Цветы, которые утонули

Дома должно было стать легче. Цзян Чэнь почти убедил себя в этом ещё по дороге из Гусу: стоит только увидеть воду Пристани Лотоса, услышать шум учеников на тренировочной площадке, почувствовать запах лотосовых стеблей, влажного дерева и кухни шицзе — и всё, что случилось в Облачных Глубинах, останется там. Среди белых стен, холодных правил, сосен и чужих свечей. Глупая болезнь. Глупые лепестки. Глупый взгляд Лань Ванцзи на Вэй Усяня. В Юньмэне всё это должно было рассыпаться, как туман над водой после полудня. Сначала почти получилось. Пристань Лотоса встретила их криками с причалов, плеском вёсел, запахом рыбы, трав, речной грязи и горячего супа. Солнце лежало на воде широкими золотыми полосами. Ученики бегали по деревянным настилам, кто-то спорил у лодок, кто-то сушил промокшие рукава после тренировки, младшие смеялись слишком громко, и никто не оглядывался с ужасом на ближайшую каменную плиту с правилами, потому что никаких плит здесь не было. Здесь можно было дышать. Цзян Чэнь стоял у края пристани и первое время действительно дышал почти свободно. Вэй Усянь спрыгнул с лодки раньше всех, размахивая руками и сразу же рассказывая кому-то из младших, как в Гусу его пытались убить правилами, кашей и отсутствием вина. Ученики смеялись. Кто-то спросил, правда ли, что Второй молодой господин Лань может заморозить взглядом. Вэй Усянь тут же изобразил лицо Лань Ванцзи — отвратительно неточно и слишком весело. Цзян Чэнь проходил мимо. — Ещё раз сделаешь такое лицо — оно у тебя таким и останется. — А-Чэн, ты просто завидуешь. У меня талант. — К позору? — К искусству. Цзян Чэнь фыркнул и пошёл дальше. Он не оглянулся. Почти. В тот вечер шицзе приготовила им суп. Цзян Яньли сидела рядом, слушала рассказы Вэй Усяня, иногда смеялась мягко, иногда прикрывала улыбку рукавом, иногда смотрела на Цзян Чэня так, будто видела все его недоговорённые слова ещё до того, как он успевал проглотить их. — А-Чэн, — сказала она, когда Вэй Усянь убежал проверять, не спрятали ли старшие ученики от него вино, — ты устал? — Нет. — Ты стал тише. — После Гусу любой станет тише. Там тишиной можно подавиться. Яньли улыбнулась. — И всё же. Цзян Чэнь опустил взгляд в чашу. Суп пахнул лотосовым корнем, тёплой курицей, домом. Не белыми цветами. Не холодной водой. Не бумагой и воском. Домом. — Всё нормально, шицзе. Она не стала спорить. Просто положила ему в чашу ещё один кусочек корня лотоса. — Тогда ешь. Ты похудел. Он хотел сказать, что не похудел. Что она преувеличивает. Что Вэй Усянь похудел больше, потому что в Гусу кормили так, будто еда тоже должна была воспитывать характер. Но горло вдруг сжало. Совсем немного. Цзян Чэнь отвернулся и кашлянул в сторону. — Осторожно, горячее, — сказала Яньли. — Я знаю. Она посмотрела внимательнее. Он взял чашу обеими руками и сделал вид, что занят супом. Лепестков не было. И это тоже почти убедило его, что всё осталось в Гусу. Почти. *** Болезнь не исчезла. Она просто научилась ждать. В Юньмэне приступы случались реже. Не каждый день. Не после каждого воспоминания. Иногда Цзян Чэню удавалось неделями не думать о Лань Ванцзи дольше нескольких мгновений подряд. Было много дел: тренировки, младшие ученики, разговоры с отцом, наставления матери, вечные выходки Вэй Усяня, забота шицзе, дела ордена, ночные охоты, доклады, лодки, оружие, счета, пристань, вода, дом. Жизнь была достаточно шумной, чтобы забить собой чужое имя. Но иногда что-то всё равно пробивалось. Белый рукав ученика Гусу, мелькнувший на совете. Строгий голос в чужом исполнении. Слово «правила», сказанное Вэй Усянем с насмешливым растяжением. Свеча, которую шицзе переставила на столе чуть дальше от бумаги. Или Вэй Усянь, который однажды вечером, развалившись у окна, вдруг сказал: — Интересно, чем сейчас занят Лань Чжань? Цзян Чэнь тогда уронил кисть. Не сильно. Не заметно для всех. Только капля туши расплылась по краю отчёта. Вэй Усянь повернул голову. — Что? — Ничего. — Ты опять испортил лист? — Из-за тебя. — Я просто спросил. — Вот именно. Вэй Усянь улыбнулся, но потом, кажется, заметил что-то в его лице и не стал продолжать. Цзян Чэнь ушёл раньше, чем кашель успел подняться к горлу. В ту ночь он выплюнул в воду за дальним павильоном три белых лепестка. Они долго плавали рядом с лотосовыми листьями. Слишком белые. Слишком чужие. Цзян Чэнь смотрел на них и думал, что если Пристань Лотоса не смогла вытравить из него Гусу, значит, дело хуже, чем он хотел признать. Потом он ударил ладонью по воде. Лепестки разошлись. Утонули. Он вернулся в комнату и наутро тренировался так, что двое младших учеников едва не расплакались от усталости. — Ты сегодня особенно злой, — заметил Вэй Усянь, уворачиваясь от удара. — А ты сегодня особенно много говоришь. — То есть как обычно. — Хуже. — Это уже достижение. Цзян Чэнь ударил сильнее. Вэй Усянь ушёл в сторону, рассмеялся, потом внезапно сделал выпад — быстрый, красивый, слишком легкомысленный. Цзян Чэнь отбил, развернулся, ударил рукоятью ему по плечу. — Ай! — На настоящей охоте тебе бы оторвало руку. — На настоящей охоте я был бы осторожнее. — Нет. Вэй Усянь потёр плечо. — Ты меня совсем не ценишь. Цзян Чэнь уже хотел сказать что-нибудь привычно злое, но увидел, что на запястье Вэй Усяня всё ещё остался слабый след от той твари из Гусу. Почти исчезнувший, но заметный, если знать, куда смотреть. Цзян Чэнь знал. Конечно, знал. Он резко отвернулся. — Ещё раз. — Ты меня убьёшь. — Попытаюсь. Вэй Усянь вздохнул, поднял меч и снова встал в стойку. Цзян Чэнь смотрел на него и думал: вот так правильно. Вот это понятно. Вэй Усянь рядом, живой, раздражающий, невозможный. Его нужно ругать, прикрывать, тащить обратно, злиться на него, кормить, если шицзе не видит, проверять, не забыл ли он перевязать руку, и угрожать утопить, если снова полезет туда, куда не надо. Это была привычная боль. Домашняя. Она не росла цветами. *** Потом пришли Вэни. Сначала — слухами. Слишком много патрулей на дорогах. Слишком наглые посланники. Слишком жёсткие требования. Разговоры старших становились короче, тише, злее. Отец всё чаще уходил на совещания. Мать ходила по пристани с таким лицом, будто давно ждала удара и теперь почти радовалась, что наконец можно не притворяться. Цзян Чэнь видел всё. Вэй Усянь тоже видел, хотя делал вид, что нет. — Думаешь, будет плохо? — спросил он однажды ночью. Они сидели у воды после тренировки. Не рядом, но достаточно близко. Над озером стояла душная темнота, лягушки перекликались в камышах, где-то в дальнем дворе ученики смеялись тише обычного. Цзян Чэнь бросил камешек в воду. — Уже плохо. Вэй Усянь помолчал. — Но мы справимся. Цзян Чэнь посмотрел на него. — Ты говоришь так, будто это зависит от твоего желания. — Иногда зависит. — Не всегда. — Но иногда. В этом был весь Вэй Усянь: стоять на краю будущей беды и всё равно оставлять в голосе место для дерзости. Как будто мир можно перехитрить, если достаточно широко улыбнуться. Цзян Чэнь хотел сказать ему, что мир так не работает. Но не сказал. Вместо этого спросил: — Запястье больше не болит? Вэй Усянь удивился. Потом улыбнулся мягче. — Нет. Лекарство Лань Чжаня было хорошим. Цзян Чэнь тут же пожалел, что спросил. Глупо. Сам виноват. Конечно, Вэй Усянь ответит именно так. Конечно, вспомнит Лань Ванцзи. Конечно, произнесёт его имя легко, почти с теплом, как что-то своё. Горло сжалось. Цзян Чэнь резко поднялся. — Пора спать. — А-Чэн? — Что? Вэй Усянь смотрел на него снизу вверх. В темноте его лицо было почти непривычно серьёзным. — Ты в последнее время часто уходишь, когда я говорю что-то не то. Цзян Чэнь замер. — Может, говори меньше. — Может, ты скажешь, что именно не то? Вот он. Вопрос. Прямой, почти честный. Не Лань Ванцзи. Не библиотека. Не чужая холодная вежливость. Вэй Усянь, которого Цзян Чэнь знал всю жизнь, который мог довести до ярости одним движением брови и всё равно оставался человеком, перед которым иногда было проще всего сорваться. Скажи. Скажи ему хотя бы часть. Что ты заболел. Что кашляешь цветами. Что это началось в Гусу. Что дело не в нём, но без него тоже не обходится. Что Лань Ванцзи смотрел на него так, будто весь мир можно было удержать за край рукава, и Цзян Чэнь с тех пор не может нормально дышать. Цзян Чэнь отвернулся первым. — Если бы ты говорил только «что-то не то», было бы проще. Вэй Усянь выдохнул. — Значит, не скажешь. — Нет. — Почему? Цзян Чэнь посмотрел на воду. В тёмной глади отражались огни Пристани Лотоса. Жёлтые, живые, дрожащие. Не белые. — Потому что ты всё равно начнёшь исправлять то, чего не понимаешь. Вэй Усянь долго молчал. Потом сказал: — Может, я бы понял. Цзян Чэнь почти рассмеялся. Не зло. Устало. — Нет, Вэй Усянь. В этом ты как раз ни черта не поймёшь. Он ушёл до того, как Вэй Усянь успел ответить. И всю ночь кашлял без лепестков. Только кровью. Почему-то это пугало сильнее. *** День, когда Пристань Лотоса начала гореть, был слишком ярким. Позже Цзян Чэнь вспоминал именно это: не крики, не кровь, не запах дыма, а солнце. Беспощадное, летнее, ясное. Оно лежало на воде так же, как всегда, золотило края лотосовых листьев, освещало мокрые доски причалов, высвечивало лица учеников. Будто ничего не должно было случиться. Будто мир не обязан предупреждать перед тем, как отнять дом. Сначала были голоса у главных ворот. Потом резкий звук чужих шагов. Потом Ван Линцзяо. Она вошла в Пристань Лотоса так, будто уже владела ею. Слишком яркая, слишком довольная, с оскорбительной улыбкой и людьми Вэнь за спиной. Её взгляд скользил по залу, по ученикам, по фиолетовым одеждам, по лицам — оценивающе, брезгливо, почти лениво. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри поднимается холодная злость. Не горячая, как обычно. Холодная. Опасная. Мать стояла прямо. Госпожа Юй умела делать даже молчание ударом. В её лице не было страха. Только презрение, такое острое, что им можно было рассечь воздух. — Пристань Лотоса не место, куда входят без уважения, — сказала она. Ван Линцзяо улыбнулась. — Тогда вам стоило научить своих учеников уважению раньше. Цзян Чэнь увидел, как Вэй Усянь напрягся. Этого хватило. Он шагнул ближе и тихо сказал: — Не лезь. Вэй Усянь даже не посмотрел на него. — Я ещё ничего не сделал. — Вот и продолжай. Но Вэй Усянь уже смотрел на Ван Линцзяо тем самым взглядом, от которого у Цзян Чэня всегда начинало болеть между лопаток: слишком прямым, слишком дерзким, слишком готовым ответить за всех. Он был невозможен. И Цзян Чэнь знал, что если сейчас всё сорвётся, Вэй Усянь окажется в самом центре. Как всегда. Дальше всё действительно сорвалось. Слова стали острее. Приказы — наглее. Ван Линцзяо говорила о наказании, о подчинении, о том, что Юньмэн Цзян должен знать своё место. Госпожа Юй отвечала так, что несколько людей Вэнь изменились в лице. Отец отсутствовал — и это было отдельной, тяжёлой пустотой в зале. Потом прозвучало имя Вэй Усяня. Потом — требование. Цзян Чэнь не сразу понял смысл. Или понял, но отказался. Наказать. Отдать. Поставить на колени. Показать покорность. Мать повернулась. Её взгляд прошёл по Вэй Усяню, потом по Цзян Чэню. В нём не было мягкости. Только решение. Цзян Чэнь почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Мать, — сказал он. Госпожа Юй не посмотрела на него. — Молчать. Вэй Усянь шагнул вперёд. — Госпожа Юй, я… — Я сказала — молчать! Её голос ударил по залу. И на мгновение всё стало как в детстве: мать, её гнев, Вэй Усянь, который снова оказался причиной, отец, которого нет рядом, шицзе где-то далеко, и Цзян Чэнь между всем этим, слишком злой, слишком бесполезный, слишком сын, чтобы остановить. Затем появилась Цзыдянь. Фиолетовая вспышка рассекла воздух. Вэй Усянь стиснул зубы. Цзян Чэнь рванулся вперёд, но кто-то удержал его. Или он сам остановился — позже он уже не помнил. Помнил только звук. Не крик даже. Вэй Усянь почти не кричал. Он умел терпеть так, что от этого становилось хуже. — Хватит, — сказал Цзян Чэнь. Тихо. Никто не услышал. — Хватит! На этот раз мать повернула голову. Её взгляд был страшнее любого удара. — Ты наследник Юньмэн Цзян, — сказала она. — Веди себя соответственно. Цзян Чэнь замер. Вэй Усянь, стоя на коленях, поднял на него глаза и едва заметно мотнул головой. Не лезь. Даже сейчас. Даже сейчас он пытался сказать Цзян Чэню не лезть. Глупый. Невозможный. Любимый всеми бедами мира. Цзян Чэнь сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. А потом пришёл настоящий удар. Не Цзыдянь. Не приказ. Не оскорбление. Вэни достали сигнальные огни. И Пристань Лотоса перестала быть домом. *** Огонь двигался быстрее, чем люди. Это было первое, что понял Цзян Чэнь. Дерево, пропитанное годами воды, всё равно горело. Шторы вспыхивали. Сухие связки трав на кухне занялись мгновенно. Тренировочные стойки падали, охваченные пламенем. Дым стелился по двору, забивался в горло, в глаза, под одежду. Крики учеников смешались со звоном мечей и треском балок. Пристань Лотоса была шумной всегда. Но никогда так. Цзян Чэнь выхватил меч. Первый человек Вэнь упал почти сразу. Второй успел ударить сбоку — Цзян Чэнь отбил, развернулся, ударил в горло. Не думать. Не смотреть слишком далеко. Не искать глазами сразу всех. Рядом — враг. Перед ним — ученик. Слева — огонь. Справа — Вэй Усянь. Вэй Усянь, несмотря на свежие следы Цзыдяня, уже поднялся. Конечно, поднялся. Конечно, схватил меч. Конечно, бросился туда, где младшие ученики не успевали отступить. Цзян Чэнь хотел закричать на него. Не успел. Слишком много людей. Слишком много крови. Госпожа Юй сражалась так, будто сама была грозой. Цзыдянь хлестала по двору, фиолетовый свет вспыхивал в дыму, люди Вэнь падали один за другим. Но их было слишком много. Невозможно много. Цзян Чэнь увидел отца только позже. Цзян Фэнмянь вернулся в огонь. На одно мгновение Цзян Чэнь снова стал ребёнком. Не наследником. Не учеником. Не тем, кто должен держать меч и считать потери. Просто сыном, который увидел отца там, где мир уже начал рушиться. — Отец! — крикнул он. Но крик потерялся. Дальше всё стало рваным. Голоса. Приказы. Мать, которая оттолкнула его так сильно, что он едва удержался на ногах. Отец, чьё лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, стоящего посреди гибнущего дома. Вэй Усянь рядом, в крови и саже, с безумными глазами. — Уведите их, — сказал отец. — Нет, — сказал Цзян Чэнь. Не громко. Просто слово. Глупое, детское, бесполезное. Госпожа Юй схватила его за руку. Её пальцы были жёсткими. — Живи. Цзян Чэнь не сразу понял. Она смотрела на него так, как редко смотрела при жизни: прямо, страшно, почти невыносимо. В этом взгляде было всё, чего она никогда не говорила мягко. Гордость. Гнев. Требование. Страх. Любовь, похожая на приказ. — Мать… — Живи, — повторила она. Потом Цзыдянь обвилась вокруг его запястья. Фиолетовый свет ударил по коже. Цзян Чэнь рванулся назад. — Нет! Но Цзыдянь уже связала его и Вэй Усяня вместе, выталкивая, таща, заставляя отступить. Вэй Усянь тоже сопротивлялся — конечно, сопротивлялся. Они оба кричали. Оба пытались вырваться. Оба были слишком слабы против воли госпожи Юй. Последнее, что Цзян Чэнь увидел, прежде чем дым и пламя закрыли двор, — мать рядом с отцом. Они стояли, не касаясь друг друга. Но вместе. А потом Пристань Лотоса проглотила их. *** Бежать оказалось невыносимо. Не физически. Физически Цзян Чэнь мог бежать долго. Он тренировался с детства, знал, как распределять дыхание, как не тратить силы на лишние движения, как держать тело даже после раны. Но невозможно было бежать от собственного дома. Каждый шаг казался предательством. Цзыдянь тянула их прочь, пока приказ матери не ослаб достаточно, чтобы они смогли двигаться сами. Вэй Усянь сразу попытался повернуть назад. Цзян Чэнь схватил его за одежду. — Куда?! — Там они! — Они приказали нам уйти! — И что?! Цзян Чэнь ударил его. Не сильно. Недостаточно сильно, чтобы причинить серьёзную боль. Но резко, отчаянно, почти не думая. Вэй Усянь замер. — Думаешь, я не хочу вернуться? — прошипел Цзян Чэнь. — Думаешь, ты один такой благородный? Вэй Усянь смотрел на него. В глазах у него было столько боли, что Цзян Чэнь едва не отвернулся. — Тогда пойдём вместе, — сказал Вэй Усянь. — И умрём вместе? Очень полезно. Шицзе потом поблагодарит. Имя Яньли ударило по ним обоим. Вэй Усянь сжал зубы. — Мы должны забрать её. — Заберём. — А потом… — Потом будем думать. — Цзян Чэн… — Я сказал, потом! Вэй Усянь замолчал. Они шли дальше. Сначала быстро. Потом почти бегом. Потом снова шли, когда ноги начинали вязнуть в усталости. Дым от Пристани Лотоса ещё долго был виден за спиной. Чёрный столб поднимался к небу, как знак, который невозможно стереть. Цзян Чэнь не оглядывался. Если бы оглянулся, то, возможно, не смог бы идти. В какой-то момент Вэй Усянь пошатнулся. Цзян Чэнь поймал его за локоть. — Что? — Ничего. — Не ври. — Цзыдянь задела сильнее, чем я думал. Цзян Чэнь посмотрел на него. На шее Вэй Усяня был след. На рукаве — кровь. На лице — сажа. Он выглядел невыносимо живым посреди всего, что они потеряли. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри поднимается старая, привычная злость. На него. За то, что жив. За то, что ранен. За то, что мать била его. За то, что всё это началось с его имени в чужом приказе. За то, что он всё равно был Вэй Усянем, которого нельзя было бросить. И на себя — сильнее всего. Потому что среди дыма, смерти и бегства где-то глубоко, мерзко, неподходяще шевельнулась мысль: Лань Ванцзи бы тоже бросился за ним. Цзян Чэнь остановился. Ему стало физически плохо. Не от дыма. Не от бега. Не от ран. От этой мысли. Сейчас? Сейчас, когда дом горит? Когда родители, возможно, уже мертвы? Когда шицзе неизвестно где? Когда Вэй Усянь едва стоит? Сейчас его тело решило вспомнить Лань Ванцзи? Цзян Чэнь резко отпустил Вэй Усяня и отвернулся. — Иди. — А-Чэн? — Иди, я сказал. Они сделали ещё несколько шагов. Потом кашель ударил так внезапно, что Цзян Чэнь не успел сдержаться. Он согнулся, зажав рот рукой. Сначала вышел дым. Потом кровь. Потом — белое. Он увидел это сквозь слёзы от кашля: лепесток на ладони, мокрый, прилипший к коже. Один. Потом второй, застрявший на краю рукава. Белый. На фоне сажи. На фоне крови. На фоне огня, который всё ещё горел за спиной. Цзян Чэнь уставился на него. И вдруг почувствовал такую ярость, что едва не закричал. Как он смеет. Как этот цветок смеет быть здесь. В его руке, пока горит Пристань Лотоса. Пока мать и отец остались там. Пока Вэй Усянь стоит за его спиной и дышит через боль. Пока у них нет времени даже понять, живы ли они. Как какая-то жалкая болезнь смеет напоминать ему о Лань Ванцзи сейчас. — Цзян Чэн? Вэй Усянь подошёл ближе. Цзян Чэнь сжал кулак так резко, что лепесток смялся в крови. — Отойди. — Ты кашляешь кровью. — Дым. — Это не только дым. — Я сказал, отойди! Вэй Усянь замер. Цзян Чэнь не смотрел на него. Он не мог. Если Вэй Усянь увидит лепесток, он спросит. Если спросит — Цзян Чэнь либо соврёт, либо скажет правду. Если скажет правду, Вэй Усянь станет виноватым без вины. А если соврёт — Вэй Усянь всё равно поймёт, что ему не доверяют. Ничего из этого нельзя. Не сейчас. Не когда всё уже разрушено. Цзян Чэнь вытер ладонь о землю, стирая кровь, сажу, смятый лепесток. Потом поднялся. — Пойдём. Вэй Усянь смотрел на него. — Ты должен сказать мне, если… — Я должен найти шицзе. Слова ударили точно. Вэй Усянь закрыл рот. Цзян Чэнь пошёл первым. В груди болело. Горло горело. Под ногами хрустели сухие ветки. Небо над дальними деревьями всё ещё было красным от пожара. Где-то позади умирал дом, а впереди было только бегство, неизвестность и необходимость выжить. Цзян Чэнь шёл и думал, что есть боли, которым положено быть большими. Потеря дома. Потеря родителей. Страх за сестру. Ответственность за орден, которого, возможно, больше нет. И рядом с ними его болезнь казалась мелкой, стыдной, почти отвратительной. Как если бы в горящий зал кто-то принёс белый цветок и поставил его в вазу. Но тело не знало стыда. Тело помнило то, что Цзян Чэнь запретил себе помнить. Лань Ванцзи у воды. Рука на рукаве Вэй Усяня. Голос: И всё же кто-то должен. Цзян Чэнь сжал зубы и пошёл быстрее. Вэй Усянь догнал его через несколько шагов. Не спросил больше ничего. Просто пошёл рядом. И это было почти милосердием. *** Ночью они остановились в заброшенном сарае у дороги. Нельзя было разводить огонь. Нельзя было говорить громко. Нельзя было спать глубоко. Нельзя было думать о том, что осталось позади. Вэй Усянь сидел у стены, обняв колени. Следы от Цзыдяня под одеждой наверняка болели, но он молчал. Иногда только сжимал пальцы на рукаве, будто удерживал себя на месте. Цзян Чэнь сидел напротив. Между ними было темно. И слишком много несказанного. — Завтра пойдём к шицзе, — сказал Вэй Усянь. — Знаю. — Потом найдём способ вернуться. Цзян Чэнь не ответил. Вэй Усянь поднял голову. — Цзян Чэн. — Что? — Мы вернёмся. Цзян Чэнь смотрел в темноту. Он хотел сказать: конечно. Хотел сказать: я знаю. Хотел сказать: мы убьём их всех. Хотел сказать: если ты ещё раз полезешь умирать первым, я сам тебя добью. Но вместо этого спросил: — Ты видел их? Вэй Усянь замолчал. Не нужно было уточнять, кого. Мать. Отца. Пристань. Всё. — Не до конца, — сказал Вэй Усянь наконец. Цзян Чэнь усмехнулся. Глухо, без смеха. — Значит, будем считать, что не видел. — А-Чэн… — Не надо. Вэй Усянь замолчал. Через некоторое время он тихо сказал: — Прости. Вот теперь Цзян Чэнь посмотрел на него. — За что? Вэй Усянь не ответил сразу. — Не знаю. И это было самое страшное. Потому что он действительно не знал. Потому что вины было слишком много и ни одной формы, в которую её можно было честно положить. Потому что Вэй Усянь был виноват и не виноват одновременно. Потому что Цзян Чэнь хотел ударить его, обнять, прогнать, удержать, закричать, что это всё из-за него, и тут же заткнуть любого, кто посмел бы сказать то же самое. Он ненавидел это. Ненавидел Вэней. Ненавидел себя. Ненавидел белые лепестки в своей крови. — Спи, — сказал он. — А ты? — Я потом. — Ты всегда говоришь «потом». — Значит, у тебя есть привычка задавать лишние вопросы. Вэй Усянь опустил голову. Прошло много времени, прежде чем его дыхание стало ровнее. Цзян Чэнь всё равно не двигался. Только когда убедился, что Вэй Усянь спит, он отвернулся к стене и тихо, почти без звука, закашлялся в ладонь. Кровь выступила сразу. Вместе с ней — один белый лепесток. Цзян Чэнь смотрел на него в темноте. Он почти не видел цвета, но знал. Белый. Как стены Гусу. Как лента Лань Ванцзи. Как свеча в библиотеке. Как взгляд, который достался не ему. Снаружи где-то далеко ещё пахло дымом. Дом горел быстрее, чем умирало чувство. И от этого Цзян Чэню впервые стало по-настоящему страшно.