Утробный пульс

1998, — Волдеморт Утро. Он не спал. Бессонница не была для него чем-то новым — Волдеморт давно приучил себя обходиться двумя-тремя часами сна, — но в этот раз причина была иной. Не работа, не планы, не расчёты. Тишина. Она стояла в кабинете директора такая густая, что он слышал собственный пульс. И где-то на границе слышимости — далёкий, ритмичный стук. Он дождался, пока первые серые лучи пробьются сквозь высокие окна, и вышел в коридор. Завтрак в Большом зале должен был начаться через полчаса, но Волдеморт направился не вниз. Его путь лежал на седьмой этаж. Заброшенный класс встретил его холодом. Рана в воздухе пульсировала — медленно, ритмично. За те дни, что прошли с её обнаружения, она стала шире. Края её светились серебром, и от этого света по стенам разбегались тени — ломкие, дрожащие. Плесень покрывала уже три четверти пола и взбиралась на стены, как чёрный мох. Она была повсюду. Волдеморт обошёл рану по кругу. Двигался он медленно, бесшумно, как хирург, оценивающий пациента перед разрезом. Плесень под его шагами не хрустела — она пружинила, мягкая и ворсистая, как ковёр из мёртвого мха. Пол в этом месте давно перестал быть камнем. Он стал чем-то иным. Он поднял палочку и начал с диагностики. Первое заклинание выявило магический фон — аномальный, пульсирующий толчками. Магия не текла, как ей следовало, — она билась, как сердце в агонии. С каждым толчком плесень на стенах вздрагивала и разрасталась ещё на волосок. Второе заклинание было направлено на саму рану — попытка определить, куда она ведёт. Но диагностический луч просто исчез в серебристом тумане, не вернувшись. Волдеморт нахмурился. Он никогда не видел, чтобы магия вела себя так. Разрыв в пространстве должен был иметь два конца — вход и выход. Но этот разрыв, казалось, не вёл никуда. Или вёл в такое место, которое не поддавалось измерениям. Третье заклинание должно было закрыть рану. Он произнёс формулу — сложную, древнюю, — направил палочку на светящиеся края. На мгновение ему показалось, что туман начал втягиваться обратно. Плесень на стенах замерла. Но затем рана дёрнулась — как живое существо, которому причинили боль, — и вытолкнула заклинание обратно. Волдеморт отшатнулся, когда волна чужой магии ударила его в грудь. Холод — ледяной, могильный — на мгновение парализовал дыхание. Рана не закрывалась. Она защищалась. Волдеморт выпрямился, поправил мантию. Он не привык, чтобы что-то сопротивлялось его воле. Но он был достаточно умён, чтобы признать: грубая сила здесь не поможет. Здесь требовалось знание. Старое, забытое, возможно — то, что хранилось в Запретной секции библиотеки или в книгах, которые он ещё не читал. Он бросил последний взгляд на рану. В её серебристой глубине, как ему показалось, что-то дрогнуло. Что-то огромное. Что-то, что смотрело на него в ответ. Волдеморт развернулся и вышел из класса. В Большой зал он не пошёл. Вместо этого его шаги направились в библиотеку — в Запретную секцию, туда, где пылились книги, которых не касалась рука человека уже много десятилетий. *** В Большом зале тем временем: Беллатрикс сидела за преподавательским столом и смотрела на пустое кресло директора. Её пальцы нервно постукивали по столу. Завтрак подходил к концу, а Волдеморт так и не появился. — Где он? — прошептала она, ни к кому не обращаясь. Селвин, сидевший рядом, пожал плечами: — Занят, полагаю. — Он всегда занят. — Беллатрикс сжала вилку так, что костяшки побелели. — Но он никогда не пропускает завтрак. Никогда. Она обвела взглядом зал. Студенты перешёптывались, поглядывая на пустое кресло. Где-то за столом Гриффиндора Гарри Поттер, заметивший отсутствие Волдеморта, нахмурился и что-то тихо сказал Грейнджер. Что-то происходило. И она не знала, что именно. *** 1998, — Кэтрин Мур Кэтрин шла по коридору четвёртого этажа, когда увидела Асторию Гринграсс. Та стояла у окна, глядя на заснеженный внутренний двор, и в её позе было что-то, чего Кэтрин не ожидала. Ни привычного высокомерия, ни холодного равнодушия. Просто девушка, которая смотрит на снег, обхватив себя руками за плечи, как будто ей холодно — хотя в коридоре было тепло. Кэтрин собиралась пройти мимо. Их первая встреча в библиотеке не располагала к продолжению знакомства. Но что-то заставило её остановиться. Может быть, то, как Астория вздрогнула, когда Кэтрин поравнялась с ней. Может быть, тени под её глазами — такие же, как у самой Кэтрин. — Гринграсс, — сказала она. Астория обернулась. Мгновение — и её лицо снова стало маской: безупречной, фарфоровой, с вежливым безразличием в глазах. — Мур. — Ты тоже это слышишь? Вопрос повис в воздухе. Кэтрин не стала уточнять, что именно «это». Ей не нужно было. Если Астория слышала, она поймёт. Астория смотрела на неё — долго, молча. Её пальцы, сжимавшие плечи, побелели. — Я не понимаю, о чём ты, — сказала она. — Понимаешь. — Ты ошибаешься. — Ошибаюсь? — Кэтрин шагнула ближе. — Тогда скажи мне, почему ты стоишь здесь одна, а не в гостиной? Почему ты выглядишь так, будто не спала неделю? Почему твои пальцы дрожат? Астория опустила взгляд на свои руки — и тут же разжала их, спрятав в складках мантии. — Это не твоё дело, магглорожденная. — Конечно. — Кэтрин усмехнулась. — Когда аристократке нечего сказать, она вспоминает о крови. Астория вспыхнула. Настоящая эмоция — гнев? обида? — мелькнула в её глазах и исчезла. — Ты думаешь, что всё понимаешь, Мур. Но ты не понимаешь ничего. — Так объясни. Повисла пауза. В коридоре было тихо — только снег шуршал за окном. Где-то далеко, на границе слышимости, что-то гудело. — Я слышу его по ночам, — сказала Астория вдруг. Голос её стал ниже, тише. — Не звук. Голос. Не слова — просто… зов. Он идёт откуда-то снизу. Из-под замка. — Она подняла глаза на Кэтрин. — И каждую ночь он становится громче. Кэтрин молчала. Она знала этот зов. Она слышала его тоже. — Почему ты мне это говоришь? — спросила она наконец. Астория отвела взгляд. — Потому что ты единственная, кто спросил. Она развернулась и пошла прочь — прямая, как всегда, но уже не такая острая. Кэтрин смотрела ей вслед и чувствовала, как что-то холодное, липкое шевелится внутри. Дело было не только в зове. Что-то приближалось. Она пошла в другую сторону, не заметив, что на стене — там, где только что стояла Астория, — расползалось чёрное пятно плесени. Ворсистое, матовое, живое. Оно пульсировало в такт далёкому сердцебиению. И ждало. *** 1998, — Оуэн Гринграсс Учебный день начался для Оуэна Гринграсса — четырнадцатилетнего слизеринца, троюродного брата Астории, — с головной боли. Тупая, пульсирующая, она поселилась в основании черепа ещё за завтраком, но он списал её на недосып. В последнее время он плохо спал: ему всё время казалось, что в стене за изголовьем кровати что-то шуршит и скребётся. К четвёртому уроку — Зельеварению — боль усилилась. Профессор Селвин что-то объяснял о свойствах корня мандрагоры, но его голос доносился до Оуэна как сквозь толщу воды. Слова расплывались, теряли смысл. Свет факелов в классе подземелий казался слишком тусклым — или это у него темнело в глазах? Оуэн опустил взгляд на котёл. Зелье, которое он должен был помешивать, по консистенции напоминало грязь. Оно булькало — медленно, лениво, — и в его глубине что-то двигалось. Оуэн моргнул. Зелье снова стало обычным. — Мистер Гринграсс, — голос Селвина пробился сквозь гул в ушах, — вы собираетесь помешивать или предпочитаете взорвать класс? Оуэн взял ложку и начал помешивать. Круговые движения. Раз, два, три. Стенки котла задрожали. Или это у него дрожали руки? Четыре, пять, шесть. Воздух вокруг сгустился, стал тёплым и влажным, как дыхание огромного зверя. Оуэн поднял глаза — и увидел, что класс изменился. Стены больше не были каменными. Они были чёрными, ворсистыми, покрытыми плесенью, которая шевелилась, как живая. Факелы погасли — вместо них из углов сочился тусклый серый свет, исходящий, казалось, из самой плесени. Пахло гнилью и сырой землёй. Одноклассники исчезли — вместо них вдоль стен стояли сталагмиты, и где-то далеко-далеко, в глубине этой чудовищной пещеры, раздавался звук. Низкий. Ритмичный. Как сердце. Тум. Тум. Тум. Оуэн хотел закричать, но горло сдавило. Он чувствовал, как кто-то смотрит на него из темноты — кто-то огромный, древний, бесконечно терпеливый. Там, за сталагмитами, что-то шевелилось. Что-то скользкое. Что-то, что ждало его. — Эй. Гринграсс. Гринграсс! Кто-то тряс его за плечо. Оуэн моргнул — и пещера исчезла. Вокруг снова были каменные стены подземелий, испуганные лица однокурсников, профессор Селвин с искажённым лицом. Оуэн обнаружил, что сидит на полу, прижавшись спиной к ножке стола, и дрожит. Из руки у него текла кровь — он разбил котёл и не заметил этого. — В больничное крыло, — сказал Селвин. — Немедленно. Кто-нибудь, проводите его. Двое учеников подхватили Оуэна под руки и повели к выходу. Он не сопротивлялся. Он всё ещё слышал этот звук — далёкий, ритмичный, как биение огромного сердца. Или это было его собственное? *** 1971, Мародёры и Снейп Это был плохой день. У всех был плохой день — уже которую неделю над Хогвартсом висели тучи, и солнце не показывалось, и воздух был тяжёлым, как перед грозой, хотя грозы всё не было. Джеймс Поттер чувствовал это кожей — раздражение, которое не уходило, которое требовало выхода. Северус Снейп сидел под деревом у озера и читал учебник по Зельеварению. Он всегда сидел там — вдали от всех, в тени, как будто сама природа создала его для того, чтобы прятаться. Джеймс заметил его первым. — Ну-ка, Нюниус, — сказал он, и в его голосе появилась та особая, жестокая весёлость, которая всегда предшествовала самому худшему. — Что читаешь? Учишься, как не испортить очередное зелье? Сириус засмеялся — и в его смехе тоже было что-то нехорошее. Что-то острое, как бритва. Питер хихикнул из-за спины. Римус, единственный, кто обычно пытался их остановить, молчал — он сидел, привалившись спиной к стволу, и смотрел в одну точку. Его глаза были красными. Он не спал уже третью ночь. Снейп поднялся. Он не стал ждать, пока они подойдут ближе, — он знал, чем это заканчивается. Но что-то в нём самом сегодня было иначе. Он не побежал. Он стоял и смотрел на них с той особенной, холодной ненавистью, которая обычно пряталась за испугом, а теперь вышла наружу. — Отвали, Поттер, — сказал он. — А то что? — Джеймс выхватил палочку. — Экспеллиармус! Заклинание вырвалось резче, чем он хотел. Снейп отлетел назад, ударился о дерево, и его палочка покатилась по траве. Сириус засмеялся громче. Питер подхватил. Но смех их был не весёлым — он был истерическим, граничащим с безумием. Лунатик закрыл глаза и пробормотал: «Хватит». Никто его не услышал. Джеймс наложил Левикорпус — и Снейп взмыл в воздух, болтаясь вниз головой. Его мантия задралась, обнажая тощие, бледные ноги. Проходившие мимо ученики останавливались, смотрели. Кто-то смеялся. Кто-то отворачивался. Никто не вмешивался. И где-то глубоко-глубоко, под землёй, больное сердце Хогвартса билось в такт их жестокости. Подпитывая её. Разрастаясь от неё. Позже, когда Снейп наконец освободился и ушёл — сгорбленный, с трясущимися руками, — Римус подошёл к Джеймсу. — Ты перегнул, — сказал он. — Ничего, — отмахнулся Джеймс. — Он сам напросился. Но в его голосе не было уверенности. Он сам чувствовал, что что-то не так. Что сегодня он был злее, чем обычно. Что слова срывались с языка быстрее, чем он успевал их обдумать. Что в воздухе висело что-то, что заставляло их всех быть хуже, чем они были. *** 1998, профессор Селвин Селвин остался в классе один. Ученики увели Гринграсса, и дверь за ними закрылась с глухим, вязким стуком, какой бывает, когда захлопываешь крышку тяжёлого сундука. Он стоял у стола и смотрел на осколки разбитого котла. Зелье растеклось по каменному полу тёмной лужей, и в нём, подрагивая, отражалось пламя единственного факела. В подземелье было тихо. Слишком тихо. Селвин работал здесь уже несколько месяцев и привык к звукам этого места: гудение труб, капли воды, скрип старых половиц где-то наверху. Но сейчас всё стихло. Как будто замок затаил дыхание. Он услышал звук. Низкий, глухой удар, донёсшийся откуда-то из-под пола. Тум. Селвин замер. Звук не повторился. Он уже решил, что это эхо или разыгравшееся воображение, когда услышал его снова — тум — медленное, ритмичное, как биение сердца огромного зверя, спящего где-то глубоко под замком. Он опустился на корточки — неуклюже, потому что ноги вдруг стали ватными — и прижал ладонь к полу. Камень был холодным. Не просто холодным — ледяным, как надгробная плита в декабре. И он вибрировал. Тум. Селвин отдёрнул руку. Встал. Попятился к двери, не сводя глаз с пола. Ему казалось, что камень стал мягче — не физически, а как-то иначе, будто он смотрит не на твёрдую поверхность, а на корку, под которой что-то зреет. Что-то живое. Он вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Дышать было трудно — воздух в подземелье вдруг стал густым, спёртым, с привкусом сладковатой гнили. В коридоре никого не было. Только тени, отбрасываемые факелами, дёргались на стенах, как живые. Селвин закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыли катакомбы — чёрные, ворсистые стены, покрытые плесенью, которая шевелилась. Бесконечный лабиринт, уходящий вглубь, в темноту. И кто-то — или что-то — стоял в этой темноте и смотрел на него. Он открыл глаза. Коридор был пуст. Плесень на стене за его спиной — он не видел её, но она была там, — чуть заметно пульсировала. Ночью Селвин не смог уснуть. Он лежал в постели и слушал, как в стенах его спальни что-то скребётся — тихо, настойчиво, как крыса, прогрызающая ход. Но он знал, что это не крыса. Крысы не шепчут. *** 1971, Мародёры Дамблдор вызвал их к себе в кабинет. Джеймс, Сириус, Римус и Питер стояли перед директорским столом, и каждый из них выглядел по-своему виноватым. Питер трясся. Сириус смотрел в сторону с видом оскорблённого достоинства. Римус молчал. Джеймс стоял прямо, но глаза у него были красными — он не спал. — Я не буду спрашивать, что произошло, — сказал Дамблдор. — Я знаю, что произошло. Я хочу спросить другое: вы заметили, что в последнее время стали… другими? — Другими? — переспросил Джеймс. — Более жестокими. Более раздражительными. Более склонными к вспышкам гнева. Повисла пауза. Римус опустил голову. Сириус перестал смотреть в сторону. — Я заметил, — тихо сказал Римус. — Я думал, это только я. — Нет, — сказал Дамблдор. — Это не только вы. Это происходит со всеми. Замок болен. И его болезнь влияет на нас — на наши эмоции, на наши мысли, на наши поступки. Я не говорю, что это оправдывает то, что вы сделали с мистером Снейпом. Оправдания этому нет. Но я хочу, чтобы вы знали: вы не одни. Мы все проходим через это. Он посмотрел на Джеймса: — Мистер Поттер, вы — лидер. Лидер не тот, кто самый сильный. Лидер — тот, кто умеет остановиться. Даже когда больше всего на свете хочется ударить. Особенно тогда. Джеймс ничего не ответил. Но когда они вышли из кабинета, он долго стоял в коридоре, глядя на стену. — Я пойду, — сказал он наконец. — Найду его. — Кого? — спросил Сириус. — Снейпа. Я должен… извиниться. Или хотя бы попытаться. Сириус хотел что-то сказать, но промолчал. Джеймс ушёл. *** 1971, — Дамблдор Они нашли это место случайно. После второго убийства — после того, как Плакса Миртл рассказала о жёлтых глазах в трубе, — Дамблдор приказал Ньюту обследовать замок. Не просто подземелья, не только окрестности Тайной комнаты, а весь Хогвартс, от фундамента до астрономической башни. «Ищи всё необычное, — сказал он. — Всё, чего здесь не должно быть». Ньют искал три дня. Он обошёл каждый этаж, заглянул в каждую заброшенную каморку, проверил каждый чулан. На седьмом этаже, в коридоре, куда редко кто забредал, его чемоданный прибор — медная сфера, реагирующая на магические аномалии, — начал вращаться быстрее. Ньют пошёл на звук и оказался перед старой дверью, которой, как ему показалось, здесь не должно было быть. За дверью был класс. В классе была рана. Он послал за Дамблдором немедленно. Теперь они стояли здесь вдвоём — старый волшебник и зоолог, — глядя на пульсирующий разлом в ткани реальности и не зная, что с ним делать. Снег шёл уже третий день. Дамблдор стоял у окна в классе на седьмом этаже и смотрел, как белые хлопья падают на замёрзшую землю. За его спиной, в центре комнаты, пульсировала рана. Серебристый туман стелился по полу, взбирался на стены, и чёрная плесень — ворсистая, матовая, живая — расползалась от разлома во все стороны, как гниющая кровь из открытой раны. Ньют сидел на корточках у самого края разлома. Его чемодан стоял рядом, приоткрытый. Из него торчал измерительный прибор: медные кольца, вращающиеся вокруг стеклянной сферы, наполненной тускло светящимся газом. Прибор тихо жужжал. — Альбус, — сказал Ньют, не оборачиваясь. — Ты должен на это посмотреть. Дамблдор отошёл от окна и приблизился. Ньют указал на стеклянную сферу. Газ внутри неё — обычно ровного янтарного цвета — сейчас был тёмно-серым, почти чёрным, и двигался толчками. Ритмично. Как будто внутри сферы билось крошечное сердце. — Магия здесь… — Ньют замолчал, подбирая слово. — Я не знаю, что это. Я не видел ничего подобного за сорок лет полевой работы. Она не просто искажена — она живая. И она реагирует на нас. — Реагирует? — Смотри. — Ньют поднёс ладонь к сфере. Газ внутри дрогнул и потянулся к его руке — как водоросль тянется к свету. — Она чувствует живое. Она тянется к нему. Дамблдор нахмурился: — Это опасно? — Понятия не имею. — Ньют убрал руку, и газ вернулся в прежнее состояние. — Но это не должно существовать. Кто-то или что-то разорвало здесь ткань реальности. И я не знаю, как это закрыть. Я даже не знаю, можно ли это закрыть вообще. Дамблдор долго смотрел на пульсирующий разлом. Потом перевёл взгляд на плесень, которая ползла по стенам, — чёрную, ворсистую, живую. Та же плесень, что в подземельях. Та же, что они с Ньютом видели в коридоре, где погиб первый ученик. — Она сочится оттуда, — сказал он. — Да. Из разлома. — Значит, эта штука — не просто дыра в пространстве. Она — источник заразы. — Дамблдор помолчал. — Ты думаешь, она может быть связана с василиском? Ньют поднялся, отряхнул колени: — Я думаю, что василиск спал много веков. И вдруг проснулся именно сейчас, когда эта плесень начала расползаться по замку. Это не может быть совпадением. — Значит, плесень проникла в Тайную комнату и разбудила его. — Это всего лишь догадка, — сказал Ньют. — Но она мне не нравится. — Мне тоже. — Дамблдор потёр глаза. Он не спал уже несколько суток, и усталость давила на него тяжёлой плитой. — Потому что если это правда, то мы не знаем ни как закрыть разлом, ни как остановить плесень, ни как успокоить змея. Мы вообще ничего не знаем. — Мы знаем одно, — тихо сказал Ньют. — Эта рана растёт. С каждым днём она становится шире. И если она продолжит расти… Он не договорил. Ему не нужно было договаривать. Дамблдор снова посмотрел на разлом. В его серебристой глубине, как ему показалось, что-то дрогнуло. Что-то огромное, скользкое, живое. Или это была просто игра света. Он очень хотел бы в это верить. *** Вечером того же дня Дамблдор собрал всех учеников в Большом зале. Он не стал объяснять причин — только произнёс речь о том, что безопасность превыше всего, и что каждый из них должен выпить перед сном общеукрепляющее зелье. Эльфы уже разносили кубки — маленькие, серебряные, с дымящейся жидкостью янтарного цвета. Зелье было не общеукрепляющим. Дамблдор добавил в него Веритасерум. Три капли на порцию — достаточно, чтобы развязать язык, но недостаточно, чтобы полностью лишить воли. Он допрашивал их по одному. Вызывал в кабинет, задавал вопросы ровным, спокойным голосом: «Знаешь ли ты, кто открыл Тайную комнату?», «Говоришь ли ты на змеином языке?», «Известно ли тебе что-нибудь о василиске?» Никто не сознался. Ни один ученик. Ни один преподаватель. Ни один призрак. — Это бессмысленно, — сказала Макгонагалл, когда последний допрошенный — заплаканный третьекурсник из Хаффлпаффа, признавшийся только в том, что тайком кормит фестралов, — вышел из кабинета. — Если бы наследник был среди них, Веритасерум сработал бы. — Если бы наследник вообще был, — тихо сказал Дамблдор. Макгонагалл посмотрела на него: — Вы думаете, его нет? — Я думаю, что василиск действует сам. — Дамблдор снял очки и потёр глаза. С момента первого убийства он спал едва ли по два часа в сутки. — Его разбудила плесень. Она проникла в Тайную комнату, потревожила его сон, и теперь он убивает не по приказу, а по природе. Он голоден. И он напуган. — Напуганный василиск — это ещё хуже, чем управляемый. — Я знаю. — Дамблдор надел очки. — Поэтому у нас остаётся только один выход: войти в Тайную комнату и убить его. Или попытаться его успокоить. Я пока не знаю. — Но для этого нужен парселтанг. — Да. И я не знаю никого, кто бы им владел. — Он не стал упоминать Тома Риддла. Тот исчез, и навязчивое подозрение, которое Дамблдор испытывал к бывшему ученику, сейчас было бесполезным. — Я напишу старым друзьям. Может быть, кто-то знает потомков Слизерина. Может быть, есть другой способ. Но пока… За окном снег засыпал внутренний двор. Где-то в подземельях, под толщей камня, василиск просыпался снова. Он был голоден. И он слышал, как где-то наверху бьются маленькие тёплые сердца. *** 1998, — Флитвик Флитвик всегда любил тишину. Она была его рабочим состоянием — в тишине лучше думалось, лучше колдовалось, лучше сочинялись те крошечные усовершенствования к стандартным чарам, которые он публиковал в научных журналах. Но та тишина, что наступила в его кабинете этим вечером, была другой. Он сидел с чашкой какао, намереваясь проверить эссе третьекурсников, и вдруг поймал себя на том, что не может вспомнить мелодию. Простую мелодию, которую он напевал про себя десятилетиями — что-то из старой маггловской оперетты, кажется, или из детства. Он помнил ритм, помнил ощущение, но сама мелодия — исчезла. Как будто кто-то вынул её из его головы и оставил дыру. Флитвик поставил чашку. Попытался воспроизвести мелодию голосом — и не смог. Звук застрял в горле. Он списал это на усталость. В последнее время все устали — ученики болели, занятия срывались, из больничного крыла доходили тревожные слухи. Но когда он снова взялся за эссе, то заметил, что буквы на пергаменте расплываются. Не как от воды — а как будто они превращаются во что-то другое. В какие-то знаки, которых он не узнавал. Спирали. Завитки. Символы, похожие на руны, но не руны — древнее, грубее, как царапины на внутренней стороне черепа. Флитвик моргнул. Буквы снова стали буквами. Он отодвинул пергаменты в сторону. Встал. Подошёл к окну. За стеклом кружился снег — редкий, мелкий, тающий, едва коснувшись подоконника. Флитвик смотрел на снег и думал о том, что тишина в кабинете стала глубже. Она не была отсутствием звука — она была присутствием чего-то другого. Как будто в углах комнаты сгустилась невидимая вата, поглощавшая всё. Даже мысли. Даже время. Он хотел позвать кого-нибудь. Просто чтобы услышать человеческий голос. Но было поздно, и коридоры пустовали, и он не знал, кто согласится прийти к старому полугоблину в час, когда даже камин горел как-то неуверенно. Флитвик сел обратно в кресло. Посидел, глядя на догорающие угли. Потом взял палочку и наложил на себя заглушающее заклинание — не потому, что хотел тишины, а потому, что боялся услышать что-то, чего слышать не следовало. Тишина сомкнулась над ним, как вода над утопленником. И в этой тишине — Флитвик готов был поклясться — что-то шевельнулось. Где-то глубоко под полом. Что-то огромное, медленное, терпеливое. Он просидел так до рассвета, не в силах ни уснуть, ни разрушить чары. А когда первые лучи ударили в окно, он обнаружил, что на тыльной стороне его левой ладони, прямо под кожей, пульсирует тонкая чёрная жилка. Он смотрел на неё несколько секунд. Жилка исчезла. Флитвик не стал никому рассказывать. Но с того дня он перестал напевать. Не потому, что не хотел. А потому, что мелодия всё ещё не возвращалась — и он боялся, что на её место пришло что-то другое. Что-то, что не должно звучать человеческим голосом. *** 1998, — Томми Эшби Томми Эшби был первокурсником. Ему только исполнилось одиннадцать, и за три недели, что он провёл в Хогвартсе, он успел выучить несколько важных вещей. Первое: опаздывать на уроки нельзя, особенно если их ведёт Макгонагалл. Второе: в подземельях легко заблудиться. Третье: комендантский час существует, и нарушать его не стоит. Но в эту ночь он нарушил все три правила разом — и не потому, что хотел, а потому, что ноги сами понесли его вниз. Он проснулся в половине третьего ночи от холода. Кто-то — может быть, Пивз, может быть, сквозняк — оставил окно в общей гостиной Хаффлпаффа приоткрытым, и ледяной декабрьский воздух пробрался в спальню. Томми встал, чтобы закрыть его, и уже на обратном пути понял, что не хочет возвращаться в кровать. В теле была странная лёгкость, как будто он спал не несколько часов, а целую вечность и теперь был полон сил. Ему хотелось двигаться. Идти. Куда угодно. Он надел тапочки, накинул мантию поверх пижамы и вышел в коридор. В гостиной было пусто. Камин едва теплился — только горстка углей алела в темноте. Томми прошёл мимо спящих портретов, мимо дверей в другие спальни, и толкнул входную дверь. Та открылась беззвучно, как будто ждала его. Коридоры Хогвартса ночью были совсем не такими, как днём. Факелы горели вполсилы, и тени, отбрасываемые ими, казались длиннее и гуще. Тишина стояла такая, что каждый шаг отдавался под сводами гулким эхом. Томми шёл, сам не зная куда. Ему казалось, что кто-то зовёт его — не голосом, а ощущением. Лёгким, как дуновение ветра. Тёплым, как обещание. Он спускался всё ниже. Ступеньки сменялись другими ступеньками, коридоры — другими коридорами. В какой-то момент он перестал узнавать дорогу. Но это его не пугало. Страх остался где-то наверху, в спальне, вместе с холодным сквозняком. Здесь, внизу, воздух был тёплым и густым, пахнул чем-то сладковатым, и этот запах окутывал его, как одеяло. Он свернул за угол и остановился. Перед ним был коридор, которого он никогда раньше не видел. Стены здесь были не из серого камня, как везде, а из камня черноватого, с зеленоватым отливом. По ним стелилась плесень — ворсистая, матовая, похожая на мох. Свет факелов здесь почти не достигал пола, но Томми всё равно видел дорогу. От стен исходило слабое, едва заметное свечение — серое, как сумерки. В конце коридора была дверь. Она была старой, деревянной, с почерневшими металлическими петлями. И она была приоткрыта. Из щели между дверью и косяком тянуло теплом — влажным, густым, как дыхание огромного рта. Томми сделал шаг вперёд. Ещё один. Пол под ногами был мягким — как будто он ступал не по камню, а по ворсистому ковру. Плесень? Да, наверное, это была плесень. Она покрывала пол толстым слоем и пружинила под тапочками. Он подошёл к двери. Остановился. За его спиной было тихо. Впереди — темнота. И тишина. А потом: Тум. Звук пришёл из-за двери — низкий, глухой, вибрирующий. Томми почувствовал его ступнями, коленями, грудью. Как будто огромное сердце ударило где-то глубоко под замком. Тум. Дверь дрогнула и начала открываться — медленно, без скрипа, словно кто-то невидимый, стоящий с той стороны, приглашал его войти. Тум. Томми смотрел в темноту за дверью. Там что-то было. Он не видел этого — но чувствовал. Огромное, древнее, тёплое. Оно ждало его. Оно знало его имя. Он шагнул через порог. Дверь закрылась за ним — тихо, мягко, как закрывается крышка хорошо смазанного гроба. Коридор опустел. Плесень на стенах чуть заметно пульсировала — как будто насытившись, как будто получив то, за чем приходила. Наутро Томми Эшби не досчитались. Его сосед по спальне — такой же первокурсник, веснушчатый мальчик по имени Дэви — сказал, что ночью слышал, как Томми вставал. Он не проснулся до конца, только пробормотал что-то в подушку и снова провалился в сон. Когда утром кровать Томми оказалась пуста, никто не забил тревогу — подумали, что он просто рано ушёл на завтрак. За завтраком его не было. На уроках — тоже. К полудню декан Хаффлпаффа, профессор Спраут, подняла тревогу. К вечеру обыскали замок. К полуночи — территорию вокруг. Ни следа. Ни звука. Ни намёка на то, куда мог деться одиннадцатилетний мальчик в тапочках и пижаме, вышедший из спальни в половине третьего ночи. Филч, прочёсывавший подземелья, прошёл мимо того самого коридора трижды. Но каждый раз его взгляд скользил мимо — как будто что-то заставляло его смотреть в другую сторону. *** 1971, Северус Снейп Северус сидел в подземельях, привалившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в темноту. Унижение всё ещё жгло его изнутри — не только то, что сделал Поттер, но и то, как он сам отреагировал. Он не смог дать отпор. Он не смог ничего сделать. Он просто висел в воздухе, как беспомощная кукла, пока все смеялись. И в этой темноте, в этой звенящей, давящей тишине подземелий, он вдруг услышал звук. Низкий. Ритмичный. Как сердцебиение. Тум. Он поднял голову. Звук шёл из стены. Он прижал ухо к камню — и почувствовал, как тот вибрирует. Слабо, едва заметно — но вибрирует. Тум. — Что ты? — прошептал он. — Чего ты хочешь? Стена не ответила. Но звук продолжался — ровный, настойчивый, гипнотический. И Северус вдруг понял, что больше не злится. Что унижение, которое жгло его несколько часов, куда-то ушло. Осталась только пустота. И странное, почти болезненное любопытство: что там, за стеной? Что бьётся в глубине замка? И почему это звук кажется ему почти… родным? Он просидел так до рассвета — прижавшись щекой к холодному камню, слушая чей-то пульс. *** 1998, — Гарри Поттер Гарри развернул Карту Мародёров на полу гриффиндорской гостиной. Было утро. Камин давно погас. Рон сидел рядом, скрестив ноги, и нервно грыз ноготь. Гермиона стояла у окна, скрестив руки на груди. В гостиной больше никого не было — все разошлись по спальням, унося с собой страх, который сгущался в замке с каждым днём. — Вот, — сказал Гарри, указывая пальцем. — Смотрите. На карте, в секции подземелий, зияла тонкая, извилистая линия. Она не была частью замка — Гарри знал карту вдоль и поперёк, он выучил каждый коридор и каждый чулан за годы ночных вылазок. Эта линия была новой. И она не отображалась как нормальный коридор: чернила, которыми она была нарисована, дрожали и расплывались, оставляя на пергаменте серые, ворсистые разводы. — Это выглядит как трещина, — тихо сказала Гермиона, присаживаясь рядом. — Потому что это трещина, — ответил Гарри. — Не на карте. В самом замке. Карта просто… показывает её. — Но карта не может показывать трещины, — возразил Рон. — Она показывает людей и коридоры. — Значит, для карты это — коридор. — Гарри обвёл линию пальцем. — Смотрите, она начинается здесь, в подземельях, сразу за поворотом от класса Зельеварения. И уходит куда-то глубоко вниз. Туда, где никаких коридоров быть не должно. — Что это за место? — спросила Гермиона. — Не знаю. Но я знаю, что сегодня утром пропал ещё один ученик. Первокурсник из Хаффлпаффа. Томми Эшби. — Гарри поднял глаза. — Я искал его на карте. Его нигде нет. Вообще. — Может, он просто ушёл из замка? — предположил Рон, но по его голосу было слышно: он сам в это не верит. — Его точка исчезла ночью, — сказал Гарри. — Я проверял. Он был в спальне, потом вышел в коридор, спустился в подземелья, свернул… — Он ткнул пальцем в начало трещины. — Сюда. А потом его точка просто пропала. Тишина. Снег за окном шуршал по стеклу. Где-то в глубине замка что-то гудело — низко, ритмично, как далёкое сердцебиение. — Там что-то есть, — сказала Гермиона. — Под замком. Что-то живое. И оно забирает людей. — Зачем? — спросил Рон. — Не знаю. Но завтра мы идём к Волдеморту. — Гарри свернул карту и посмотрел на друзей. — Снова. — Ты уверен, что это хорошая идея? — осторожно спросил Рон. — Нет. Но других идей у меня нет. А если эта штука будет расти, следующий пропавший может быть кем-то из нас. Гермиона положила руку ему на плечо. Гарри не отстранился. Он смотрел на свёрнутую карту и думал о том, что где-то там, в темноте, бродит Томми Эшби — одиннадцатилетний мальчик, который просто вышел из спальни, чтобы закрыть окно. — Мы найдём их, — сказал он. Он сам не знал, кому это обещает. *** 1998, — мадам Пинс Библиотека, её неизменное королевство, стала чужим. Ирма Пинс проработала здесь тридцать два года. Она знала каждый стеллаж, каждый корешок, каждую царапину на столах, оставленную поколениями нерадивых студентов, которые забывали подкладывать пергамент под локти. Она знала, как пахнут книги в сухую погоду и как — в дождливую. Она знала, как скрипит половица у входа в Запретную секцию — четвёртая от двери, — и как шуршат страницы «Невидимой книги-невидимки», когда та пытается улизнуть с полки. Теперь всё было иначе. Шорохи из Запретной секции, которые раньше можно было списать на мышей или шаловливых студентов, теперь звучали по-другому. Словно кто-то водил когтями по корешкам. Словно книги перешёптывались между собой — и не на человеческом языке. В тот день мадам Пинс расставляла тома по истории магии. Это была монотонная работа, которую она любила именно за её монотонность: тележка, книги, полки, тишина. Но сегодня тишина не была тишиной. Она была… внимательной. Как будто библиотека слушала её. — Помоги мне… Шёпот раздался прямо за спиной — отчётливый, влажный, как дыхание на ухе. Мадам Пинс резко обернулась. Никого. Только пыль, танцующая в луче света, падающего из высокого окна. Только стеллажи, уходящие в полумрак. — Кто здесь? — спросила она. Голос прозвучал сухо, как страница старой книги. Ей никто не ответил. Она заставила себя вернуться к работе. Тележка. Книги. Полки. Но через несколько минут она снова услышала это — теперь уже слева, из прохода между стеллажами. Не слово. Вздох. Долгий, медленный, как будто кто-то выдыхал воздух, который копил в лёгких много столетий. Мадам Пинс попятилась. Её спина упёрлась в стеллаж, и книги за спиной дрогнули. Она почувствовала, как через ткань мантии, через блузку, через кожу — в неё просачивается холод. Не тот холод, что бывает от сквозняка. Другой. Такой, какой бывает, когда прижимаешься лицом к надгробной плите. Она отдёрнулась от стеллажа, как от огня. Книги на полке за её спиной — старые фолианты в кожаных переплётах — беззвучно поменялись местами. Она видела это краем глаза. «История магических ритуалов» стояла слева — теперь она справа. «Трактат о свойствах лунного камня» лежал на боку — теперь он стоял ровно. Как будто кто-то переставил их. Как будто библиотека сама переставляла свои книги. Мадам Пинс отступила в центр зала. Тележка с книгами осталась в проходе. Она смотрела на неё и не могла заставить себя подойти. Ей казалось, что тележка стала дальше, чем была минуту назад. Что проход между стеллажами стал уже. Что стены библиотеки сдвинулись — незаметно, на какой-то дюйм, но сдвинулись. Вечером, запирая библиотеку, она заметила в углу чёрную плесень. Ворсистую, как мох. Ту же самую, что появлялась в подземельях, в классах, в больничном крыле. Мадам Пинс смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Плесень была здесь. В её библиотеке. Среди её книг. Она не стала трогать пятно. Просто закрыла дверь на ключ и пошла к себе. Но всю ночь ей снилось, что книги на полках раскрываются сами собой и шепчут — хором, на языке, которого она не знала, но почти понимала. *** 1998, — мадам Помфри Поппи Помфри не видела галлюцинаций. Она была слишком практична для этого — тридцать лет в должности школьного колдомедика вытравили из неё способность к воображению. Она верила в симптомы. В диагнозы. В зелья, которые можно отмерить, смешать и дать пациенту. Но то, что происходило в больничном крыле в последние недели, не поддавалось ни одному из её учебников. Пациенты поступали каждый день. Сначала — раз в неделю. Потом — через день. Теперь — ежедневно. Они приходили с одними и теми же жалобами: головная боль, гул в ушах, ощущение, что кто-то зовёт их из-под пола. Они рассказывали об одном и том же: катакомбы, чёрные стены, плесень, сердцебиение. Некоторые видели фигуру в темноте. Некоторые — слышали шёпот. Она перепробовала всё. Успокоительные зелья помогали на час-два. Сон без сновидений — на ночь. Но симптомы возвращались. Всегда. С той же силой. С тем же ритмом. В тот вечер мадам Помфри обходила палату. Ширмы, которые ей пришлось поставить, чтобы разделить койки, делали больничное крыло похожим на лазарет военного времени. За каждой ширмой кто-то лежал, кто-то спал, кто-то тихо разговаривал сам с собой. Она остановилась у койки Оуэна Гринграсса. Мальчик спал — или казалось, что спал. Его губы шевелились. Она наклонилась ближе и услышала: — Тум… Тум… Тум… Ритмично. В такт её собственному пульсу. Мадам Помфри выпрямилась. Поправила одеяло на мальчике и перешла к следующей койке. Там лежала третьекурсница из Когтеврана — девочка с льняными волосами и заострившимся лицом. Она не спала. Она смотрела в потолок широко открытыми глазами и шептала: — Там что-то есть. Там что-то есть, я вам говорю. Я видела. Я слышала. Там что-то есть. — Что вы видели, дорогая? — спросила мадам Помфри, присаживаясь рядом. — Коридор. — Девочка не мигая смотрела в потолок. — Чёрный. Мягкий. И дверь. Она открылась. А за дверью было сердце. Огромное сердце. Оно билось, и я не могла перестать на него смотреть. Оно звало меня. Оно зовёт меня до сих пор. Мадам Помфри влила в неё порцию успокоительного и подождала, пока веки девочки не сомкнутся. Потом подошла к умывальнику, чтобы вымыть руки. И замерла. На тыльной стороне её левой ладони проступала тонкая чёрная жилка. Она пульсировала — ритмично, в такт чему-то, чего мадам Помфри не слышала, но почти чувствовала. Она смотрела на неё несколько секунд. Потом жилка исчезла, как будто её и не было. Мадам Помфри вымыла руки трижды. Но ощущение грязи не проходило. Оно поселилось где-то глубже — под кожей, под мылом, под самой её уверенностью в том, что мир можно вылечить зельями и постельным режимом. За ширмами кто-то снова зашептал. — Тум… Мадам Помфри закрыла глаза. Она не знала, что это за звук и откуда он идёт. Но она знала одно: больничное крыло переполнено, а новых пациентов с каждым днём всё больше. И никто из них не выздоравливал. *** 1971, Лили Эванс Лили пришла в больничное крыло, потому что одна из её соседок по спальне — маленькая хаффлпаффка с косичками — не вернулась с ужина. Её нашли в коридоре возле библиотеки: она стояла, прижавшись лбом к стене, и что-то шептала. Что-то про сердце. Теперь девочка лежала на койке, и мадам Помфри хлопотала над ней, и Дамблдор стоял у окна, глядя на заснеженный двор. — Профессор, — тихо сказала Лили. — Что с ней? Дамблдор обернулся. Он выглядел уставшим — Лили никогда не видела его таким. — Мы не знаем, мисс Эванс. Но мы выясним. — Я слышала, другие тоже болеют. — Да. И боюсь, это только начало. Лили смотрела на девочку — на её бледное лицо, на губы, которые всё ещё шевелились, повторяя беззвучное «тум… тум… тум…» — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не знала, что это. Она не знала, откуда это. Но она знала, что это зло. И что оно подбирается всё ближе. — Можно я останусь с ней? — спросила Лили. Дамблдор кивнул. Лили села на стул рядом с койкой и взяла девочку за руку. — Я здесь, — сказала она. — Я рядом. Ты не одна. И где-то глубоко-глубоко, под землёй, сердце Хогвартса на мгновение замерло — как будто услышало её. *** 1998, — Волдеморт Он не спал. Бессонница не была для него чем-то новым — Волдеморт давно приучил себя обходиться двумя-тремя часами сна, — но в этот раз причина была иной. Не работа, не планы, не расчёты. Тишина. Она стояла в кабинете директора такая густая, что он слышал собственный пульс. И где-то на границе слышимости — далёкий, ритмичный стук. Свечи горели ровно. Портреты на стенах притворялись спящими, но он чувствовал, что они наблюдают. Даже старый дурак Дамблдор, казалось, смотрел сквозь полуприкрытые веки. Волдеморт сидел за столом, склонившись над фолиантом, который принёс из Запретной секции, когда изменился свет. Свечи не погасли — они просто перестали разгонять тьму. Их пламя осталось таким же ярким, но свет, который они излучали, больше не достигал стен. Тьма сгустилась по углам — густая, маслянистая, почти осязаемая. Она не наступала, а росла. Как плесень. Как гниль. А потом пришёл запах. Сладковатый, гнилостный, до тошноты знакомый. Он сочился отовсюду — от стен, от пола, от самого воздуха, которым Волдеморт дышал. Запах смерти. Запах, который преследовал его с юности, с тех пор как он впервые убил, — но теперь он был чужим. Не его. Чьим-то ещё. Нагини, что отдыхала на плечах Волдеморта, сползла. Она не убежала — она никогда не убегала, — но отодвинулась на несколько футов, свернувшись кольцами на холодном каменном полу, и зашипела. Не на хозяина. На темноту. Её глаза, обычно немигающие, сузились в щели. Она видела то, чего не видел Волдеморт: не просто плесень на полу, не просто тени в углах. Она видела суть. Присутствие. Волдеморт закрыл книгу. Поднялся. Сделал шаг к центру комнаты — и остановился. Под ногами что-то хрустнуло. Он опустил взгляд. Каменный пол, только что бывший ровным, покрылся сетью тонких трещин, и из них, как чёрная кровь, сочилась плесень. Ворсистая, матовая, живая. — Это мой замок, — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, как будто слова упали в вату. Тьма в углах шевельнулась. Волдеморт резко обернулся — но там ничего не было. Только тени. Только плесень, которой с каждой секундой становилось больше. И тогда он услышал. Тум. Звук пришёл не снаружи — изнутри. Из-под пола, из-за стен, из глубины его собственного сознания. Низкий, ритмичный удар. Волна чужого присутствия, накрывшая его с головой. Тум. Волдеморт вцепился в спинку кресла. Палочка сама прыгнула в ладонь — он не вызывал её, она просто оказалась там, холодная и скользкая от пота. Нагини скользнула обратно. Она обвилась вокруг его запястья — туго, но бережно, — и её холодная чешуя привела его в чувство. Холод якоря. Холод реальности. Тум. Это не просто страх. Это было узнавание. Отклик. Как будто в ответ на этот звук что-то внутри него — осколки, которые он так старательно прятал, — запело в унисон. Как будто тьма под замком обращалась к тьме в его душе. Тум. Волдеморт моргнул. Плесень втянулась обратно в трещины. Он тяжело дышал, и на его запястье, там, где лежала Нагини, остался след — не от укуса, а от прикосновения. Холодный, как лёд. Свечи вспыхнули ярче. Запах исчез. Плесень на полу сжалась, втянулась обратно в трещины, оставив после себя только слабый серый след. Волдеморт стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Впервые за долгое время он был не просто зол или встревожен. Он был задет. Что-то проникло в его сознание — и он не смог это остановить. Он посмотрел на портрет Дамблдора. Старый директор теперь не притворялся спящим. Он смотрел прямо на Волдеморта — без усмешки, без триумфа. С жалостью. — Что ты знаешь? — спросил Волдеморт. — Меньше, чем ты думаешь, — ответил портрет. — Но достаточно, чтобы беспокоиться. Волдеморт ничего не сказал. Он развернулся и вышел из кабинета, оставив свечи гореть за спиной. Ему нужно было спуститься в подземелья. Ему нужно было увидеть это самому. Коридоры встретили его тишиной. Он шёл быстро, не замечая холода. Он знал дорогу — теперь он знал её слишком хорошо. Поворот, ещё поворот, ступени вниз. Новый коридор — тот самый, которого здесь не должно было быть. Чёрные стены, ворсистая плесень, мягкий пол. И глухая стена в конце. Волдеморт прижал ладонь к камню. Под пальцами пульсировало тепло — живое, ритмичное. Тум. Тум. Тум. — Я найду тебя, — прошептал он в темноту. — Что бы ты ни было. Я найду тебя. И темнота за стеной, казалось, услышала его. Сердцебиение на мгновение замерло — а затем продолжилось, громче и ближе, чем прежде. *** 1998, — Гарри Поттер Гарри стоял у двери в кабинет директора и ждал. Он пришёл один. Гермиона предлагала пойти с ним, но он отказался. Прошлый разговор с Волдемортом оставил у него ощущение, что этот странный, вынужденный союз держится на тонкой нити, которая может оборваться от любого лишнего присутствия. Чем меньше людей — тем меньше шансов, что Волдеморт захлопнет дверь перед его носом. Каменная горгулья, охранявшая вход, отъехала в сторону. — Входи, Поттер. Гарри поднялся по движущейся лестнице и вошёл в кабинет. Волдеморт сидел за столом, но не работал. Он просто сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на Гарри красными глазами, в которых читалась усталость. Не физическая — другая. Та, что бывает, когда сталкиваешься с чем-то, чего не можешь понять. — У меня есть кое-что, — сказал Гарри, доставая Карту Мародёров. — Ты должен это увидеть. Он развернул карту на столе. Волдеморт опустил взгляд. Несколько секунд он молчал, изучая пергамент. — Это карта замка, — сказал он. — Я знаю о ней. Твои сообщники по Ордену пользовались ею. Гарри не стал спрашивать, откуда он знает. — Смотрите сюда. — Он указал на тонкую линию в подземельях — дрожащую, серую, как трещина на стекле. — Этого коридора здесь не должно быть. Он появился недавно. И сегодня ночью в него вошёл первокурсник из Хаффлпаффа. Волдеморт подался вперёд: — Вошёл? — Его точка исчезла. Вот здесь. — Гарри ткнул пальцем в конец линии. — Он был в коридоре, в конце — дверь, и за дверью его точка просто пропала. Как будто он перестал существовать. Волдеморт долго смотрел на карту. Потом поднял глаза на Гарри: — Я не знаю этот коридор. — Потому что раньше его тут не было. *** 1998, — Оуэн Гринграсс Оуэн Гринграсс открыл глаза и увидел потолок больничного крыла. Он знал этот потолок. Высокий, сводчатый, с трещиной в третьей балке слева — он разглядывал её каждый раз, когда попадал сюда с очередной травмой. Сегодня трещина казалась длиннее. Или это ему казалось. В палате было тихо. Ширмы, отделявшие его койку от соседних, колыхались от сквозняка — где-то снова забыли закрыть окно. Оуэн попытался сесть, и головная боль, отступившая было после зелий мадам Помфри, вернулась — тупая, пульсирующая, как напоминание. Он помнил урок Зельеварения. Помнил, как стены класса растворились в чёрной плесени. Помнил сердцебиение — *тум-тум-тум* — заполнившее всё. Помнил, как его подхватили под руки и потащили прочь. Дальше был провал. Теперь он был здесь. В больничном крыле. В безопасности. Но безопасность была иллюзией. Он понял это, когда услышал звук. Низкий, ритмичный, далёкий — как будто где-то глубоко под полом билось огромное сердце. Тум. Оуэн замер. Звук повторился. Тум И на этот раз он почувствовал его не ушами, а всем телом. Как будто кто-то невидимый положил руку ему на грудь и мягко, но настойчиво потянул вниз. — Нет, — прошептал он. — Я не пойду. Тум. Зов стал громче. Настойчивее. Он не произносил слов, но Оуэн понимал его. Иди. Иди. Иди. Он откинул одеяло. Ноги сами спустились на холодный каменный пол. Тапочки стояли рядом, но он не стал их надевать — босые ступни лучше чувствовали дорогу. Он не знал, куда идёт. Он просто знал, что нужно идти. Вниз. В подземелья. Больничное крыло спало. Мадам Помфри дремала в своём кабинете, уронив голову на скрещенные руки. Она не услышала, как Оуэн прошёл мимо — бесшумный, как призрак, с широко открытыми глазами, в которых отражался только далёкий, ритмичный стук. Коридоры Хогвартса ночью были чужими. Факелы горели вполсилы, и тени от них были длиннее, чем днём. Портреты спали. Пивза не было слышно. Оуэн шёл, и его босые ступни беззвучно ступали по холодному камню. С каждым шагом зов становился громче. С каждым поворотом — ближе. Он спустился по лестнице. Пересёк пустой вестибюль. Свернул в коридор, ведущий к подземельям. Воздух здесь был теплее и пах иначе — не пылью и старым деревом, а чем-то сладковатым, гнилостным, как дыхание огромного зверя. Оуэн свернул за угол и остановился. Перед ним был коридор. Он не помнил этого коридора, хотя знал подземелья как свои пять пальцев — они со старшими слизеринцами не раз исследовали их после отбоя. Но этого прохода здесь не было. Стены его были из черноватого камня с зеленоватым отливом, и по ним стелилась плесень — ворсистая, матовая, чуть заметно пульсирующая. Света здесь не было, но Оуэн всё равно видел дорогу: плесень светилась сама по себе, испуская слабое сероватое сияние. Пол был мягким — как будто ступаешь по ковру из мёртвого мха. В конце коридора была дверь. Старая, деревянная, с почерневшими металлическими петлями. Она была приоткрыта. Из щели между дверью и косяком тянуло теплом — влажным, густым, как дыхание огромного рта. И оттуда же доносился звук. Тум. Оуэн подошёл ближе. Он не хотел идти — но ноги не слушались. Пальцы сами потянулись к двери, коснулись старого дерева. Поверхность была тёплой. Живой. Как кожа спящего существа. Тум. Дверь дрогнула и открылась — не потому, что он толкнул её, а потому что она сама захотела открыться. За ней была темнота. Густая, вязкая, осязаемая. Оуэн смотрел в неё и чувствовал, как что-то внутри него — что-то древнее, животное — кричит от ужаса. Но ноги уже несли его через порог. — Оуэн. Он замер. Голос раздался не из темноты — он прозвучал в его собственной голове. Мягкий, знакомый, родной. Голос сестры. — Астория? — прошептал он. Тум. Темнота за дверью была не пустой. В ней что-то было. Огромное, живое, тёплое. Оно ждало его. Оно знало его имя. — Оуэн, иди ко мне. Он шагнул вперёд. Дверь закрылась за ним — тихо, мягко, как закрывается книга, которую дочитали до конца. Коридор опустел. Плесень на стенах пульсировала — медленно, ритмично, сыто. Где-то в глубине катакомб, в огромной пещере, куда не достигал свет, Оуэн Гринграсс открыл глаза. Вокруг была темнота. Сверху капала вода. Плесень мягко светилась на стенах, и в этом сером свете он увидел, что не один. Рядом с ним, привалившись спиной к сталагмиту, сидел мальчик в пижаме Хаффлпаффа — совсем маленький, первокурсник. Он спал. Или был без сознания. А в центре пещеры билось сердце. Огромное, древнее, опутанное чёрными венами. Оно билось, и каждый удар отдавался в костях Оуэна, в его крови, в самом основании черепа. Тум. — Астория? — прошептал он в темноту. Темнота не ответила. Но где-то далеко, у входа в пещеру, послышались шаги. Лёгкие, быстрые, как удары маленького сердца. Он был не один. *** 1998, — Кэтрин Мур Кэтрин не спала. Она лежала в постели в своей спальне и слушала, как в стене за изголовьем что-то шевелится. Не крыса. Не трубы. Что-то другое. Что-то, что двигалось медленно, вязко, как густая жидкость, перетекающая по невидимым каналам внутри камня. Зов, который она слышала уже несколько недель, стал громче. Теперь он не затихал даже днём — просто отступал на задний план, как шум далёкого моря. Но ночью, когда остальные звуки замка стихали, зов возвращался. Он не был голосом. Он не произносил слов. Это было ощущение — настойчивое, тянущее, как рука, которая мягко, но неумолимо тянет тебя за запястье. Иди. Иди. Иди. Она села на кровати. Соседки спали — она слышала их ровное дыхание. Луна за окном заливала комнату серебристым светом, и в этом свете всё казалось чужим. Кэтрин накинула мантию, взяла палочку и вышла в коридор. На этот раз она не стала сопротивляться. Она просто пошла — туда, куда вёл её зов. Коридоры сменялись лестницами, лестницы — новыми коридорами. Холодный камень под босыми ногами. Тени, танцующие на стенах. Она спускалась всё ниже, и воздух вокруг становился теплее. Сладковатый запах гнили щекотал ноздри. Она завернула за угол — и замерла. Перед ней был коридор, которого она никогда раньше не видела. Стены из черноватого камня с зеленоватым отливом, поросшие ворсистой плесенью. Пол мягкий, пружинящий под ногами. Свет факелов здесь мерк, но от стен исходило собственное свечение — серое, как сумерки. В конце коридора виднелась дверь — старая, деревянная, приоткрытая. А перед дверью стояла Астория Гринграсс. — Мур? — Голос Астории дрогнул. Она была одета, при палочке, но выглядела так, будто шла сюда во сне. — Ты тоже… — Да. — Кэтрин подошла ближе. — Ты как здесь? — Мой брат. — Астория сглотнула. — Оуэн. Он пропал. На Зельеварении у него случился припадок, его отправили в больничное крыло, а вечером он исчез. Просто встал и ушёл. Я знаю, что он здесь, Мур. Я чувствую его. — Она прижала руку к груди. — Он там, за этой дверью. Он напуган. Он не понимает, где он. Я должна его найти. Тум. Звук пришёл из-за двери — низкий, ритмичный, вибрирующий. Кэтрин почувствовала его ступнями, коленями, грудью. Как будто огромное сердце ударило где-то глубоко под замком. — Я иду туда, — сказала Астория. — Я не могу не идти. Кэтрин посмотрела на дверь. Зов пульсировал внутри неё в такт сердцебиению. Он был повсюду — в стенах, в полу, в воздухе. Он хотел, чтобы она вошла. — Я с тобой, — сказала она. Астория моргнула: — Что? — Ты не пойдёшь туда одна. — Кэтрин вытащила палочку. — Если твой брат там, мы найдём его. И если зов — это ловушка, вдвоём у нас больше шансов. Астория смотрела на неё несколько секунд. В полутьме подземелья её лицо казалось почти прозрачным. — Почему? — тихо спросила она. — Потому что я не бросаю людей. Даже аристократок. Что-то дрогнуло в лице Астории — может быть, благодарность, может быть, просто усталость. Она кивнула. Тум. Дверь открылась — медленно, без скрипа, словно приглашая. Из проёма пахнуло теплом, влажностью и серебристым туманом. Они вошли вместе.