Кэтрин Мур? Она обернулась. Перед ней стоял парень её возраста — светловолосый, худой, в потрёпанной мантии цвета заплесневелой горчицы. Она с трудом узнала его. — Эдди? Эдди Бёрнс? — Он самый. — Он улыбнулся, но улыбка вышла кривая, неуверенная. — Хаффлпафф, выпуск 97-го. Мы вместе сидели на Травологии. Ну, помнишь? Я ещё опрокинул горшок с мандрагорой, и Спраут орала на меня полчаса. — Помню, — сказала Кэтрин. — Ты оглох на левое ухо. — До сих пор иногда слышу этот писк. — Он коснулся уха. — Ты как? То есть… — Он осёкся. — Глупый вопрос, да? — Глупый, — согласилась она. — Но спасибо. Ты как? — Да тоже… — Он неопределённо махнул рукой. — Ючусь в общаге на Горизонтальной. Пять коек в одной комнате. Сосед храпит. Соседка плачет. Ещё один сосед разговаривает во сне. Сплошное веселье. Слышала про Хогвартс? — Что именно? — Всех возвращают. Обязательный седьмой курс. Для тех, кто не доучился из-за войны. — Я доучилась, — сказала Кэтрин. — Я выпустилась. — А я нет. Я сбежал весной, когда начались облавы. Прятался у тётки в Уэльсе. — Он потупился. — Не очень храбро, да? — Мы все делали что могли. — Да, наверное. — Он вздохнул. — Так вот, они сказали, что те, кто не доучился, обязаны вернуться. А те, кто доучился, но магглорожденный, — тоже обязаны. Для «завершения интеграции». Так что я подумал — может, тебе тоже пришло? Кэтрин кивнула. Письмо пришло три дня назад. Она перечитывала его каждый вечер, пытаясь найти другой смысл, но смысл был один: они не отпустят. Они никогда не отпустят. — Значит, едешь? — спросила она. — А куда деваться? Если не поеду — тюрьма. Или исправительные работы. Я слышал, что заставили кого-то расчищать завалы в Министерстве. Без магии. Четырнадцать часов в день. — Он поёжился. — Так что да. Еду. Будем снова сидеть на Травологии? — Не думаю, что Травология будет в программе, — сказала Кэтрин. — Там многое изменилось. — Да уж. — Он помолчал. — Ладно, Мур. Удачи тебе. Увидимся в школе. — Увидимся. Он ушёл — ссутулившись, засунув руки в карманы, как человек, который разучился ходить прямо. Кэтрин смотрела ему вслед и думала: мы все теперь так ходим. Ссутулившись. Засунув руки в карманы. Стараясь не смотреть по сторонам. Свободные волшебники нового мира. Она развернулась и пошла к Министерству. Регистрация. Переучёт. Очередь. Ещё одна галочка в списке магглорожденных, которым разрешено существовать. Временное жильё. Временная жизнь. Временная свобода. Только временное здесь было не временным. Оно было навсегда. *** Август. Хогвартс Волдеморт работал. Кабинет директора — его кабинет — был погружён в полумрак. Свечи он не зажигал: свет резал глаза, а здесь, в темноте, мысли текли свободнее. За окном сгущались августовские сумерки, и потолок Большого зала, который он мог видеть сквозь магическое зеркало на стене, отображал пасмурное небо. Скоро сентябрь. Скоро они все вернутся. Он отложил перо и потянулся, разминая плечи. Спина затекла от долгого сидения. Физический дискомфорт всё ещё раздражал его — три года в новом теле, а он так и не привык к его капризам. Старое тело было гибче. Или, может быть, он просто забыл его недостатки. На столе перед ним лежали списки. Студенты. Преподаватели. Расписание. Учебные планы. Учитель Зельеварения — пока не назначен. Слизнорт сбежал из страны, и Волдеморт не стал его преследовать. Слизнорт был полезен, но не настолько, чтобы тратить ресурсы на его поимку. Можно найти замену — среди Пожирателей были те, кто неплохо разбирался в зельях. Он поручил Люциусу подобрать кандидата. Учитель Истории Магии — Бинс наконец уволен. Старый призрак даже не заметил собственной отставки. Волдеморт уже нашёл ему замену — молодого, амбициозного волшебника, который напишет историю заново. Так, как нужно. Учитель Маггловедения — самый проблемный пост. Кого назначить? Того, кто ненавидит магглов? Или того, кто их понимает достаточно, чтобы эффективнее уничтожать их наследие? Он ещё не решил. Учитель Защиты от Тёмных Искусств — самый простой выбор. Он хотел назначить Барти, но Барти мёртв. Что ж — найдётся другой. Пока этот пост останется вакантным. А вот Тёмные Искусства — тут сомнений не было. Беллатрикс. Его самый верный слуга. Его самый преданный последователь. Его… Он поморщился. Она была полезна. Она была талантлива. Она была фанатично предана. Но её преданность имела оттенок, который раздражал его больше, чем он готов был признать. Она смотрела на него не просто как на Лорда. Она смотрела на него как на мужчину. И это было… невыносимо. Дверь открылась без стука. — Мой Лорд. Волдеморт не поднял головы. Он знал этот голос. Он знал эти шаги — лёгкие, быстрые, как у хищника, который подкрадывается к добыче. — Беллатрикс. Я не вызывал тебя. — Я знаю. — Она остановилась у края стола. — Но я подумала, что вам может понадобиться помощь. — Помощь в чём? — В чём угодно. Он поднял глаза — медленно, неохотно. Беллатрикс стояла перед ним, выпрямившись, как на параде, но в её глазах плясал опасный огонёк. Она только что закончила обустраивать свой кабинет — он знал это, потому что она докладывала ему об этом утром, за завтраком, и ещё раз в полдень, и ещё раз после обеда. Она ждала похвалы. Она ждала внимания. — Твой кабинет готов? — Да, мой Лорд. Я расставила книги — те, что вы разрешили взять из Запретной секции. И артефакты тоже. Ученики будут в восторге. — Она улыбнулась. — Или в ужасе. Смотря кто. — Хорошо. — Я хотела спросить… — Она подошла ближе. — О Поттере. Внутри Волдеморта что-то сжалось. Холодно, неприятно. — Что о Поттере? — Почему он до сих пор жив? Она спросила это тихо, почти интимно, наклонившись чуть ближе, чем допускали приличия. От неё пахло чем-то пряным — духи? зелье? — и этот запах вызвал у Волдеморта невольное отвращение. Не к ней. К близости. — Ты задаёшь слишком много вопросов, Беллатрикс. — Его голос прозвучал ровно, но в нём был лёд, и она услышала этот лёд. Её улыбка чуть дрогнула. — Я не хотела… Я просто не понимаю. Вы могли бы убить его там, в лесу. Вы могли бы убить его сто раз до этого. Почему… — Потому что я так решил. — Он поднял глаза и посмотрел на неё в упор. — Или ты считаешь, что мои решения нужно обсуждать? Она отступила. Лицо её осталось спокойным, но в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на обиду. — Нет, мой Лорд. Простите. — Ты мне нужна в школе, Беллатрикс. Ты — мой заместитель. Ты — моя опора. — Он знал, как с ней говорить. Она нуждалась в этих словах. — Этого достаточно. Всё остальное тебя не касается. — Да, мой Лорд. — Она выпрямилась, и преданность снова засияла в её глазах. — Я не подведу. Школа будет под полным контролем. — Я знаю. А теперь оставь меня. Она вышла — почти бесшумно, как и вошла. Но когда дверь закрылась, Волдеморт заметил, что её пальцы, коснувшиеся дверной ручки, чуть дрожали. От гнева? От обиды? От неудовлетворённого желания? Он не знал. И не хотел знать. Он остался один. Одиночество было единственным, что он действительно ценил в этом новом теле. В ранней юности он искал общества — но только для того, чтобы использовать других. Теперь же, достигнув всего, о чём мечтал, он обнаружил, что общество других людей нужно ему всё меньше. Беллатрикс с её обожанием. Люциус с его подобострастием. Яксли с его тупой исполнительностью. Все они были инструментами. Ни один из них не был равен ему. Ни один не мог понять. Он встал. Подземелья ждали его. Он спустился один. Ему не нужны были сопровождающие — он не боялся собственной школы. Коридоры были пусты, и шаги его отдавались эхом от каменных стен. Дуэльный клуб, который он приказал оборудовать летом, был готов. Он проверил его лично — зал выглядел достойно. Тени по углам ещё предстояло разогнать, но это было делом техники. Нагини скользила впереди, пробуя воздух раздвоенным языком. Она любила подземелья — их влажную прохладу, их тёмные углы, их запахи, неразличимые для человеческого носа. Но сегодня она была беспокойна. Её движения, обычно плавные и размеренные, стали резкими, дёргаными. Она то замирала, вслушиваясь во что-то, чего Волдеморт не слышал, то отползала назад, прижимаясь к его ногам. — Что ты чувствуешь? — прошипел он на парселтанге. — Не знаю, хозяин. Что-то… глубоко. Что-то старое. Волдеморт нахмурился. Он не привык, чтобы Нагини нервничала. Она была его крестражем, частью его души — и если что-то тревожило её, это тревожило и его. В темнице, куда он зашёл, чтобы проверить запасы ингредиентов для зелий, в углу стены чернела плесень. Он не обратил внимания. Плесень как плесень — старая школа, сырость, ничего необычного. Он смахнул её очищающим заклинанием и пошёл дальше. Но в коридоре, ведущем к Дуэльному клубу, он вдруг остановился. Странный звук. Низкий. Глухой. На самой границе слышимости. Будто где-то глубоко под землёй билось огромное сердце. Раз. Другой. Третий. Он прислушался. Тишина. Волдеморт стоял в пустом коридоре, и единственным звуком было его собственное дыхание. Звук исчез — если он вообще был. Может быть, показалось. Может быть, эхо. Может быть, трубы. Он двинулся дальше. На полпути к выходу из подземелий он снова остановился. Ему показалось, что звук вернулся — на этот раз с другой стороны, из-за каменной кладки слева. Но когда он прижал ладонь к стене, ничего не услышал. Он убрал руку и пошёл наверх. Потом — Большой зал. Он вошёл, и свечи вспыхнули сами собой, приветствуя нового хозяина. Потолок отображал небо — затянутое тучами, готовое разразиться грозой. Волдеморт стоял у преподавательского стола и смотрел на пустые скамьи. Через две недели они заполнятся. Будут ученики. Будут учителя. Будет порядок — его порядок, его школа, его мир. И Поттер. Поттер тоже будет. Эта мысль всё ещё вызывала тошноту. Он знал, что мальчишка попытается что-то предпринять. Он знал, что в замке зреет сопротивление — маленькое, жалкое, обречённое, но зреет. Он знал, что Макгонагалл смотрит на него с молчаливой ненавистью. Он знал, что Уизли никогда не простят ему смерти одного из своих. Он знал всё это — и не боялся. Страх остался там, в лесу. Теперь была только холодная, расчётливая готовность. Он будет защищать Поттера — не потому, что хочет, а потому, что должен. Потому что цена уничтожения осколка души, запертого в мальчишке, слишком высока. Потому что он, Лорд Волдеморт, не собирается умирать из-за какой-то случайности. Никогда. Он развернулся и вышел из зала. Где-то далеко прогремел гром — на этот раз настоящий. *** 1 сентября. Платформа 9¾ Платформа встретила их тишиной. Гарри прошёл через барьер между платформами 9 и 10 и на мгновение замер. Всё было не так. Алый паровоз, выпускающий клубы пара, стоял на рельсах, как и всегда, но вокруг него не было привычной толкотни. Никто не кричал, не смеялся, не прощался на бегу. Родители обнимали детей молча, как будто отправляли их не в школу, а на фронт. И в каком-то смысле так оно и было. — Гарри. Молли взяла его за плечи. Он ожидал, что она скажет что-то важное, что-то материнское, но она просто смотрела на него долгим взглядом, и глаза её были красными. — Ты уже сделал достаточно, Гарри. Помни об этом. Что бы ни случилось дальше — ты уже сделал достаточно. — Я помню, — сказал он. Она обняла его — быстро, крепко, — и отпустила. Рон обнял её следом, потом Джинни, потом Гермиона, которую Молли притянула к себе без слов. Артур стоял рядом, положив руку на плечо Джорджа, и молчал. Джордж поймал взгляд Гарри и едва заметно кивнул. Пора. Они вошли в поезд. Купе нашлось быстро — студенты не толпились в коридорах, как раньше. Многие сидели по одному. Некоторые плакали. Гарри видел первокурсников, которые жались к окнам, ещё не понимая, куда они едут. Он видел старшекурсников, которые понимали слишком хорошо. Их купе было таким же, как всегда — обивка с пятном от тыквенного сока, царапина на стекле, запах старого дерева. Они сели на свои места, и Рон закрыл дверь. — Ну, — сказал он. — С возвращением. — Не уверена, что это возвращение, — сказала Гермиона. — Скорее прибытие. — Прибытие куда? — спросил Гарри. Гермиона не ответила. Поезд дёрнулся и тронулся. Они ехали молча. За окнами проплывали поля, леса, реки — обычный пейзаж, который Гарри видел десятки раз. Но теперь он не казался обычным. В нём появилось что-то тревожное, что-то, чего Гарри не мог назвать. Может быть, дело было в небе — слишком сером для сентября. Может быть — в том, что на полях не было фермеров, а на дорогах — машин. Или в том, что лес, мимо которого они проезжали, подступил к самым рельсам, как будто хотел поглотить поезд. К вечеру за окнами потемнело. Дождь забарабанил по стеклу. В коридоре кто-то всхлипывал — тихо, надрывно. Рон задремал, привалившись к плечу Гермионы. Гермиона смотрела в окно, но Гарри знал, что она не видит пейзажа. — Как думаешь, он будет там? — спросил Гарри негромко. — Волдеморт? — Гермиона повернулась к нему. — Да. Он директор. Он должен встречать студентов. — Странно звучит. «Директор Волдеморт». — Да. Поезд замедлялся. За окнами вырастали башни Хогвартса — чёрные, мокрые от дождя, подсвеченные редкими огоньками. Замок не изменился. Он стоял так же, как и всегда, и в этом было что-то жуткое. Он должен был рухнуть. Он должен был сгореть. А он стоял — и ждал. — Приехали, — сказал Рон, открывая глаза. Поезд остановился. Студенты потянулись к выходу — медленно, неохотно, как будто каждый шаг вперёд требовал усилия. Гарри, Рон и Гермиона вышли на платформу одними из последних. Хагрида не было. Вместо него первокурсников встречал незнакомый волшебник в чёрной мантии, держащий фонарь. Он не кричал «Первокурсники, сюда!» — он просто стоял, и первокурсники сами собирались вокруг него, как испуганные овцы. Экипажи были те же, но фестралов стало больше. Намного больше. Гарри видел их ясно — тощих, костлявых, с белыми глазами. Они стояли, перебирая крыльями, и от их присутствия веяло холодом. — Садись, — сказал Рон. — Поехали. Экипаж тронулся. Замок приближался, и чем ближе он был, тем тяжелее становилось дышать. Ворота. Внутренний двор. Знакомые ступени. Огромные дубовые двери, распахнутые настежь. *** Большой зал Они вошли. Гарри бывал в Большом зале сотни раз — на праздниках, на пирах, на собраниях, на траурных церемониях. Но таким он его не видел никогда. Потолок, как и прежде, отображал небо, но небо было чужим. Тяжёлые, свинцовые тучи затянули его от горизонта до горизонта, и даже тысячи парящих свечей, казалось, не могли разогнать этот мрак. Света было много — но он был каким-то неживым, тусклым, будто придавленным к земле. Полумрак воцарился в зале, и студенты невольно понижали голоса, подстраиваясь под него. Изменился и преподавательский стол. Раньше он стоял в глубине зала, на возвышении, и за ним восседали учителя — кто-то с улыбкой, кто-то с хмурым видом, но все свои, все знакомые. Теперь центральное кресло — кресло директора — было высоким, почти троном. И в нём сидел он. Волдеморт. Он был облачён не в традиционную мантию директора, а в чёрное одеяние, которое напоминало скорее военный мундир — строгое, безупречно скроенное, без единой лишней детали. Его бледное лицо, лишённое возраста и почти лишённое черт, выделялось в полутьме зала как бледное пятно. Руки покоились на подлокотниках — длинные, тонкие пальцы, которые Гарри слишком хорошо помнил сжимающими палочку. Глаза — красные, с вертикальными зрачками — медленно обводили зал, и каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вжимал голову в плечи. По правую руку от него сидела Беллатрикс Лестрейндж. Её губы изогнулись в полуулыбке — довольной, хищной, предвкушающей. Она смотрела на прибывающих студентов как хозяйка, принимающая гостей, которых не звала, но которым рада — по-своему, жестоко. По левую руку расположились остальные: незнакомые лица новых преподавателей, и среди них — несколько знакомых. Макгонагалл не сидела за столом. Она стояла у табурета со Шляпой. Старая, потрёпанная Распределительная Шляпа лежала на табурете, как и каждый год. Но что-то в этой картине было надломленным. Может быть, то, как тускло горели свечи вокруг неё. Может быть, то, как неподвижно она лежала — не шевелилась, не бормотала, словно и она боялась нарушить тишину. Может быть, выражение лица Макгонагалл — каменное, застывшее, с поджатыми губами, — которое говорило больше любых слов. Гарри, Рон и Гермиона заняли места за гриффиндорским столом. Никто не толкался, не перешёптывался. Студенты рассаживались — быстро, бесшумно, как будто каждое лишнее движение могло привлечь внимание, которого никто не хотел. А потом Гарри заметил кое-что ещё. Невилл сидел за столом Гриффиндора — как и всегда, но как-то иначе. Прямее, что ли. В его лице появилось что-то новое — не страх, не растерянность, а холодная, спокойная решимость. Он смотрел на преподавательский стол, и взгляд его не метался, не прятался. Он смотрел на Беллатрикс Лестрейндж — ту, что пытала его родителей до безумия, — и не отводил глаз. Гарри вдруг подумал, что Невилл, возможно, изменился сильнее, чем кто-либо из них. За столом Когтеврана Луна рассеянно глядела в потолок — на тучи, которые становились всё темнее и темнее. Она не выглядела испуганной. Она выглядела… заинтересованной. Как будто происходящее было для неё не катастрофой, а загадкой, которую предстояло разгадать. Гарри поймал её взгляд, и Луна едва заметно улыбнулась ему — спокойно, чуть отстранённо, и от этой улыбки у него почему-то стало легче на душе. Когда двери закрылись и последний опоздавший занял своё место, Волдеморт поднялся. Он не спешил. Он стоял и смотрел на зал — на сотни юных лиц, обращённых к нему с ужасом, ненавистью, любопытством, а у некоторых — с обожанием. Он позволил тишине повиснуть, стать густой, осязаемой, как воздух перед грозой. Затем он заговорил. — Добро пожаловать в Хогвартс. Голос его был высоким, холодным, но удивительно ясным. Он проникал в каждый уголок зала, и каждое слово ложилось ровно, как камень на плиту мостовой. — Для некоторых из вас это первый год. Для других — последний. Для многих — неожиданный. — Его взгляд на мгновение задержался на гриффиндорском столе, на Гарри, и Гарри почувствовал, как холодок пробежал по коже. — Война кончилась. Магическая Британия вступила в новую эру. Эру порядка. Эру силы. Эру чистоты. Беллатрикс за его спиной чуть заметно кивнула, как будто не могла удержаться. — Правила изменились, — продолжал Волдеморт. — То, чему вас учили раньше, было продиктовано страхом — страхом перед собственной магией, перед собственной природой, перед собственной силой. Этот страх закончился. Отныне вы будете учиться тому, что действительно важно. Вы будете учиться быть сильными. Он сделал паузу. — Некоторые предметы будут пересмотрены. Некоторые — добавлены. Тёмные Искусства, ранее запрещённые, теперь являются частью учебной программы для старших курсов. Дуэльный клуб открыт для всех, кто желает проверить свои силы в честном бою. Маггловедение будет преподаваться с новой точки зрения — с точки зрения превосходства волшебной расы над теми, кто лишён магии. Для магглорожденных студентов введён обязательный курс «Традиции и обычаи волшебного мира». — Он произнёс это так, будто делал им одолжение. — Вы должны знать мир, в котором живёте. И вы должны научиться его уважать. Гермиона за столом стиснула зубы. Гарри видел, как побелели костяшки её пальцев, сжатых на коленях. — Школа — это храм знания, — продолжал Волдеморт. — Здесь нет места политике. Здесь нет места бунту. Здесь есть место только учёбе и дисциплине. Те, кто примет эти правила, найдут в Хогвартсе дом и защиту. Те, кто отвергнет, — он помедлил, — столкнутся с последствиями. Я не потерплю неповиновения. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Где-то за столом Слизерина кто-то — Гарри готов был поклясться, что это Малфой, — тихо, удовлетворённо выдохнул. — А теперь, — сказал Волдеморт, и голос его стал почти светским, — приступим к Распределению. Профессор Макгонагалл. Минерва вздрогнула — едва заметно, но Гарри увидел. Она шагнула к табурету. Её лицо было каменным, но в глазах горел холодный, упрямый огонь, который Гарри помнил с первого курса. Она взяла Шляпу и развернула свиток. — Когда я назову ваше имя, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, как будто слова проходили через силу, — вы подойдёте и сядете на табурет. Шляпа определит ваш факультет. Она начала зачитывать имена. Гарри слушал, как выкликают первокурсников — одного за другим. Они выходили из толпы на негнущихся ногах, садились на табурет, и Шляпа, помедлив, выкрикивала факультеты. Гриффиндор, Слизерин, Когтевран, Хаффлпафф — всё как прежде. Но аплодисменты, которыми встречали каждого распределённого, были жидкими, неуверенными. Словно зал разучился радоваться. Церемония закончилась. Последний первокурсник — маленькая девочка с косичками, которую распределили в Хаффлпафф, — спрыгнула с табурета и побежала к своему столу, провожаемая жидкими хлопками. Волдеморт поднялся снова. — Учебный год начался, — сказал он. — Приятного аппетита. Перед студентами возникла еда — такое же изобилие, как и всегда. Жареные куры, картофель, пироги, тыквенный сок. Но Гарри заметил, что едят далеко не все. Многие просто сидели, глядя в тарелки. За столом Гриффиндора было тихо, как никогда. Гарри переглянулся с Роном и Гермионой. — Он здесь, — прошептал Рон. — Он действительно здесь. Он будет сидеть там каждый день. Есть с нами. Смотреть на нас. — Мы это знали, — сказал Гарри. — Мы были готовы. — Никто не может быть готов к такому, — сказала Гермиона. Она посмотрела на преподавательский стол, где Волдеморт, не притронувшись к еде, о чём-то негромко говорил с Беллатрикс — та наклонилась к нему, и Гарри снова заметил этот жест, слишком интимный для подчинённой. Беллатрикс улыбалась — но улыбка была какая-то голодная, и направлена она была не на еду. — Макгонагалл, — сказал Гарри, отводя взгляд. — После ужина. Мы должны с ней поговорить. Она поможет. Я знаю, что поможет. — А если нет? — спросил Рон. — Тогда мы всё равно найдём способ. Ужин закончился. Студенты поднимались, расходились по гостиным. Гарри, Рон и Гермиона задержались — и Гарри, бросив последний взгляд на преподавательский стол, увидел, что Волдеморт смотрит на него. Не на зал, не на толпу — на него. Их взгляды встретились на долю секунды. Гарри не отвёл глаз. Волдеморт тоже. Потом тёмный волшебник чуть заметно — почти неуловимо — усмехнулся, и Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. — Идём, — сказал он, отворачиваясь. — Нам нужно многое обсудить. Они вышли из Большого зала, и тяжёлые дубовые двери закрылись за ними. Впереди был долгий год. Впереди была школа под властью Тёмного Лорда. Впереди была битва — не такая, как раньше, без заклинаний и взрывов, но не менее опасная. И Гарри знал, что она только начинается.