За твоё молчание

      Первое, что ощутил Джей Джона Джеймсон, — глухую, выворачивающую наизнанку боль в правой ноге. Боль пульсировала под гипсом тяжёлыми толчками, расходясь вверх по позвоночнику. Потом пришли звуки: мерное, надоедливое пиканье кардиомонитора где-то слева, шипение кислородной трубки и приглушенный, низкий гул городского отопления в батареях. И запах. Этот вездесущий, химически-стерильный дух хлорки, маскирующий что-то затхлое, болезненное, пропитавшее старые больничные стены. Он медленно разлепил веки. Ресницы словно налили свинцом. В палате царил искусственный полумрак: ночной режим, разбавленный единственным узким лучом света из коридорного окна над дверью да зеленоватым свечением монитора жизнеобеспечения. Свет ложился бледной полосой на пол из линолеума, и в этой полосе, сгорбившись на жёстком пластиковом стуле, сидел Питер Паркер. Джеймсон моргнул, прогоняя остатки наркозного тумана, и уставился на парня. Паркер сидел, низко опустив голову, почти касаясь подбородком груди. Темные взлохмаченные волосы закрывали лицо. Плечи под мятой голубой рубашкой были безвольно опущены, руки лежали на коленях ладонями вверх, как у сломанной куклы. Он спал? Нет. По едва заметному, рваному ритму дыхания, по тому, как пальцы его правой руки время от времени слабо вздрагивали, сжимаясь в кулак и разжимаясь, Джеймсон понял, что Паркер просто… выключен. Выжат до последней капли. И в этот момент знание обрушилось на него снова. Доки. Хруст собственной кости. Свист биты. Человек-Паук, спустившийся из темноты. А потом лицо. Это лицо, глядящее на него сверху с выражением животного ужаса. Лицо Питера Паркера в прорези красно-синей маски. Он смотрел на спящего Паркера, и в его груди разрастался горячий, вязкий ком. Всё это время. Все эти годы. Этот щуплый, вечно голодный юнец, приносивший ему фотографии собственного геройства, стоял перед ним и врал, глядя прямо в глаза. Как он смел? С каким высокомерием, с какой скрытой насмешкой он принимал его чеки? Джеймсон чувствовал, как к горлу подкатывает привычная горячая волна гнева, знакомая, как биение сердца. Гнев был его панцирем. Но сейчас под этим панцирем, в самой глубине, шевелилось что-то другое. Джулия. Её лицо, размытое временем, но все еще острое в своей боли. Её смех, запах её волос, сиренивый. И та ночь. Та ночь, когда её не стало из-за ублюдков с оружием. С тех пор в его спальне был лишь холод. Он вытравил из себя саму мысль о тепле. Но, просыпаясь в пустой квартире, он иногда ловил себя на том, что смотрит на молодого фотографа слишком долго. Слишком пристально. На его шею, когда тот наклонялся над столом. На его пальцы, перебиравшие снимки. И тогда Джеймсон взрывался криком, чтобы заглушить этот стыдный, предательский шепот в собственной голове. Теперь же этот мальчишка оказался тем самым героем, которого он поливал грязью с первых полос. Осознание этого было сродни удару под дых, мучительным и выбивающим весь воздух. Но одновременно с гневом и шоком, глубоко внутри, там, где он похоронил свою способность чувствовать, зародилось нечто. Он, Джей Джона Джеймсон, держал в руках не только сенсацию. Он держал в руках самого Питера Паркера. — Паркер, — прохрипел он. Голос прозвучал надтреснуто, сухо. Питер вздрогнул всем телом, будто от удара током. Его голова резко вскинулась, и в тусклом свете больничной палаты Джеймсон увидел его лицо: бледное, с тёмными кругами под воспаленными глазами, с запекшейся в уголке рта тонкой ниточкой крови. На мгновение в этих карих глазах мелькнула надежда, быстро сменившаяся настороженностью и, наконец, затравленным страхом. Они смотрели друг на друга. Где-то за стеной скрипнула каталка. — Вы… очнулись, — голос Питера был глухим, лишенным эмоций. Он выпрямился на стуле, и Джеймсон заметил, как парень машинально потер левое запястье, верный признак крайнего нервного истощения. — Не надо озвучивать очевидное, — отрезал Джеймсон, но его обычный рык больше походил на слабое ворчание. Он поморщился от боли в ноге, поправляя под собой подушку, и его пальцы, скрюченные артритом, царапнули по грубому накрахмаленному белью. — Лучше скажи мне… прямо сейчас… Это правда? Питер молчал. Он смотрел на свои руки, на то, как лунный свет из окна вычерчивает линии на его ладонях. Потом он глубоко вздохнул, и этот вздох был похож на звук сдувающегося воздушного шарика. Он поднял взгляд и встретился с пронзительными, сверлящими глазами Джеймсона. — Да, — сказал он просто. — Это правда. Услышать это от него самого оказалось оглушительно. Джеймсон прикрыл глаза, чувствуя, как кровь стучит в висках. Гепард, притворявшийся котёнком. Бог в обличье мальчишки на побегушках. Гнев снова попытался взять верх, но Джеймсон подавил его усилием воли. Нет. Гнев — это роскошь для дураков. Сейчас ему нужен холодный расчёт. — Значит, так, — прошептал он, и его голос упал до почти заговорщицкого шёпота. Он протянул руку и схватил Питера за манжету рубашки, притягивая его чуть ближе. Парень дернулся, но не отстранился. Джеймсон почувствовал запах его кожи: дешёвый стиральный порошок, смешанный с остаточным запахом пота и уличной пыли. Тот самый запах, который он ощущал каждый день в своем кабинете. — Я никому не расскажу. Клянусь тебе. Твоя тайна умрёт в этой палате. Питер замер. Его глаза расширились, в зрачках отразился зелёный огонёк монитора. — Но… с одним условием, — закончил Джеймсон, и его большой палец медленно, почти неосознанно, погладил тонкую ткань манжеты, ощущая под ней теплое запястье. — Условием? — эхом повторил Паркер, и его голос дрогнул. Он пытался казаться спокойным, но Джеймсон видел его насквозь. Видел, как заходил кадык на его шее, как напряглись мышцы челюсти. — Каким? Денег у меня нет. Вы же знаете, я работаю на вас. Джеймсон криво усмехнулся. Улыбка вышла скорее горькой, потрескавшейся по краям. — Деньги? Мне не нужны твои деньги, Паркер. Он отпустил его руку и жестом указал на графин с водой на прикроватной тумбочке. Питер, всё ещё двигаясь как в тумане, налил стакан и, поддерживая голову Джеймсона, помог ему напиться. Ладонь Паркера, коснувшаяся его затылка, была прохладной, но рука ощутимо дрожала. Джеймсон пил медленно, чувствуя, как холодная вода смывает сухость в горле, и, не сводя глаз с лица Питера поверх края стакана, обдумывал следующие слова. Пора было раскрывать карты. — Слушай меня внимательно, — начал он, когда стакан опустел. Его рука, чуть подрагивая, легла поверх одеяла, и палец принялся чертить на ткани невидимые круги. — я вдовец уже двенадцать лет. Мою жену, Джулию, убили бандиты. Выстрел в упор из-за моего чертова журналистского расследования. С тех пор, — он тяжело сглотнул, и в тишине палаты этот звук был слышен отчетливо, — с тех пор я не прикасался ни к кому. Не хотел. Не мог. Думал, что внутри у меня всё сгорело. Думал, что единственное, что у меня осталось, — это газета и моя священная война против таких, как… как ты. Питер слушал, не шевелясь, замерев на краю стула. Его брови были сведены к переносице, на лице читалась смесь сострадания и нарастающей тревоги. — Но я был слепцом, — продолжил Джеймсон, и его голос внезапно сел до хрипа. — Потому что каждый день в мой кабинет заходил ты. Вечно опаздывающий, вечно с синяками, вечно пахнущий потом и этим своим дурацким порошком. Ты бесил меня до чёртиков. Я орал на тебя, унижал, платил копейки, — он понизил голос — но на самом деле я просто хотел… тебя. Тебя, Паркер. С той самой первой твоей фотографии. Питер резко вдохнул, отшатываясь назад, и стул под ним противно скрипнул по линолеуму. Его лицо, и без того бледное, стало белым как простыня, на которой лежал Джеймсон. Казалось, он перестал дышать. — Что?.. — выдохнул он, нервно облизывая пересохшие губы. — Вы бредите. Это наркоз. Я сейчас позову медсестру… — Сядь! — рявкнул Джеймсон, и приказной тон сработал безотказно, пригвоздив Питера к месту. Редактор приподнялся на локтях, игнорируя прострел боли в ноге, и заглянул Питеру прямо в душу. — Мой рассудок ясен, как никогда. Ты — Человек-Паук. Ты провёл меня, как мальчишку, и это дает мне право на компенсацию. — Какую еще компенсацию? — голос Питера сорвался. Он вцепился пальцами в колени. — Ты, — сказал Джеймсон. — Ты проведёшь со мной эту ночь. Здесь. Сейчас. Будешь делать то, что я скажу. И взамен — ни одна живая душа не узнает, что Питер Паркер и есть тот самый «ряженый клоун в трико». Последовала тишина. Даже монитор, казалось, сбился со своего ритма. Питер смотрел на Джеймсона, и в его глазах читались шок, омерзение и панический страх. Питер думал. Его мысли метались в черепной коробке, как загнанная в клетку птица. Мэй. Имя тети обожгло его сознание. Мэй, сидящая на диване с вязанием, в их маленьком, пропитом запахом корицы и пыли домике в Квинсе. Если это выплывет наружу, если один из заклятых врагов Человека-Паука узнает его настоящее имя… Мэй умрет. Её сердце не выдержит самого страха, не говоря уже о реальной опасности. Ради нее он готов на всё. Даже на это. Потом перед мысленным взором всплыло лицо Мэри Джейн. Её рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. Её зеленые глаза, полные нежности и тревоги за него. «Питер, будь осторожен», — прозвучал её голос в его памяти. Что бы она сказала, узнав это? Чувство вины, липкое и тошнотворное, растеклось по его внутренностям. Но выбора не было. Выбор был сделан за него много лет назад, когда паук укусил его за руку в лаборатории. Джеймсон наблюдал за этой внутренней борьбой. Он видел, как гаснет блеск в глазах парня, как плечи опускаются. И он знал ответ до того, как Паркер его произнес. Питер медленно поднял взгляд. Его зубы были стиснуты так сильно, что на скулах вздулись желваки. — Хорошо, — сказал он, и его голос был лишен всяких интонаций, мертвый, как белый шум. — Я согласен. Джеймсон выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание. Внутри у него что-то перевернулось, проснулось после долгой спячки. Он откинулся на подушки и жестом подозвал парня. — Тогда иди сюда. Ближе, — прошептал он севшим голосом. — Никогда бы не подумал, что мой лучший фотограф окажется самой большой сенсацией в моей жизни. Питер встал. Его движения были скованы, как у марионетки, которую дергают за невидимые нити. Он шагнул к койке, и свет от монитора упал на его лицо, сделав его пугающе отрешенным. Джеймсон протянул руку и схватил его за ворот рубашки. Ткань была мягкой, выстиранной сотню раз, почти ветхой. Он рванул ее на себя, и пуговицы с тихим стуком посыпались на линолеум. Питер вздрогнул, но не издал ни звука. Джеймсон прижал его к своей груди, чувствуя, как бешено колотится сердце парня, такое же быстрое и сильное, как у загнанного зверя. Запах ему ударил в голову крепче всякого виски. Он вдохнул его полной грудью, зарывшись лицом в ямку между шеей и плечом, и его ладонь легла на обнажённую спину Питера, туда, где под пальцами прощупывались бугры старых шрамов. — Тихо, — прошептал Джеймсон, хотя Паркер и так молчал, словно воды в рот набрал. Он поднял голову и, глядя в пустые, остекленевшие глаза напротив, коснулся пальцами линии челюсти Питера. — Я долго ждал этого, Паркер. Очень долго. Ты и представить себе не можешь. Питер смотрел сквозь него. Его губы сжались в тонкую полоску, а в глубине зрачков застыла абсолютная, всепоглощающая пустота. Он представлял себе это тысячу раз. В своих кошмарах. Шаги раздались в самый последний момент, тот самый миг, когда пальцы Джеймсона, скользнув по обнажённой спине Питера, сжались на его затылке, притягивая ближе к пересохшим, обветренным губам редактора. Питер услышал их за долю секунды до того, как это мог бы уловить обычный человек: мерный, чуть шаркающий звук резиновых подошв по больничному линолеуму, приближающийся из глубины коридора. Ночной обход. Медсестра. Паучье чутье взвыло сиреной от омерзения и паники, скрутивших его внутренности в тугой, болезненный узел. Он отскочил, как ошпаренный кипятком. Движение было настолько резким и неестественно быстрым, что Джеймсон, не ожидавший такого, потерял равновесие и грузно рухнул обратно на подушки, его хватка разжалась. Стул, на котором сидел Питер, с грохотом опрокинулся на пол, и звук этот эхом пронесся по маленькой палате, смешиваясь с участившимся пиканьем кардиомонитора. Сердце Джеймсона забилось чаще, прибор выдавал его возбуждение с головой. Питер попятился к двери, судорожно запахивая на груди разорванную рубашку. Пальцы его дрожали так сильно, что он едва мог ухватить края ткани. В ушах стоял звон. Губы Джеймсона растянулись в хищной, кривой усмешке, но глаза его горели холодным бешенством, он понял, что добыча ускользает. — ПАРКЕР! — его голос, сорванный до хриплого рыка, ударил Питера в спину, когда тот уже схватился за холодную металлическую ручку двери. — Не смей! Ты никуда не денешься, слышишь?! Я тебя из-под земли достану! Но Питер уже выскользнул в коридор, едва не столкнувшись с пожилой медсестрой, чьи голубые глаза удивленно расширились за стеклами очков в толстой роговой оправе. — Простите, — выдохнул он, уворачиваясь от неё в последний миг, и почти бегом бросился к пожарной лестнице в конце коридора. — Молодой человек! — донеслось ему вслед возмущенное ворчание медсестры. — Здесь вам не стадион! Посетители должны покинуть палаты до восьми! Он не слушал. Он врезался плечом в тяжёлую дверь пожарного выхода, и та распахнулась с протяжным металлическим скрипом, пропуская его в холодный, сырой полумрак бетонной лестничной клетки. Запах сырой штукатурки, ржавых труб и застарелого табачного дыма, осевшего на стенах за десятилетия, ударил ему в нос, вытесняя стерильную вонь больницы. Лампы дневного света здесь мерцали, одна из них вовсе не горела, погружая пролеты в рваные тени. Питер бежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как холодный бетон обжигает его босые ступни, он даже не заметил, когда потерял туфли. Пот застилал глаза, размывая и без того тусклый свет. С каждым шагом в голове билась одна и та же мысль, как заезженная пластинка: Он знает. Он знает. Он, блять, знает. Питер вылетел на улицу через служебный выход где-то сбоку от главного входа, вдохнув полной грудью холодный ночной воздух. Дождь всё ещё моросил, мелкий и противный, оседая на волосах и обнаженной коже липкой пленкой. Запах мокрого асфальта и выхлопных газов казался райским благовонием после того, что осталось там, наверху. Питер прислонился спиной к холодной кирпичной стене, ощущая лопатками каждую шершавую выбоину, и его стошнило прямо в сточную канаву. Желудок скрутило тугим, болезненным спазмом. Он стоял так, согнувшись, упираясь дрожащими руками в колени, пока рвотные позывы не сменились сухим, надсадным кашлем. Дождь стучал по его спине, и этот ритмичный звук постепенно возвращал его к реальности. Что я наделал? Он согласился. Он почти позволил этому случиться. И самое страшное — в ту долю секунды, когда Джеймсон схватил его за рубашку, какая-то часть его была готова. Из абсолютного, всепоглощающего отчаяния. Он выпрямился, вытирая тыльной стороной ладони рот. Рубашка на груди была разорвана, и ветер с Гудзона забирался под нее, пронизывая до костей. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Ему нужно было домой. К Мэй. В тепло, к запаху корицы и старого дерева. Но он не мог поехать домой в таком виде, не сейчас. Ему нужно было время подумать, переварить случившееся. Ему нужна была Мэри Джейн. Мэри Джейн. При одной мысли о ней в груди снова заныло. Как он посмотрит ей в глаза? Как сможет прикоснуться к ней, зная, что сам, добровольно, предложил себя этому чудовищу в обмен на молчание? Даже если ничего не случилось, само согласие уже было предательством. Он не помнил, как добрался до своей квартиры в Квинсе. Он не помнил, как перелез через пожарную лестницу и ввалился в окно своей спальни, сбив костяшки пальцев о ржавую раму. Боль была отрезвляющей, возвращающей в тело. Он даже не включил свет. Он просто рухнул на кровать прямо в мокрой одежде, свернулся калачиком, прижимая колени к груди, и уставился в темноту широко раскрытыми, невидящими глазами. Сон не шел. Каждый раз, когда он закрывал веки, он видел лицо Джеймсона, его горящий взгляд, его усмешку, чувствовал его пальцы на своей коже. И в ушах снова и снова звучал хриплый, полный ярости крик: «ПАРКЕР!» Питер знал, что это было лишь началом персонального ада. Джеймсон не простит ему этого бегства. И когда он снова переступит порог «Дейли Бьюгл», его будет ждать человек, который держит в кулаке его жизнь и возможно душу.