Утробный пульс

1998, Том Риддл Он вышел из Хогвартса на рассвете. Том Риддл пересёк границу антиаппарационных чар у самых ворот, не потревожив ни единого защитного заклинания — школьная магия признавала его, как узнаёт хозяина старый пёс, даже спустя десятилетия. Он вдохнул холодный зимний воздух, поправил мантию и аппарировал с тихим хлопком, растворившись в серой мгле декабрьского утра. Лондон, в который он попал, был чужим. Он стоял на Чаринг-Кросс-роуд и смотрел на магглов. Они спешили по своим делам — куда-то в магазины, в метро, на работу, — закутанные в дешёвые пальто и шарфы. Никто не обращал на него внимания. Для них он был просто высоким бледным мужчиной в странной одежде. Пустое место. Том провёл в маггловском Лондоне три дня. Он читал газеты — маггловские и волшебные. «Ежедневный Пророк» он покупал у старого распространителя в Косой Аллее, который не узнал его и не должен был узнать. Заголовки кричали о новом порядке: «МИНИСТЕРСТВО УТВЕРЖДАЕТ ПРОГРАММУ СТРОИТЕЛЬСТВА ЖИЛЬЯ ДЛЯ МАГГЛОРОЖДЕННЫХ», «ЛОРД ВОЛДЕМОРТ О СВЕТЛОМ БУДУЩЕМ: МЫ ВСЕ — ОДНА КРОВЬ», «МАГГЛОРОЖДЕННЫЕ ПОЛУЧАТ ПРИВИЛЕГИИ». Том читал эти заголовки, и внутри него медленно, как свёртывающаяся кровь, вскипала ярость. Он помнил свои речи. Помнил, за чем шли его последователи. Чистота крови. Величие волшебной расы. Уничтожение грязнокровок. А это? Это был не его мир. Это был мир слабака, который носил его имя и позорил всё, за что он боролся. Он начал искать сторонников. Первым был Эйвери. Старый, напуганный, живущий в полуразрушенном поместье на севере Англии. Он открыл дверь и остолбенел — перед ним стоял Волдеморт, но не тот. Моложе. Живее. Опаснее. — Мой… мой Лорд? — прошептал Эйвери. — Впусти меня, — сказал Том. И тот впустил. От Эйвери он узнал многое: о битве за Хогвартс, о том, как местный Волдеморт пощадил Поттера, о том, как страна изменилась. Эйвери говорил шёпотом, оглядываясь на двери, и Том видел: он боится. Не его — а того, другого. Того, кто сидит в Хогвартсе и раздаёт грязнокровкам жильё. — Ты недоволен, — сказал Том. — Я… — Эйвери замялся. — Мы все недовольны, мой Лорд. Но что мы можем сделать? Он — это вы. Вы — это он. Мы не можем пойти против вас. — Можешь, — сказал Том. — Потому что я — настоящий. Он отправил через метку импульс. Татуировка на предплечье Эйвери потемнела, запульсировала болью — и старый Пожиратель рухнул на колени, прижимая руку к груди. — Этого не может сделать самозванец, — сказал Том. — Я — тот, за кем ты шёл. А он — отколовшийся кусок, который забыл, ради чего всё начиналось. Я здесь, чтобы всё исправить. Ты со мной? Эйвери поднял глаза — полные ужаса и обожания. — Да, мой Лорд. Люциус Малфой встретил его в Малфой-мэноре тремя днями позже. Он стоял в дверях своего кабинета, и его лицо было маской — безупречной, аристократической, но под ней дрожал страх. — Кто вы? — спросил он. — Ты знаешь кто, — ответил Том, переступая порог. — Я вижу это по твоим глазам. — Это невозможно. — Возможно многое, Люциус. И ты убедишься в этом прямо сейчас. Том отправил короткий, но болезненный импульс через метку. Люциус не упал на колени, как Эйвери — у него хватило выдержки устоять, — но лицо его побелело, а пальцы, сжимавшие навершие трости, задрожали. — Этого достаточно? — спросил Том. — Или мне… — Не нужно, — тихо перебил Люциус. — Я верю. — Хорошо. — Том опустился в кресло, как в своё собственное. — Тогда расскажи мне всё. О нём. О его планах. О том, почему он раздаёт грязнокровкам жильё, как будто они люди. Люциус говорил долго. О войне, о победе, о Поттере — живой занозе в боку Волдеморта, которую тот почему-то не может удалить. О новых законах, о плесени в Хогвартсе, о том, что в замке неспокойно. — Ты недоволен им, — сказал Том, когда он закончил. — Я… — Люциус осёкся, подбирая слова. — Я верен своему Лорду. — Ты верен силе, — поправил Том. — Так было всегда. Ты пошёл за мной не потому, что верил в чистоту крови. Ты пошёл потому, что я был самым сильным. Теперь сильных двое. И тебе придётся выбирать. Он поднялся. Подошёл к Люциусу вплотную. — Я не прошу тебя предавать его сейчас. Служи ему, как служил. Но когда наступит час — а он наступит, — ты будешь знать, на чью сторону встать. Потому что я, в отличие от него, не прощаю предательства. Люциус медленно кивнул. — Да, мой Лорд. Когда Том ушёл, в кабинете ещё долго пахло его одеколоном — терпким, с нотой чего-то гнилостного. Люциус опустился в кресло и налил себе огневиски. Руки дрожали. Он не знал, кто страшнее: тот Волдеморт, которому он служил десятилетиями, или этот — молодой, яростный, ещё не потерявший человеческое лицо. Но он знал одно: когда они столкнутся, уцелеет только один. И он, Люциус, должен быть на стороне победителя. *** 1998, катакомбы Кэтрин спускалась. Лестница, начавшаяся за дверью, вела глубоко вниз — узкая, выдолбленная в чёрном камне, петляющая, как кишки. Ступени были неровными: одни слишком высокие, другие — слишком узкие, и каждый шаг отдавался в теле неприятной вибрацией. Кэтрин вела ладонью по стене, чтобы не оступиться, и чувствовала, как камень под пальцами меняется. Сначала он был холодным и твёрдым. Потом — тёплым. Потом — мягким, податливым, как старая резина. Она отдёрнула руку. — Ты чувствуешь это? — спросила она, оборачиваясь к Астории. — Что? — Стены. Они… дышат. Астория не ответила. Она шла следом, прижимая к груди палочку с Люмосом — крошечный огонёк, который здесь, в этой густой, как дёготь, темноте, казался не светом, а насмешкой над светом. Он освещал не больше фута вокруг, и тьма за его пределами не отступала — она стояла стеной, плотная, осязаемая, как чёрная вода. Воздух становился теплее с каждым шагом. И тяжелее. Дышать было трудно — Кэтрин ловила себя на том, что делает вдохи всё чаще и всё мельче, как будто лёгкие отказывались принимать этот воздух. Он пах гнилью — сладковатой, приторной, как разлагающаяся плоть. В нём чувствовалась влага — не водяная, а какая-то маслянистая, оседающая на коже тонкой плёнкой. Споры. Кэтрин заметила их не сразу. Сначала ей показалось, что в воздухе просто плывёт пыль — серая, едва заметная в свете Люмоса. Но пыль не должна двигаться так. Споры висели в воздухе, как микроскопические медузы, медленно пульсируя и смещаясь. Они не падали — они парили. И их становилось всё больше с каждым шагом вниз. — Закрой лицо, — сказала она. — Что? — Закрой лицо чем-нибудь. Шарфом. Рукавом. Споры в воздухе. Я не знаю, что они делают, но не хочу проверять. Астория послушалась. Она вытащила из кармана шёлковый платок и прижала к носу и рту. Кэтрин обошлась рукавом мантии. Они продолжили спуск. Ступени кончились внезапно. Кэтрин сделала шаг — и пол ушёл из-под ног. Она вскрикнула, взмахнула руками, палочка вылетела из пальцев и покатилась в темноту, но Астория успела схватить её за мантию и дёрнуть обратно. — Ты в порядке? — Да. — Кэтрин перевела дыхание. — Черт! Я выронила свою палочку. Астория направила Люмос вниз, в обрыв. Свет не достиг дна. Вообще. Он просто растворился в темноте, не отразившись ни от чего. — Глубоко, — прошептала Астория. — Очень глубоко. — Акцио палочка Кэтрин! И ничего. Палочка просто исчезла в бесконечной тьме. Они переглянулись. Теперь у них только одна волшебная палочка — одна на двоих. Они пошли вдоль края обрыва, и через несколько десятков шагов стена расступилась, открывая проход в огромную пещеру. Она была невероятной. Люмос максима, который прошептала Астория, осветил свод, теряющийся где-то в вышине — в сотнях футов над ними, а может, и больше. Массивные сталагмиты росли из пола, как зубы древнего чудовища, и с каждого из них свисали нити чёрной плесени — длинные, ворсистые, колышущиеся от невидимого движения воздуха. С потолка капала вода. Кап Кап Кап И этот звук, многократно умноженный эхом, сливался в ритмичный перестук, похожий на тиканье часов. В центре пещеры блестело озеро. Чёрное, неподвижное, как обсидиановое зеркало. Кэтрин подошла ближе и опустилась на корточки. Вода не отражала ни света, ни лиц. Она просто была — гладкая, матовая, как будто состоящая не из воды, а из какой-то другой жидкости. Ртути? Нефти? — Не трогай, — сказала Астория. — Я и не собираюсь. Она выпрямилась и огляделась. Пещера была огромной, но она чувствовала: они не одни. Что-то было в темноте за сталагмитами. Что-то, что дышало. Тум. Звук пришёл из глубины пещеры — низкий, вибрирующий, как удар огромного барабана. Кэтрин почувствовала его всем телом: ступнями, коленями, животом, горлом. Как будто кто-то невидимый ударил её изнутри. Тум. Астория вскрикнула. Её палочка дернулась, и луч Люмоса заметался по стенам, выхватывая из темноты то сталагмит, то наплыв плесени, то что-то ещё — что-то, что Кэтрин не успела разглядеть, но отчего по спине пробежал холод. — Там кто-то есть, — прошептала Астория. — Я знаю. Они двинулись вглубь пещеры. Кэтрин вдруг почувствовала, что идти стало легче — как будто пол под ногами слегка накренился, помогая движению. Она списала это на усталость. Потом заметила, что сталагмиты справа от неё стали ближе. Она остановилась. Сталагмиты тоже остановились. — Ты видела это? — спросила она. — Что? — Они двигаются. Астория посмотрела на сталагмиты. Те стояли неподвижно. Она покачала головой: — Тебе кажется. — Возможно. Кэтрин сделала ещё несколько шагов и снова остановилась. Её шаги — раньше глухие, мягкие, — стали звонкими, как будто она шла не по камню, а по металлическому листу. Она опустила взгляд. Пол был каменным. Она сделала ещё шаг — звон усилился. Ещё шаг — и звук стал низким, гулким, как удар колокола. — Что за… — начала она, но Астория перебила: — Где озеро? Кэтрин обернулась. Озера не было. Они отошли от него на двадцать шагов, не больше — но за спиной теперь была только темнота. Ни блеска воды, ни отражения Люмоса. Как будто озеро просто исчезло. — Этого не может быть, — сказала Кэтрин. Астория не нашла, что ответить. Всё здесь ненормально, начиная от существования этого места. Они пошли дальше. Темнота сгущалась. Люмос, который ещё недавно освещал несколько футов вокруг, теперь едва разгонял мрак на длину вытянутой руки. Споры в воздухе стали гуще — они уже не висели отдельными частицами, а сливались в серую дымку, которая оседала на волосах, на ресницах, на языке. Кэтрин чувствовала их вкус — горьковатый, химический, как жжёный пластик. А потом… Кэтрин увидела мать. Элис Мур стояла впереди, у сталагмита, в своём старом домашнем халате, и протягивала к ней руки. Лицо её было мокрым от слёз. — Кэти, — прошептала она. — Почему ты ушла? Почему ты меня бросила? — Мам? — Кэтрин шагнула вперёд, забыв обо всём. — Мам, я здесь, я не бросала… — Нет! Стой! — голос Астории прорвался сквозь пелену, схватила Кэтрин за руку. Кэтрин моргнула. Фигура исчезла. На том месте, где она стояла, была только стена плесени — ворсистая, пульсирующая, живая. — Что это было? — прошептала Кэтрин, отступая. Астория замерла, глядя куда-то вбок, и Кэтрин заметила, как её лицо побелело. — Что ты видишь? — Себя, — прошептала Астория. — Но другую. Ту, которая осталась в замке. Ту, которая не пошла за братом. Она смотрит на меня и смеётся. Она говорит… она говорит, что я слабая. Что я предала семью. Что Оуэн умрёт из-за меня. — Это неправда. — Кэтрин схватила её за плечи и встряхнула. — Слышишь? Это всё неправда. Ты здесь, ты пришла за ним. Ты не слабая. Астория зажмурилась. Когда она открыла глаза, видение исчезло. — Спасибо, — выдохнула она. — Поблагодаришь, когда выберемся. Они двинулись дальше и вскоре нашли мальчиков. Те сидели у дальней стены пещеры — в том месте, где плесень росла гуще всего, — и смотрели в пустоту. Вернее, Оуэн смотрел. Томми Эшби, маленький первокурсник, спал или был без сознания, привалившись к плечу старшего мальчика. Его лицо подёргивалось, как у щенка, которому снится бег. Оуэн не спал. Он был где-то далеко. — Оуэн? — Астория бросилась к нему, схватила за плечи. — Оуэн, посмотри на меня! Он поднял голову. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь сестру, как сквозь грязное стекло. Губы шевелились, повторяя одно и то же — беззвучно, как заевшая пластинка. Кэтрин подошла ближе и разобрала слова. — …недостоин… я подвёл… простите… я не смог… — Что он говорит? — спросила Астория. — Он не с нами, — тихо ответила Кэтрин. — Он всё ещё там. Оуэн Гринграсс сидел в гостиной. Он знал эту комнату — фамильные портреты на стенах, камин, огромное кресло, в котором всегда сидел отец. Сейчас в кресле сидел дед, старый и сморщенный, но с глазами, полными яда. Перед ним стояли все: отец, мать, Астория. Все смотрели на Оуэна. И все молчали. — Ты подвёл семью, — произнёс старый Гринграсс. Голос его скрежетал, как несмазанные петли. — Ты единственный наследник мужского пола в нашем роду, и что ты из себя представляешь? Трус. Слабак. Ты даже не смог справиться с простым зельем на уроке. Ты опозорил имя Гринграссов перед всей школой. — Я не хотел, — прошептал Оуэн. — Я просто… — «Не хотел»? — Дед рассмеялся, и смех этот был хуже крика. — Ты думаешь, Волдеморт принимает «не хотел»? Ты думаешь, Пожиратели Смерти говорят «я не хотел»? Твоя сестра — и та смелее тебя. Астория! Подойди! Астория вышла вперёд — прямая, гордая, с холодным лицом аристократки. Она посмотрела на Оуэна. Не с жалостью. С презрением. — Ты мне не брат, — сказала она. — Ты — позор. Оуэн хотел закричать, но горло сдавило. Он попытался убежать — ноги не слушались. Он попытался закрыть глаза — веки не двигались. Он мог только стоять и смотреть, как его семья одна за другой отворачивается от него. Даже мать — добрая, тихая мать, которая всегда защищала его от гнева отца, — покачала головой и отвернулась. Последней ушла Астория. Не оглянувшись. Оуэн остался один в огромной пустой гостиной. Портреты на стенах смеялись. Плесень, выползавшая из щелей в камне, шептала его имя. Оуэн.⠀⠀⠀⠀ Оуэн. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Ты никому не нужен.⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Останься здесь. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Здесь тихо. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Здесь безопасно. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Здесь никто не будет тебя стыдить. Он почти согласился. Почти поверил. Но что-то — далёкое, как крик сквозь толщу воды, — пробилось сквозь пелену. Голос. Не из галлюцинации. Настоящий. — Оуэн! Оуэн, посмотри на меня! Кто-то тряс его за плечи. Кто-то, чьи руки были тёплыми, а не ледяными. Оуэн моргнул. Лицо Астории — живое, заплаканное, искажённое страхом — возникло перед ним. Не то каменное лицо из видения. Настоящее лицо его сестры. — Ты здесь, — прошептал он. — Ты пришла. — Конечно, я пришла, дурак. — Она прижала его к себе. — Я всегда прихожу. Рядом с ними маленький Томми Эшби метался во сне. Его губы шевелились. — Мама… мам, я здесь… я не могу найти выход… мамочка… Дом. Кухня, залитая жёлтым светом. Мать стоит у плиты и помешивает суп — тот самый, куриный, с лапшой, который она всегда готовила, когда он болел. Отец сидит за столом и читает газету. Старший брат собирает модель самолёта в углу. — Томми, — говорит мать, не оборачиваясь. — Ты вовремя. Садись ужинать. Он садится за стол. Тарелка перед ним. Ложка в руке. Суп пахнет детством, безопасностью, всем, что он потерял, когда оказался здесь. — Мам, я так скучал. — Я знаю, милый. Я знаю. Он поднимает ложку к губам. Суп горячий, ароматный, и он чувствует, как тепло разливается по телу. Он делает глоток. Ещё один. Ещё. А потом он смотрит в тарелку и видит, что суп — чёрный. Густой, как дёготь, и в нём плавают споры плесени. Они пульсируют, разрастаются, тянутся к его лицу. Он хочет закричать — но мать оборачивается, и у неё нет лица. Только чёрная ворсистая пустота. — Ты дома, — говорит она. — Ты дома навсегда. Томми закричал и проснулся. — Тише, тише, — Кэтрин гладила его по голове, укрывая краем мантии. — Это был сон. Это была неправда. Ты здесь. Ты с нами. Мальчик дрожал, вцепившись в её руку. — Я хочу к маме, — прошептал он. — Я хочу домой. — Мы все хотим домой, — сказала Кэтрин. — Мы выберемся. Обещаю. Она сама не верила своим словам. Но мальчику нужно было верить. Иначе он сломается. А они не могли позволить себе сломаться. Не здесь. Не сейчас. *** Кэтрин тем временем осматривалась. Стены пещеры были покрыты плесенью сплошным ковром — чёрным, ворсистым, шевелящимся. Но в дальнем конце, между двумя массивными сталагмитами, она заметила проём. Дверь. Старая, деревянная, с почерневшими металлическими петлями. — Здесь есть ещё один проход, — сказала она. — Куда он ведёт? — спросил Оуэн. — Не знаю. Но сердцебиение идёт оттуда. Тум. Как по команде. Низкий, глухой удар, от которого дрогнул пол под их ногами. — Я не хочу туда идти, — прошептал Томми. — Пожалуйста. Я хочу домой. — Мы все хотим домой, — сказала Кэтрин. — Но, кажется, дверь ведёт не к выходу. Она ведёт глубже. Она подошла к двери. Прижала ладонь к дереву. Оно было тёплым, как кожа. И под ним что-то билось. Тум. Тум. Тум-тум-тум… — Пока мы не будем её открывать, — сказала Кэтрин, отступая. — Мы останемся здесь. Отдохнём. Подумаем. И, может быть, найдём другой путь. — А если другого пути нет? — спросила Астория. Кэтрин не ответила. Она села на камень, обхватила колени руками и стала смотреть на дверь. Дверь смотрела на неё в ответ. И где-то глубоко-глубоко, за ней, что-то ждало. *** 1998, гостиная Гриффиндора Это случилось вечером, когда все были на взводе. Гостиная Гриффиндора была набита битком — никто не хотел оставаться в спальнях, где из стен доносился шёпот. Симус Финниган, всегда вспыльчивый, в последние дни стал похож на пороховую бочку. Он срывался по мелочам, кричал, швырял вещи. Мадам Помфри дала ему успокоительное, но оно не помогало. Никому ничего не помогало. В тот вечер кто-то случайно задел Симуса плечом. Случайно. Он даже не понял, кто. Но этого хватило. — Да что с вами со всеми не так?! — заорал Симус, разворачиваясь. Его лицо было красным, глаза — дикими. — Вы что, не видите, что мы тут подыхаем, пока ваш Поттер с Малфоем играют в шпионов?! — Симус, тихо, — начал Дин, его лучший друг. — Никто не… — Тихо?! — Симус выхватил палочку. — Я тебе покажу «тихо»! Заклинание сорвалось с его палочки раньше, чем кто-либо успел среагировать. Красный луч ударил в диван — и диван взорвался. Перья, обивка, щепки полетели во все стороны. Первокурсники завизжали. Кто-то бросился к выходу. Дин схватил Симуса за плечи и прижал его к стене. — Успокойся! — крикнул он, но Симус его не слышал. Он бился в руках друга, как пойманный зверь, и по его лицу текли слёзы. Не от боли. От бессилия. От страха, который копился неделями и наконец нашёл выход. Гарри, вбежавший в гостиную через минуту, увидел разрушенный диван, плачущего Симуса и толпу перепуганных студентов. — Что здесь произошло? — спросил он. — Ничего, — устало сказал Дин. — Просто лопнуло. У всех лопается, Гарри. Ты разве не заметил? Гарри заметил. Он замечал это каждый день. *** 1998, Запретный лес Лес придвинулся к замку. Никто не заметил, когда именно это произошло. Может быть, в одну из тех ночей, когда студенты просыпались от шёпота в стенах, а учителя не могли уснуть от головной боли. Может быть, когда первые пятна плесени появились в подземельях. А может, лес всегда был таким — просто раньше никто не смотрел на него достаточно пристально. Теперь же он стоял у самых стен Хогвартса, как огромный гниющий зверь, припавший к земле. Деревья, которые раньше росли прямыми и гордыми, теперь искривились — их стволы изогнулись под невозможными углами, как будто невидимая рука скрутила их, ломая позвоночники. Кора на них потрескалась, и из трещин сочилась густая, тёмная жидкость — не сок, нет. Сок не пахнет падалью. Сок не пульсирует, как кровь из открытой раны. Воздух в лесу был плотным, как вата. Он не просто пах гнилью — он был пропитан ею. Сладковатый, приторный запах разложения висел между деревьями, смешиваясь с серой дымкой спор, которые поднимались от земли при каждом шаге. Дышать здесь было трудно — лёгкие наполнялись чем-то тяжёлым, влажным, и каждый вдох отдавался в горле першением. Казалось, что споры проникают в кровь, оседают на стенках сосудов, прорастают там крошечными чёрными нитями. Животные ушли. Кентавры, всегда гордые и независимые, покинули лес одними из первых — они не стали дожидаться, пока деревья начнут кровоточить. Единороги, ослабленные и напуганные, потянулись за ними, и те немногие, кто не успел, лежали теперь под корнями — белые шкуры, испачканные чёрной слизью, остекленевшие глаза, открытые рты, из которых всё ещё сочился серебристый свет. Даже пауки — огромные, мохнатые, вечно голодные — отступили. Но не все. Новые существа пришли в лес вместе с плесенью. Никто не знал, откуда они взялись: может быть, выползли из глубин, куда никогда не проникал свет, а может, родились прямо здесь, из гнилой плоти и спор, как рождаются опарыши на мёртвом теле. Они были мелкими — размером с крысу, — но двигались быстро, перебирая кривыми лапками, и их глаза горели в темноте красным. Красные колпаки — так назвали бы их те, кто ещё помнил учебники по магическим существам. Но эти колпаки были другими. Крупнее. Злее. Они больше не прятались в норах, а шныряли между деревьями, и их писк разносился по лесу, как скрежет ножа по стеклу. А ещё были те, кто не имел названия. Бесформенные сгустки тьмы, которые шевелились в корнях. Тени, которые двигались не синхронно с предметами, их отбрасывавшими. И запах — вездесущий, сладковатый, приторный запах, от которого кружилась голова и хотелось одновременно смеяться и кричать. Они питались страхом. И страха в лесу было вдоволь. Заблудившиеся животные, умирающие в муках, издавали такие звуки, от которых кровь стыла в жилах даже у самых стойких. А существа, пришедшие на смену старым обитателям, жадно впитывали этот страх, как губка, и требовали ещё. Им было мало дохлых зверей. Они хотели большего. Человечины. Где-то в глубине леса что-то завыло — протяжно, голодно, жутко. И вой этот подхватили другие голоса, пока весь лес не наполнился многоголосым хором существ, которые ждали, когда защита Хогвартса падёт окончательно и они смогут войти. *** 1998, Волдеморт Волдеморт спустился в подземелья на следующую ночь. Он знал, что пропали ещё двое — Мур и Гринграсс, — и это знание жгло его изнутри холодным, расчётливым гневом. Не потому, что ему было дело до них. Потому что кто-то или что-то забирало студентов из его замка, и он не мог это остановить. Нагини скользила рядом. Она была его шестым чувством, его тенью, его якорем в этом теле. И сейчас она была беспокойна. — Ты чуешь это? — прошипел он на парселтанге. — Чую, хозяин. Это пахнет… неправильно. Как старая смерть. Коридор, который он искал, появился на том же месте, что и раньше — там, где его не должно было быть. Чёрные стены, ворсистая плесень, мягкий пол. В конце — дверь. На этот раз она была закрыта. Волдеморт подошёл к ней вплотную. Прижал ладонь к дереву — тёплому, как кожа живого существа. За дверью что-то билось. Глухо, ритмично, как сердце. Он попытался открыть дверь заклинанием. Ничего. Попытался силой — дверь не поддалась. Тогда он применил бомбарду — заклинание, способное разнести в щепки дубовую стену, — но дверь лишь дрогнула и осталась на месте. Нагини зашипела. Она отползала от двери, прижимаясь к полу, как перед броском. — Хозяин, не надо. Оно знает, что ты здесь. Оно смотрит. Волдеморт опустил палочку. Он привык, что ничто не смеет сопротивляться его воле. Но эта дверь — этот коридор, эта плесень — не подчинялись ему. И это бесило его сильнее, чем что-либо за последние месяцы. — Я вернусь, — сказал он змее, разворачиваясь. — И когда я вернусь, эта дверь откроется. Или я снесу стену вместе с ней. Он вернулся в свой кабинет и вызвал Филча. — Комендантский час ужесточается. С заката до рассвета ни один студент не покидает гостиную. Нарушителей — ко мне лично. Патрулировать подземелья каждые два часа. Если увидите странности — немедленно докладывать. — Да, директор! — Филч, казалось, был даже рад: ему дали власть, и он намеревался ею пользоваться. Когда завхоз ушёл, Волдеморт опустился в кресло. Нагини скользнула к нему, обвилась вокруг плеч, положила голову на сгиб локтя. Её холодная чешуя успокаивала. Её присутствие напоминало: он всё ещё сильнее всех. Он всё ещё контролирует ситуацию. Думает, что контролирует. *** 1998, Беллатрикс Лестрейндж Беллатрикс спускалась в подземелья ночью, когда ей не спалось. Она видела, как Лорд ходит туда снова и снова, и решила проверить сама. Коридор, о котором шептались студенты, находился в двух шагах от Дуэльного клуба — она нашла его быстро. Чёрный камень, зеленоватый отлив, ворсистая плесень, которая мягко пружинила под ногами, — как ковёр. В конце коридора была дверь, и Беллатрикс шагнула к ней, протянула руку, коснулась тёплого дерева, а затем резко отшатнулась, взмахнула палочкой и обрушила на дверь весь свой гнев: Бомбарда за Бомбардой, летели они в дверь одно за другим, но та не реагировала. Она не была живым существом, способным чувствовать боль. Она была просто дверью, и ей было всё равно. — Ты! — закричала Беллатрикс в темноту, сама не зная, к кому обращается. К замку? К плесени? К двери? — Ты меня слышишь? Я тебя сломаю! Я тебя убью! Я тебя… — Тум — ответила дверь, и Беллатрикс замолчала, тяжело дыша. Она прижалась лбом к тёплому камню стены и замерла так на несколько минут. Ей казалось, что сердцебиение, которое доносилось из-под земли, звучит в унисон с её собственным. Или это было не сердцебиение, а что-то другое. Что-то, что она давно заглушала в себе криками, пытками и фанатичной преданностью Лорду, но что никогда не затихало до конца. Одиночество. Огромное, чёрное, холодное, как воды Чёрного озера в январе, одиночество. Где-то в глубине замка сердцебиение участилось, словно вторя её горю. *** 1998, Том Риддл Том Риддл стоял на скалистом берегу и смотрел на море. Волны разбивались о камни внизу, и солёные брызги долетали до его лица, но он не замечал их. Он думал. Местный Волдеморт — назовём его так — был им самим, но искажённым временем, опытом и какими-то событиями, о которых Том пока не знал. Он победил. Он правил Британией. Но он же раздавал грязнокровкам привилегии, он же пощадил Поттера, он же сидел в Хогвартсе, как старый пёс на цепи, пока его сторонники шептались по углам о его слабости. Свергнуть его силой было бы непросто — они равны по магии, равны по знаниям, и прямое столкновение могло затянуться. Но у Тома было преимущество. Он знал о крестражах. Он знал, где они спрятаны. И если уничтожить их — все до единого, — местный Волдеморт станет смертным. Обычным человеком, которого можно убить одной Авадой. Это был самый элегантный путь к победе. Найти крестражи. Уничтожить их. А затем прийти к своему старшему «я» и предложить выбор: подчиниться или умереть. Том не сомневался, что Волдеморт выберет подчинение. В конце концов, он сам был Волдемортом. А Волдеморт всегда выбирал выживание. Он аппарировал к кристальной пещере первым делом. Он помнил, как нашёл это место много лет назад — в своём мире, которое теперь казалось таким же далёким, как и это. Узкий проход в скале, спуск к воде, лодка, скользящая по чёрной глади, инферналы, тянущие к нему мёртвые руки, но не смеющие коснуться. Всё было точно так же, как в его воспоминаниях. Кроме одного. Чаша была пуста. Том стоял над каменным постаментом и смотрел на пустую чашу. Зелье, которое он когда-то наполнил — изнурительное, сводящее с ума, — давно испарилось, оставив на дне лишь тёмный осадок. Медальона Слизерина не было. Он обыскал пещеру — методично, дюйм за дюймом, — но не нашёл ничего. Никаких следов взлома, никаких признаков борьбы. Медальон просто исчез, как будто его никогда здесь не было. Том стоял в тишине пещеры и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Холодно. Расчётливо. Кто-то знал о крестражах. Кто-то знал, где они спрятаны. И этот кто-то добрался до медальона раньше него. Кто? Местный Волдеморт? Он мог перепрятать крестражи, если заподозрил опасность. Или если раскаялся — эта мысль снова вызвала у Тома приступ отвращения. Или кто-то третий? Охотник за крестражами, работающий против Волдеморта? Он отправился в дом Мраксов. Старое здание покосилось ещё сильнее, чем он помнил. Крыша провалилась в нескольких местах. В гостиной, где когда-то сидел Морфин, гулял ветер, и пыль танцевала в лучах серого зимнего света. Том прошёл к тайнику — под половицу, которую он сам зачаровал десятилетия назад, — и снял охранные чары. Под половицей была пустота. Кольца Мраксов не было. Он выпрямился. Лицо его оставалось спокойным — он слишком хорошо контролировал себя, чтобы позволить гневу прорваться наружу, — но внутри всё кипело. Два крестража из пяти. Исчезли. Никаких следов. Никаких подсказок. Он проверил дневник — точнее, попытался проверить. Дневник он когда-то отдал Люциусу Малфою, и тот должен был хранить его в семейной библиотеке. Но Люциус, опрошенный Томом при встрече, замялся и признался: дневника у него больше нет. Он подбросил его в школьный котёл дочери Уизли несколько лет назад, пытаясь навредить репутации Артура Уизли. Дальнейшая судьба дневника была Люциусу неизвестна. — Ты отдал мой крестраж, — медленно произнёс Том, — ребёнку. — Я не знал, мой Лорд. Я думал, это просто артефакт… — Ты думал. — Том улыбнулся — тонко, как лезвие. — Это было твоей ошибкой, Люциус. Не думай. Просто делай, что я говорю. В следующий раз я могу не простить. Люциус побледнел и кивнул. Том не стал наказывать его — пока. Но мысленно он добавил ещё одну статью в список преступлений местного Волдеморта: тот не сумел воспитать своих последователей так, чтобы они не разбазаривали крестражи. Чаша Пенелопы Пуффендуй, которую Том когда-то доверил Беллатрикс Лестрейндж, по словам Люциуса, всё ещё хранилась в её сейфе в Гринготтсе. Это была единственная хорошая новость за день. Но добраться до сейфа Лестрейнджей без поддержки было рискованно, и Том решил отложить это на потом. Ему нужно было больше сторонников, больше ресурсов. Оставался последний крестраж. Диадема Когтевран. Она была при нём. Он вернулся в Лондон. Приют Вула, где он провёл детство, больше не существовал. На его месте стояло другое здание — серое, приземистое, заколоченное досками. Не то чтобы Том ожидал увидеть старые стены. Война, время, магглы — всё меняется. Но всё же что-то внутри него дрогнуло, когда он переступил порог. Внутри пахло сыростью и крысами. Пол провалился в нескольких местах. На стенах — граффити маггловских подростков. Том спустился в подвал. Здесь было темно, холодно, и только слабый свет из разбитого окна под потолком падал на груды мусора. В углу он нашёл нишу. Старую кладку, осыпавшуюся от времени, но достаточно глубокую. Он расчистил её заклинанием, убрал камни, выровнял дно. Потом достал из кармана диадему Когтевран — она едва заметно пульсировала в его руках, узнавая хозяина. — Ты останешься здесь, — прошептал он. — Здесь тебя никто не найдёт. Он уложил диадему в нишу, закрыл камнями и наложил смертельное проклятье — сложное, многослойное, из тех, что убивают не сразу, а медленно, мучительно, выпивая жизнь по капле. Любой, кто прикоснётся к диадеме без его разрешения, умрёт. И умрёт плохо. Он выпрямился. Оглядел подвал. Когда-то он прятался здесь от других сирот — забивался в угол и ждал, пока старшие мальчишки перестанут искать. Теперь он прятал здесь часть своей души. — Из этого места я вышел, — прошептал он в темноту. — В это место я вернулся. Но теперь я не прячусь. Он развернулся и покинул подвал. Впереди было много работы. Медальон исчез. Кольцо исчезло. Дневник утерян по вине Малфоя. Чаша в Гринготтсе — пока недоступна. Диадема у меня. Том шёл по пустым улицам маггловского Лондона, и его шаги отдавались эхом от мокрых стен. Он думал о том, что осталось. Пять крестражей. Два уничтожены или перепрятаны. Один утерян. Один охраняется гоблинами. Один у меня. Этого недостаточно, чтобы понять, бессмертен ли он ещё. Но достаточно, чтобы заподозрить: он уязвим. Если местный Волдеморт лишился всех крестражей, кроме, возможно, одного, — он на грани смертности. Ещё один удар — и он станет обычным человеком. А обычного человека убить легко. Но был и другой вариант, от которого Тома передёргивало. Что, если Волдеморт сам уничтожил свои крестражи? Не перепрятал — уничтожил. Раскаялся. Решил, что бессмертие не стоит того. Отказался от всего, за чем они шли. — Нет, — прошептал Том в темноту. — Этого не может быть. Я не мог стать таким слабаком. Этого просто не может быть. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жили его самые тёмные страхи, он не был уверен. И эта неуверенность жгла его сильнее, чем любое пламя. *** 1998, Драко Драко Малфой узнал об исчезновении Астории на следующий день после того, как она не вернулась. Сначала он не поверил. Астория была осторожной, умной, она не стала бы бродить по замку после отбоя. Но когда её не оказалось ни на завтраке, ни на уроках, ни в гостиной Слизерина, когда декан подтвердила, что кровать Гринграсс пуста с ночи, — тогда Драко поверил. Он не запаниковал на людях. Он был Малфоем. Малфои не паникуют. Вместо этого он пошёл к Волдеморту. Тёмный Лорд принял его в кабинете — холодный, как всегда, отстранённый, словно исчезновение студентки было мелкой бухгалтерской ошибкой. — Мой Лорд, Астория Гринграсс пропала. — Я знаю. Как и Мур. Как и Эшби. Как и Гринграсс-младший. — Волдеморт даже не поднял глаз от бумаг. — Замок болен, Драко. Мы ищем причину. Держись подальше от подземелий. — Но ей нужно помочь! — Ты хочешь помочь ей? — Волдеморт поднял глаза, и Драко увидел в них не сочувствие, а раздражение. — Сиди в гостиной и не создавай мне дополнительных проблем. Это лучшая помощь, которую ты можешь оказать. Драко вышел из кабинета с прямой спиной, но внутри всё кипело. Он был Пожирателем Смерти — по крайней мере, носил метку. Он был сыном Люциуса Малфоя. Он имел право на ответ. А с ним обошлись как с ребёнком. Он попытался найти проход сам. Спустился в подземелья после уроков, обшарил каждый коридор, каждую стену. Ничего. Коридора, о котором шептались студенты, просто не существовало. Вечером, уставший и злой, он сделал то, чего никогда не ожидал от себя: пошёл к гриффиндорской гостиной. — Мне нужен Поттер, — сказал он Полной Даме. Портрет скривился, но пароль Драко знал — подслушал когда-то, — и через минуту перед ним стоял Гарри, взъерошенный и настороженный. — Малфой? Ты что здесь делаешь? — Гринграсс пропала. — Драко заставил себя говорить спокойно. — Ты что-то знаешь о том, что происходит. Ты и твой Орден. Гарри долго смотрел на него. Потом открыл проход шире. — Заходи. *** 1998, Орден и Драко В Выручай-комнате, превратившейся в подобие штаба — несколько стульев, стол, карта замка на стене, — собрались все. Гарри, Рон, Гермиона, Невилл, Луна, Макгонагалл. И Драко, стоявший в углу с таким видом, будто его заставили глотать горькую микстуру. — Малфой хочет помочь, — коротко сказал Гарри. — Он знает Асторию. Она ему… важна. — Важна? — Рон фыркнул. — С каких пор… — С тех самых, Рон, — перебила Гермиона, бросив на него взгляд. — Давайте по существу. Драко откашлялся: — У меня есть доступ к фамильной библиотеке Малфоев. Там есть книги по тёмной магии, по ритуалам, по старым заклинаниям. Может быть, там найдётся что-то, что поможет открыть этот коридор. Или защититься от зова. Я не знаю. — Почему мы должны тебе верить? — спросил Невилл. — Ты был на стороне Волдеморта. Ты носил метку. — Я и сейчас ношу метку, — сказал Драко, закатывая рукав. Чёрная татуировка змеилась по его предплечью. — Но это не значит, что я хочу, чтобы Астория умерла в какой-то пещере. Повисла тишина. Луна, сидевшая на подоконнике и задумчиво перебиравшая пробки от бутылок, подняла голову: — Он не врёт. Он пахнет страхом, но не ложью. — Спасибо, Лавгуд, — сухо сказал Драко. — Весьма… поэтично. — Мы поможем, — сказал Гарри. — Не потому, что доверяем тебе. Потому что в замке пропадают студенты, и каждый из них может быть следующим. Если у тебя есть доступ к книгам, которые могут помочь, мы это используем. Драко кивнул: — Я пришлю всё, что найду. С совой. Если кто-то перехватит — скажу, что делаю домашнее задание. — Ты действительно изменился, Малфой, — заметила Гермиона. — Нет, — ответил Драко, уже направляясь к выходу. — Я просто не хочу, чтобы она умерла. Остальное — как было. Он ушёл. В комнате осталась тяжёлая тишина. — Ну, — сказал Рон, — Малфой в Ордене. Вот уж чего я не ожидал. — Мы все делаем то, чего не ожидали, — тихо сказал Гарри. *** 1971, — Дамблдор Дамблдор получил ответ от своего друга на третий день после Рождества. Это был короткий, старомодный пергамент, запечатанный сургучом с гербом — незнакомым большинству, но не Альбусу. «Дорогой Альбус, Я проверил все известные мне родословные. Ни одного живого потомка Слизерина не осталось. Последний, о ком мне известно, был Том Риддл, но он исчез — и, полагаю, не без твоего участия. Если тебе нужен парселтанг, у тебя есть только один путь, и ты знаешь какой. Твой друг» Дамблдор перечитал письмо дважды. Потом отложил его и посмотрел на Фоукса, дремавшего на жёрдочке. — Только один путь, — прошептал он. — Через разлом. Он не хотел этого делать. Разлом был непредсказуем. Он мог не пережить перехода — или застрять между временами навсегда. Но василиск убил уже троих. И убьёт ещё. Дамблдор поднялся. Подошёл к шкафу и достал дорожную мантию. — Присмотри за школой, — сказал он Фоуксу. — Я вернусь. Так или иначе. *** Запретный лес. Те, кто ходил сюда раньше — Хагрид, преподаватели, студенты, сбегавшие с уроков, — знали лес как место опасное, но привычное. Тёмное, дремучее, полное тайн, но своё. Теперь же, входя под кроны деревьев, они чувствовали: что-то не так. Лес стал чужим. Он не нападал — пока не нападал, — но смотрел. Оценивал. Ждал. Деревья изменились первыми. Старые дубы, стоявшие здесь веками, начали искривляться — медленно, незаметно для глаза, но день за днём их стволы изгибались всё сильнее, как будто под землёй что-то тянуло их корни в разные стороны. Мох на коре стал темнее, гуще, и в его глубине, если присмотреться, можно было заметить крошечные чёрные точки — споры, которых здесь никогда не было. Воздух пах иначе. Не прелой листвой и влажной землёй, как раньше, а чем-то сладковатым, неестественным. Этот запах не ощущался сразу — он подкрадывался исподволь, и через полчаса прогулки по лесу начинала кружиться голова, а мысли становились вязкими, как патока. Животные чувствовали перемену острее людей. Кентавры, чуткие к движению звёзд и магии земли, начали уходить из леса ещё в октябре. Единороги, чья кровь была чище родниковой воды, избегали некоторых троп — тех, где воздух был особенно плотным. Пауки, наоборот, плодились с неестественной скоростью, и их сети становились всё гуще, всё липче, как будто они готовились к чему-то. Хагрид, обходивший свои владения каждую неделю, однажды наткнулся на мёртвого оленя. Зверь лежал на боку, и его туша была покрыта чёрными пятнами — не гнилью, а чем-то, похожим на мох. Хагрид хотел подойти ближе, но что-то удержало его. Чутьё — то самое, которое позволяло ему понимать язык зверей, — сказало: не трогай, беги. И он отступил. А потом он и вовсе перестал туда ходить — потому что лес перестал узнавать его. Лес смотрел на него, как смотрят на чужака. Через день Хагрид обнаружил мёртвого единорога прямо на опушке леса, и это стало последней каплей. Тем же днём Хагрид явился к Дамблдору. — Профессор Дамблдор, чевой-то происходит с лесом, сэр. Живость умирает. Лес неспокоен. Чевой-то нехорошее творится. *** 1971, Лили и Джеймс Они встретились в пустом классе на третьем этаже — случайно. Джеймс искал Снейпа, но нашёл Лили: она сидела на подоконнике, глядя на снег за окном. — Привет, — сказал он. — Привет. Он сел рядом. Они молчали. Снег падал. Где-то внизу, в недрах замка, что-то билось — но они не слышали. — Знаешь, — сказал Джеймс, — я никогда раньше не думал, что могу быть таким… злым. — Ты не злой, — сказала Лили. — Ты просто… не думаешь. Иногда. — Я обидел его. Снейпа. Сильно. — Знаю. — Я хочу извиниться. Но не знаю, как. Лили повернулась к нему. Её зелёные глаза смотрели серьёзно, но без осуждения. — Просто скажи ему это. Не оправдывайся. Не объясняй. Просто скажи: «Я был неправ. Прости». Остальное — его дело. Джеймс кивнул. Они снова замолчали. — Что происходит с замком? — спросила Лили. — Не знаю. Дамблдор говорит, что ищет ответ. Но мне кажется, он сам не понимает. — Мне страшно, Джеймс. Мне кажется, что-то надвигается. Что-то большое и тёмное. Лили смотрела на снег и думала о том, что некоторые вещи нельзя победить. Некоторые вещи можно только пережить. *** 1999, Джинни Уизли и Гарри Поттер Они стояли в пустом коридоре возле гриффиндорской гостиной. За окнами шёл снег. Джинни держала Гарри за руку — впервые за долгое время. — Ты почти не спишь, — сказала она. — Ты тоже. — Я сплю. Просто плохо. Гарри смотрел на неё и думал о том, как она изменилась за последние месяцы. Она стала жёстче. Взрослее. Злее. Он видел это во время тренировок по квиддичу — она уже не просто гоняла мячи, она вколачивала их в кольца с такой яростью, будто хотела убить. — Знаешь, — сказала Джинни, — я иногда думаю: что было бы, если бы мы не вернулись? Если бы сбежали? Куда-нибудь за границу. Во Францию. В Америку. Куда угодно, где нет его. — Волдеморта? — И замка. И плесени. И всего этого. — Она взмахнула рукой, обводя стены. — Мы могли бы быть свободны. — Мы бы не смогли, — сказал Гарри. — Ты же знаешь. Гермиона на учёте. Рон под арестом. Я… — он запнулся. — Я заложник. Мы все заложники. — Вот именно, — сказала Джинни, и её голос стал горьким. — Мы все заложники. И я ненавижу это. Я ненавижу этот замок. Я ненавижу эту плесень. Я ненавижу то, во что мы превращаемся. Гарри хотел что-то сказать, но Джинни уже отпустила его руку и пошла прочь, и он остался в коридоре один, глядя ей вслед и думая о том, что впервые за долгое время не может с ней спорить. *** 1999, Беллатрикс Лестрейндж и Гарри Поттер Они столкнулись в коридоре — Гарри шёл из библиотеки, Беллатрикс возвращалась из подземелий. Оба замерли. Палочка Беллатрикс оказалась в руке быстрее, но Гарри даже не дёрнулся. — Поттер, — прошелестела она, и в её голосе было столько ненависти, что, казалось, воздух вокруг сгустился. — Ходишь тут, дышишь моим воздухом, притворяешься живым. — Я не притворяюсь, — сказал Гарри. — Я живой. — Это временно. — Она шагнула ближе, и Гарри почувствовал исходящий от неё жар, как от печи, в которой плавится что-то тёмное и опасное. — Ты даже не представляешь, Поттер, чего мне стоило не убить тебя в лесу. Я могла бы. Лорд бы меня простил. Может быть, даже похвалил бы, в конце концов. Но он приказал, и я подчинилась, потому что я — его верный слуга. Но когда-нибудь, когда он поймёт, что ты не стоишь его защиты, когда ты перестанешь быть нужным и важным, — она приблизила своё лицо вплотную к его лицу, и её горячее дыхание обожгло Гарри щёку, — я приду за тобой, Поттер. И никто меня не остановит. Даже он. Гарри не отступил, выдержав её взгляд. — Вы уже приходили за мной. Помните? Много раз. Я всё ещё здесь. А вы всё ещё стоите в коридоре и угрожаете. Может, дело не во мне? Беллатрикс побледнела от ярости, но не успела ответить — из-за поворота вышла Макгонагалл, и момент был упущен. — Профессор Лестрейндж, — холодно произнесла Минерва, — вас ждут в преподавательской. Немедленно. — Мы ещё встретимся, Поттер, — прошептала она, отступая в тень. И растворилась в темноте коридора, оставив после себя только запах гнили и ощущение, что где-то в глубине замка кто-то смеётся. Или плачет. Или ждёт. *** 1999, — Рождественский пир Рождество в Хогвартсе прошло тихо. Большой зал украсили — ель, омела, гирлянды из зачарованного снега, — но праздника не чувствовалось. Студентов, оставшихся на каникулы, было мало: несколько дюжин, не больше. Факультетские столы убрали, заменив одним общим — длинным, как на поминках. Все сидели вперемешку: гриффиндорцы рядом со слизеринцами, когтевранцы рядом с хаффлпаффцами. Война и страх сделали то, чего не могли сделать десятилетия школьного соперничества. Волдеморт сидел во главе стола. Он не притронулся к еде. Его взгляд был устремлён в одну точку — туда, где под полом Большого зала, глубоко внизу, билось сердце. Нагини лежала на его плечах, и её голова покоилась на сгибе его шеи — единственное живое существо, которому он позволял такую близость. Гарри сидел в дальнем конце стола. Он смотрел на Волдеморта и думал о том, что этот человек — или существо — спас жизнь ребёнку. Что он отдал приказ, который загнал магглорожденных в резервации. Что он, Гарри, теперь вынужден работать с ним. И что где-то в Лондоне ходит другой Волдеморт — моложе, злее, опаснее. А где-то в подземельях четверо студентов ждут спасения. — С Рождеством, — прошептала Гермиона, поднимая кубок с тыквенным соком. — С Рождеством, — ответил Гарри. — С Рождеством, — ответил Рон. За окнами шёл снег. Где-то глубоко под полом Большого зала что-то пульсировало. Тум Тум ТУМ *** 1999, после рождественского пира Было далеко за полночь, когда дверь в кабинет директора открылась без стука. Волдеморт не спал. Он сидел за столом, склонившись над рунной схемой, и даже не поднял головы. Он знал эти шаги — лёгкие, быстрые, как у хищника, который больше не скрывается. Знал это дыхание — частое, жадное, с хрипотцой. — Беллатрикс. Я не вызывал тебя. — Я знаю, мой Лорд. Её голос звучал ниже обычного. Глубже. Он пробирался под кожу, как тёплая волна, и в нём было что-то, чего Волдеморт не слышал раньше. Что-то, что заставило его наконец поднять глаза. Она стояла в дверях. Мантия была распахнута, под ней — тёмный пеньюар, облегающий тело как вторая кожа. Волосы рассыпались по плечам дикими волнами. Глаза горели — не фанатизмом, не обожанием. Голодом. Тем самым, древним, животным голодом, который не имеет ничего общего с верностью. — С тобой что-то не так, — сказал Волдеморт. Это был не вопрос. — Со мной? — Она сделала шаг вперёд, и её губы изогнулись в улыбке — не безумной, а какой-то новой, чувственной, опасной. — Со мной всё так, мой Лорд. Впервые за много лет — всё так. Ещё шаг. Она двигалась не как слуга, не как Пожиратель. Она двигалась как женщина, которая знает, чего хочет. Она приближалась, не спрашивая разрешения, не опуская глаз. Её бёдра покачивались в такт шагам. Её грудь вздымалась под тонкой шелковой тканью. Воздух вокруг неё, казалось, нагревался, и запах — её запах, мускусный, пряный, с ноткой пота и желания, — заполнял кабинет. — Ты забываешься, — произнёс Волдеморт. Его голос был ледяным, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. Единственный признак напряжения. — Нет, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько голода, что он почти физически ощутил его. — Я помню. Я помню каждое ваше слово. Каждый жест. Каждый взгляд, который вы бросали на меня — или мимо меня. Я помню каждую ночь, когда я лежала без сна и представляла, как вы приходите ко мне. Как вы касаетесь меня. Как вы берёте меня. Она была уже рядом. Её пальцы коснулись края стола, медленно провели по дереву, словно лаская его. Она смотрела на Волдеморта, не отрываясь, и в её зрачках плясало пламя. — Я принадлежу вам, мой Лорд. Каждой клеткой. Каждой каплей крови. Вы создали меня. Вы вылепили меня из грязи и сделали той, кто я есть. Но вы никогда не брали то, что ваше по праву. — Беллатрикс… — Нет! Не перебивайте. Дайте мне сказать. — Она облизала губы. — Я не прошу любви. Я не прошу нежности. Я не прошу, чтобы вы шептали мне на ухо глупые маггловские слова. Я прошу вас взять меня. Как свою вещь. Как оружие. Как женщину, которая хочет вас до дрожи, до боли, до безумия. Я хочу чувствовать вас внутри себя. Я хочу, чтобы вы сжали моё горло и смотрели, как я задыхаюсь от наслаждения. Я хочу, чтобы вы сделали со мной всё, что угодно — всё, что вы никогда не позволяли себе ни с кем. Она рванулась к нему. Её пальцы вцепились в его мантию. Она прижалась к нему всем телом — жарким, напряжённым, дрожащим. Её губы нашли его шею, коснулись кожи, и она застонала — низко, гортанно, почти по-звериному. Она целовала его шею, его скулу, его подбородок, пытаясь добраться до губ, но он уворачивался, и тогда она вцепилась в ворот его мантии, пытаясь разорвать ткань. — Возьми меня. Я твоя. Бери меня сейчас. Здесь. На этом столе. На полу. Где угодно. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня и заставил забыть, кто я есть. Я хочу кричать твоё имя так громко, чтобы весь замок услышал. Я хочу… — Достаточно. Его голос прозвучал как удар хлыста. Беллатрикс замерла. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась под тонкой тканью платья, её бёдра всё ещё были прижаты к его ногам. На мгновение в кабинете повисла тишина — такая плотная, что можно было услышать, как сердце Беллатрикс колотится о рёбра. А потом Волдеморт схватил её за горло. Не сильно — ровно настолько, чтобы удержать её на расстоянии. Она ахнула. Её глаза расширились, но не от страха — от возбуждения. Она смотрела на него с обожанием, смешанным с похотью, и дыхание её стало ещё чаще. — Ты забыла своё место, — произнёс он. — Моё место — рядом с вами, — выдохнула она. — Всегда. Только рядом. — Твоё место там, где я скажу. Ты — мой слуга. Мой инструмент. Моя тень. Но ты никогда не будешь моей женщиной. Ты поняла? Никогда. Она замерла. Её лицо дрогнуло. Что-то сломалось в её глазах — не сразу, а медленно, как трещина на фарфоре. — Я люблю вас, — прошептала она. — Я всегда вас любила. С первой минуты, как увидела. Вы — моя жизнь. Мой воздух. Без вас я ничто. Я сделаю всё. Всё. Хотите, я убью для вас? Хотите, я умру для вас? Хотите, я больше никогда не прикоснусь к вам, если вы этого хотите? Только скажите. Скажите, что я могу остаться. Скажите, что вы меня не прогоните. Скажите хоть слово. Пожалуйста. Она рухнула на колени. Её пальцы всё ещё цеплялись за его мантию, но уже не сжимали — просто держались, как держатся за край обрыва. Она уткнулась лбом в его бедро и зарыдала — беззвучно, вздрагивая всем телом. Волдеморт стоял неподвижно. Он не отталкивал её. Не гладил по голове. Просто стоял и смотрел в темноту за окном, давая ей выплакаться. Это было не милосердие. Он не умел быть милосердным. Это был расчёт — холодный, точный, как всегда. Она была ему нужна. Раненая, сломленная, но преданная до последней капли крови. И он не мог позволить себе потерять её сейчас. Когда рыдания стихли, он заговорил: — Ты нужна мне, Беллатрикс. Она подняла голову. Её лицо было опухшим от слёз, волосы прилипли к вискам, губы дрожали. Но в глазах снова загорелся тот самый огонь. Не страсть. Преданность. — Да, — прошептала она. — Да. Я твоя. Навсегда. — Завтра у тебя уроки. Ты проведёшь их, как всегда. Ты будешь сильной. Ты будешь той, кого я создал. И ты никогда, никогда больше не забудешь своё место. — Да, мой Лорд. Она встала. Покачнулась, но устояла. Поправила мантию. И вышла, не оборачиваясь. Волдеморт остался один. Он опустился в кресло и закрыл глаза. Нагини, свернувшаяся у камина, подняла голову и прошипела: — Она опасна, хозяин. Она хочет тебя. Это может стоить тебе воли. — Я знаю, — ответил он. — Но она нужна мне. И она никогда не предаст. А это больше, чем я могу сказать о ком-либо ещё. И в этом «больше» было больше одиночества, чем он готов был признать. Потому что он нуждался в ней. Не как в женщине — как в единственном человеке, который никогда, никогда не предаст. И он знал, что только что растоптал её. И знал, что она вернётся. Потому что больше ей было некуда идти. И от этого на душе было холодно. Холоднее, чем обычно.