Цветы, которые утонули

Лань Сичэнь приехал через девять дней после письма. Не сразу после операции — и Цзян Чэнь почему-то отметил это. Не на второй день, когда визит выглядел бы тревогой. Не на третий, когда Цзинь Лин ещё сидел у двери лекарской комнаты так, будто собирался лично останавливать смерть, если та вдруг передумает уходить. Не на пятый, когда Цзян Чэнь впервые встал без помощи и тут же пожалел, что старый лекарь оказался прав насчёт слабости. На девятый. Достаточно рано, чтобы это всё ещё было вниманием. Достаточно поздно, чтобы не выглядеть жалостью. Лань Сичэнь вообще умел выбирать такие расстояния. Цзян Чэнь сидел в боковом павильоне у воды, когда ему доложили о прибытии. Сидел, разумеется, не потому, что лекарь приказал ему «дышать свежим воздухом и не касаться документов дольше двух часов подряд». Он просто проверял списки отрядов у открытой стороны павильона, а воздух там случайно был свежим. Цзыдянь снова была на руке. Пока только как кольцо. Лекарь разрешил надеть, но строго запретил использовать. Сказал, что если Цзян Чэнь попытается пустить по каналам боевую духовную энергию раньше срока, то следующую операцию придётся делать уже без гарантии, что пациент сохранит способность ругаться. Цзян Чэнь ответил, что некоторые угрозы слишком жестоки даже для лекарей. Старик сказал: «Значит, подействует». Ненавистный человек. Полезный. Цзян Чэнь отложил свиток и посмотрел на ученика. — Один? — Нет, глава. С двумя учениками Гусу. И с лекарственными травами. — Конечно, — сказал Цзян Чэнь. Ученик благоразумно промолчал. Цзян Чэнь поднялся. Слишком быстро. Мир на мгновение качнулся, вода у павильона расплылась серебряной полосой. Он удержался за край стола — на миг, не больше. Ученик сделал вид, что смотрит на лотосы. Хорошо обучены. — Где Цзинь Лин? — спросил Цзян Чэнь. — На западной площадке. Проверяет стойки младших. — Он проверяет или терроризирует? Ученик замялся. — Младшие выглядят… очень сосредоточенными. — Значит, терроризирует. Цзян Чэнь взял верхнее одеяние. Рука всё ещё слушалась не так быстро, как нужно. Тело после операции будто стало чужим домом: все комнаты знакомые, но мебель переставили, и теперь каждый шаг требовал внимания. Он ненавидел это. Но дышал. И это было аргументом, с которым трудно спорить. Лань Сичэнь ждал не в главном зале, а у гостевого двора, будто не хотел вынуждать хозяина принимать его с полной церемонией. В белых одеждах среди влажного юньмэнского воздуха он выглядел не чуждо — неожиданно нет. Не как Лань Ванцзи когда-то, слишком белый на фоне грязи войны и пепла. Лань Сичэнь умел вписываться, не растворяясь. Он обернулся, когда Цзян Чэнь подошёл. Поклонился ровно настолько, насколько требовала вежливость между главами орденов. Не ниже. Не заботливее. Не так, будто перед ним больной. Цзян Чэнь оценил. — Цзэу-цзюнь. — Молодой глава Цзян. — Вы привезли лекарства? — Да. — Значит, мой лекарь будет счастлив. Он любит всё, чем можно угрожать мне после ужина. Лань Сичэнь улыбнулся. — Тогда я рад оказаться полезным вашему лекарю. — Ему не стоит давать союзников. Он и один слишком силён. — Мне передать ему это как похвалу? — Передайте как предупреждение. Один из учеников Гусу, стоявших позади Лань Сичэня, едва заметно опустил глаза. Кажется, сдержал улыбку. Второй был лучше воспитан или просто испуганнее. Лань Сичэнь сделал вид, что не заметил. — Как ваше восстановление? Цзян Чэнь ожидал вопроса. Всё равно внутренне напрягся. Не от боли. Не от старой реакции. Просто тело ещё не привыкло, что о нём спрашивают прямо, без необходимости немедленно защищаться. — Идёт, — сказал он. — Хорошо? — Идёт. Лань Сичэнь принял этот ответ так, будто он был полным. — Я рад. Цзян Чэнь посмотрел на него внимательнее. В голосе не было фальши. И вот это оказалось неудобно. С фальшивой вежливостью можно было обойтись коротко. С жалостью — резко. С любопытством — холодно. А простая радость за то, что он не умер, оставляла слишком мало пространства для удара. Цзян Чэнь отвернулся первым. — Лекарь в северном крыле. Травы можно передать ему. Если хотите обсудить западную границу, я свободен сейчас. — Молодой глава Цзян, — мягко сказал Лань Сичэнь, — западная граница подождёт до завтра. Цзян Чэнь поднял бровь. — У вас появились сведения, что старые захоронения тоже решили соблюдать правила Гусу и никуда не двигаться без разрешения? — Нет. Но, насколько я понимаю, вы всё ещё восстанавливаетесь. — Вы приехали как глава ордена или как сообщник моего лекаря? — Сегодня, возможно, как второе. — Тогда стоило надеть другую одежду. Лань Сичэнь снова улыбнулся. Не широко. Но так, что у Цзян Чэня почему-то не получилось разозлиться до конца. — В таком случае, — сказал Лань Сичэнь, — я передам травы и попрошу разрешения остаться в Пристани Лотоса на два дня. Если вы сочтёте это удобным. — Если я сочту неудобным? — Тогда я всё равно передам травы и уеду завтра утром. Вот это было лучше. Чётко. Без давления. Цзян Чэнь кивнул. — Оставайтесь. Комнаты приготовят. — Благодарю. — И если мой лекарь попытается обсудить со всеми моё состояние, не поощряйте. — Я никогда не поощряю лишние разговоры о чужом состоянии. Пауза. Цзян Чэнь понял, что это правда. Вспомнил каменную чашу в Цинхэ. Кровь в воде. Лань Сичэня, который увидел и не спросил. Тогда он раздражённо подумал, что это слишком деликатно. Теперь — что, возможно, именно поэтому рядом с Лань Сичэнем не хотелось сразу уходить. — Хорошо, — сказал Цзян Чэнь. И вдруг заметил, что Цзэу-цзюнь смотрит не на его лицо, не на бледность, не на то, как он стоит слишком прямо, чтобы скрыть слабость. На руку. На Цзыдянь. Но Лань Сичэнь не спросил, можно ли уже носить духовное оружие. Не сказал, что рано. Не сделал даже мягкого замечания. Просто заметил. И оставил ему право самому решить, что с этим делать. Цзян Чэнь почти сказал что-нибудь резкое по привычке. Не сказал. *** Цзинь Лин примчался через полчаса. Слово «примчался» он, конечно, стал бы оспаривать. Он вошёл в гостевой двор быстро, но с таким выражением лица, будто просто шёл по важному делу и случайно оказался там, где сидел Лань Сичэнь. На сапогах была грязь с тренировочной площадки. На рукаве — след мела. Волосы растрепались. Цзян Чэнь посмотрел на него с ног до головы. — Ты проверял стойки или дрался с землёй? Цзинь Лин выпрямился. — Я тренировался. — Кто победил? — Цзюцзю! Лань Сичэнь, сидевший за столом с чашей чая, мягко опустил взгляд. Цзян Чэнь заметил. Цзинь Лин тоже. Мальчишка мгновенно покраснел, вспомнил, что перед ним глава Гусу Лань, и поклонился слишком резко. — Цзэу-цзюнь. — Молодой господин Цзинь, — Лань Сичэнь ответил спокойно. — Рад видеть вас в добром здравии. Цзинь Лин бросил взгляд на Цзян Чэня. — Я тоже. Сказал так, будто это был упрёк. Цзян Чэнь сделал вид, что не понял. — Если ты пришёл проверить, жив ли я, можешь возвращаться к своим жертвам. — Я не… — Пришёл? — Проверить — нет. — Значит, жив ли я, тебя не интересует? — Цзюцзю! Лань Сичэнь всё-таки улыбнулся в чашу. Цзян Чэнь почувствовал странное, почти забытое удовлетворение: Цзинь Лин злится, краснеет, спорит — живой. Лань Сичэнь сидит напротив и не смотрит на это как на дурное воспитание. Не морщится. Не поправляет. Не делает выводов о грубости Юньмэна. Просто видит. — Я хотел спросить, — сказал Цзинь Лин, собрав остатки достоинства, — нужно ли присутствовать завтра при обсуждении отряда на западную границу. — Нет. — Почему? — Потому что ты туда не идёшь. — Но… — Нет. — Я даже не сказал! — Ты сделал лицо. — Какое лицо? — Лицо человека, который уже решил, что если будет достаточно стоять рядом с картой, его случайно включат в отряд. Цзинь Лин сжал губы. Лань Сичэнь поставил чашу. — Молодой господин Цзинь, иногда участие в совете может быть полезным даже без участия в самом походе. Цзинь Лин оживился. Цзян Чэнь медленно повернул голову к Лань Сичэню. — Цзэу-цзюнь. Тот выглядел совершенно спокойно. — Если молодой глава Цзян сочтёт это уместным, разумеется. Ах вот как. Мягко передал решение обратно. Не подставился. Почти изящно. Цзян Чэнь даже немного уважил манёвр. Цзинь Лин смотрел на него с такой отчаянной надеждой, будто речь шла не о скучном обсуждении местности, а о праве доказать всему миру собственное существование. Цзян Чэнь вздохнул. — Присутствовать можешь. Говорить — только если тебя спросят. — Но… — Уже передумал? — Нет! Я буду молчать. — Запишем это как редкое событие. Цзинь Лин едва сдержал улыбку. — Да. — А сейчас иди переоденься. Ты выглядишь так, будто тебя действительно победила земля. — Она не победила! — Значит, ничья. Иди. Цзинь Лин ушёл, уже на пороге обернулся и внимательно посмотрел на Цзян Чэня. Не на лицо только. На грудь. На дыхание. Цзян Чэнь сделал вид, что не видит. Лань Сичэнь тоже. Когда мальчишка скрылся, в павильоне на мгновение стало тише. — Он очень беспокоится, — сказал Лань Сичэнь. — Он очень плохо скрывает, что беспокоится. — Возможно, скрывать не всегда необходимо. Цзян Чэнь посмотрел на него. — В Гусу теперь учат таким опасным вещам? — Нет. Это личное наблюдение. — Значит, тем более опасное. Лань Сичэнь не спорил. Вместо этого налил ему чай. Цзян Чэнь взял чашу, вдохнул запах — и поморщился. Слишком мягкий. Слишком светлый. Почти сладковатый, хотя сахара там не было. Гусуланьский чай всегда умел быть таким: безупречно правильным и совершенно бесполезным для человека, которому хотелось вкуса, а не воспитания. Лань Сичэнь заметил. Конечно. — Не нравится? — Нормальный чай. — Это редко означает похвалу. — Для Гусу — почти. Лань Сичэнь опустил взгляд на свою чашу. — В следующий раз попрошу подать другой. — Не стоит. — Стоит. — Цзэу-цзюнь. — Молодой глава Цзян. Они посмотрели друг на друга. И вдруг Цзян Чэнь понял, что это не спор. Не совсем. Лань Сичэнь не пытался навязать заботу. Не пытался сделать его слабым через внимание. Он просто заметил, что чай не подходит, и счёл это достаточной причиной изменить чай. Как просто. Как странно. Как невыносимо спокойно. — Терпкий, — сказал Цзян Чэнь после паузы. Лань Сичэнь чуть склонил голову. — Запомню. И опять. Без торжества. Без улыбки человека, которому удалось вытащить признание. Просто: запомню. Цзян Чэнь посмотрел в чашу. Чай был слишком светлым. Но он всё равно сделал глоток. *** На следующий день подали терпкий чай. Не грубый. Не горький до лекарственной рези. Просто крепче, темнее, с лёгкой сухостью на языке и слабым запахом жареных листьев. Цзян Чэнь остановился, едва взяв чашу. Лань Сичэнь, уже сидевший за столом с картой западной границы, не сказал ничего. Вот именно это и было хуже. Если бы сказал — можно было бы фыркнуть, отмахнуться, спросить, не слишком ли много внимания Цзэу-цзюнь уделяет напиткам в чужом ордене. Но Лань Сичэнь просто продолжил разворачивать карту. Цзинь Лин, сидевший сбоку с видом образцового молчаливого ученика, всё заметил. Разумеется. У мальчишки глаза стали такие, будто перед ним разыграли политическую интригу исключительной тонкости. Цзян Чэнь бросил на него предупреждающий взгляд. Цзинь Лин немедленно уставился в карту. — Западная граница, — сказал Цзян Чэнь хрипло. Голос ещё быстро уставал. — Старое захоронение здесь. После дождей вода пойдёт вниз, к деревне. Нужно очистить до начала сезона. Лань Сичэнь кивнул. — Гусу выставит массив с северной стороны. Юньмэн знает болотные проходы, поэтому лучше, если ваши люди поведут через южный склон. — Ли Чжун поведёт. — Вы не пойдёте? Цзян Чэнь поднял глаза. Вопрос прозвучал спокойно. Не как упрёк. Цзян Чэнь вдруг понял, что ждал именно упрёка. Или осторожной радости. Или мягкого «это разумно». Чего угодно, что дало бы возможность огрызнуться. Лань Сичэнь просто уточнил. — Нет, — сказал Цзян Чэнь. — Лекарь запретил. Слова дались странно. Почти физически. Цзинь Лин с трудом удержался, чтобы не повернуться к нему всем корпусом. Лань Сичэнь тоже на мгновение замер. Потом сказал: — Это разумно. Вот теперь Цзян Чэнь усмехнулся. — Вы всё-таки не удержались. — Простите? — От «это разумно». Лань Сичэнь опустил взгляд. Кажется, ему стало смешно. — Тогда скажу иначе. Я рад, что вы позволяете себе восстановиться. — Звучит ещё хуже. — Но точнее. Цзинь Лин уставился в карту с таким выражением, будто вот-вот задохнётся от желания что-нибудь сказать. Цзян Чэнь не выдержал. — Говори уже. Мальчишка вскинул голову. — Я ничего не говорил! — Зато очень громко молчал. Цзинь Лин покраснел. Лань Сичэнь мягко посмотрел на него. — Молодой господин Цзинь, если у вас есть замечание по карте, скажите. — По карте? — Цзинь Лин моргнул. — Да. Есть. Цзян Чэнь поднял бровь. Вот как. Мальчишка быстро склонился над картой, ткнул пальцем в нижний проход. — Здесь нельзя вести младших. После дождя вода поднимается, и тропа выглядит сухой только сверху. Если идти быстро, край проваливается. Цзян Чэнь посмотрел на отмеченное место. Верно. Он сам собирался сказать это позже. Лань Сичэнь тоже внимательно изучил участок. — Вы уже были там? — Нет, — сказал Цзинь Лин. — Но цзюцзю заставлял меня читать старые отчёты по болотам Юньмэна. Там было про такие тропы. И ещё он говорил, что если земля выглядит слишком удобной, значит, она врёт. Лань Сичэнь улыбнулся. — Хорошее правило. Цзян Чэнь сделал глоток чая. — Иногда земля умнее людей. Она хотя бы врёт последовательно. Цзинь Лин фыркнул. Потом быстро замолчал. Лань Сичэнь отметил проход на карте. — Тогда Гусу поставит временную метку здесь, а Юньмэн обойдёт через восточную сторону? — Восточная длиннее, — сказал Цзян Чэнь. — Но безопаснее, — добавил Цзинь Лин. И тут же замер, будто понял, что снова сказал без разрешения. Цзян Чэнь посмотрел на него. Долго. Цзинь Лин уже начал краснеть. — Верно, — сказал Цзян Чэнь. Мальчишка моргнул. — Что? — Я сказал, верно. Уши прочисть. Цзинь Лин уставился на карту, но улыбка всё равно вылезла на лицо. Глупая. Гордая. Детская. Лань Сичэнь видел. Не вмешался. Чай в чаше был терпким и тёплым. Цзян Чэнь сделал ещё один глоток и вдруг понял, что сидит на совете, не сжимая пальцы до боли. Не ожидая кашля. Не скрывая рукав. Не проверяя, не попала ли кровь на ткань. Просто сидит. Обсуждает карту. Слушает, как Цзинь Лин старается говорить умно и всё равно иногда звучит как обиженный щенок. Слышит спокойный голос Лань Сичэня. Чувствует вкус чая. Живёт. Это было так непривычно, что на мгновение стало почти страшно. *** Лань Сичэнь задержался в Пристани Лотоса на три дня. На третий Цзян Чэнь понял, что это заметили все. Служанки начали подавать в боковой павильон два чайника: обычный для гостей и терпкий для главы Цзян. Ученики Гусу уже не выглядели потерянными среди юньмэнского шума. Цзинь Лин подозрительно часто оказывался там, где Лань Сичэнь мог похвалить его за внимательность к картам, и потом старательно делал вид, что ему всё равно. Старый лекарь был доволен травами. Это само по себе казалось тревожным. — Хорошие, — сказал он, перебирая свёртки. — Цзэу-цзюнь прислал не только дорогие, но и нужные. — Какая редкость. Лань Сичэнь оказался разумным человеком. — В отличие от некоторых. — Вы всё ещё хотите дожить до семидесяти четырёх? — Очень. Поэтому продолжу говорить правду, пока могу. Цзян Чэнь сидел у окна лекарской комнаты и позволял проверять пульс. Почти спокойно. Только один раз попытался убрать руку раньше, за что получил удар по пальцам. От собственного лекаря. В присутствии главы Гусу Лань. Лань Сичэнь при этом сделал вид, что внимательно изучает полку с травами. Цзян Чэнь не простил никого. — Духовные каналы восстанавливаются, — сказал лекарь. — Лучше, чем ожидалось. — Значит, можно начать тренировки. — Нет. — Вы сказали лучше. — Лучше не значит можно всё испортить. — Лёгкие формы. — Нет. — Медитация с Цзыдянем. — Нет. — Вы злоупотребляете словом. — Вы злоупотребляете жизнью. Лань Сичэнь всё-таки кашлянул. Цзян Чэнь бросил на него взгляд. — Что? — Ничего. — Вы смеётесь? — Нет. — Лжёте. Лань Сичэнь повернулся к нему с самым невинным лицом. — Я лишь рад, что у вас такой преданный лекарь. — Заберите его в Гусу. Старик фыркнул. — В Гусу мне будет скучно. Там пациенты, вероятно, хотя бы делают вид, что слушают. Лань Сичэнь мягко сказал: — У нас тоже бывают исключения. Старик посмотрел на него. — Второй молодой господин? Пауза вышла слишком резкой. Не больной. Просто заметной. Цзян Чэнь услышал имя без имени. И проверил себя. Лань Ванцзи. Ничего. Только понимание: разговор повернул туда, где Лань Сичэню, возможно, неприятно. Где старый лекарь сказал лишнее. Где следует либо сменить тему, либо позволить тишине стать тяжёлой. Раньше это имя ударило бы под рёбра. Теперь Цзян Чэнь просто сказал: — Мой лекарь слишком стар, чтобы быть тактичным. Не обращайте внимания. Старик возмутился: — Я ещё здесь. — Вот именно. Лань Сичэнь посмотрел на Цзян Чэня. Тихо. Не как человек, который ждал реакции. Как человек, который заметил её отсутствие. И не понял до конца, что именно изменилось. Цзян Чэнь выдержал взгляд. Внутри было ровно. Не пусто — нет. Пустота постепенно обрастала другими вещами: усталостью, раздражением, обязанностями, вкусом терпкого чая, тревогой Цзинь Лина, тёплым воздухом Юньмэна после дождя. Но не той болью. — Исключения бывают везде, — сказал Лань Сичэнь наконец. — К сожалению, — добавил лекарь. — Иначе моя работа была бы легче. — Моя тоже, — сказал Цзян Чэнь. Лекарь затянул повязку на его запястье слишком резко. — Осторожнее, — рявкнул Цзян Чэнь. — О, значит, чувствительность в каналах возвращается хорошо. — Я вас однажды уволю. — Сначала выздоровейте. Лань Сичэнь всё-таки улыбнулся. На этот раз явно. И Цзян Чэнь, к собственному раздражению, обнаружил, что видит эту улыбку не как угрозу, не как повод защищаться, а как что-то уместное в комнате, где пахнет травами и упрямством. *** В последний вечер перед отъездом Лань Сичэнь нашёл его у воды. Цзян Чэнь не спал. Снова. Но теперь это была не та бессонница, когда боль поднималась к горлу и приходилось сидеть, согнувшись над тканью, слушая, не проснулся ли Цзинь Лин. Сейчас он просто не мог привыкнуть к отсутствию. Годы болезни создали расписание внутри тела. Ночь — опасное время. Тишина — опасное место. Память — опасная тропа. Теперь память приходила, но не убивала. Тишина была просто тишиной. Ночь — просто ночью. А тело всё равно ждало удара. Он стоял на причале, опираясь рукой на перила, и смотрел на чёрную воду. Лотосовые листья почти не двигались. Вдалеке горели огни лодок. — Можно? — спросил Лань Сичэнь позади. Цзян Чэнь не обернулся. — Причал не заперт. — Я спрашивал не о причале. Вот это было слишком в его духе. Цзян Чэнь повернул голову. — Можно. Лань Сичэнь подошёл и остановился рядом. Не слишком близко. Не так далеко, чтобы это выглядело официально. Опять точное расстояние. Некоторое время они молчали. — Завтра уезжаете? — спросил Цзян Чэнь. — Да. Западный отряд выйдет через десять дней. Цзинь Лин очень подробно объяснил моим ученикам, какую тропу нельзя выбирать. — Он был невыносим? — Убедителен. — Значит, невыносим. Лань Сичэнь улыбнулся. — Он очень гордится вами. Цзян Чэнь фыркнул. — Он слишком часто говорит, что ненавидит меня, для человека, который гордится. — Иногда это тоже форма гордости. — В Гусу всё так сложно? — Не только в Гусу. Цзян Чэнь посмотрел на воду. Лань Сичэнь не сразу продолжил. — Вы изменились, — сказал он наконец. Цзян Чэнь напрягся. Совсем немного. — После операции люди иногда меняются. — Я не об этом. — Тогда о чём? Лань Сичэнь сложил руки в рукава. — Раньше вы всё время будто ожидали удара. Даже когда вокруг не было врагов. Цзян Чэнь усмехнулся. — Значит, вокруг были плохо замаскированные враги. — Возможно. — А теперь? — Теперь вы всё ещё ожидаете удара, — сказал Лань Сичэнь мягко. — Но, кажется, уже не знаете, откуда он должен прийти. Вот это было неприятно точно. Цзян Чэнь долго молчал. Вода у причала тихо ударялась о сваи. — Вы слишком внимательно смотрите, Цзэу-цзюнь. — Мне часто это говорят. — И вы не перестаёте? — Не всегда. Цзян Чэнь хотел сказать: зря. Но не сказал. Потому что сейчас это не казалось опасным так, как раньше. Неприятным — да. Слишком близким — возможно. Но не тем, от чего нужно немедленно закрыться всеми острыми краями. — После операции, — сказал Цзян Чэнь медленно, — я помню всё. Лань Сичэнь не повернулся к нему сразу. Только слушал. — Все события. Людей. Разговоры. Вещи, которые… — он запнулся, подбирая слово, — имели значение. Слово прозвучало странно. Имели. Прошедшее время. — Но теперь я не всегда понимаю, почему именно. Лань Сичэнь молчал. Цзян Чэнь посмотрел на свои руки. Цзыдянь тихо блеснула на пальце в свете дальнего фонаря. — Например, я знаю, что хранил пустой флакон. Помню, откуда он. Помню, почему тогда не выбросил. Но когда смотрю сейчас, это просто флакон. И мне кажется, что я читаю чужую запись о себе. Это было больше, чем он собирался сказать. Гораздо больше. Он почти пожалел. Лань Сичэнь не позволил пожалеть сразу. — Это пугает? — спросил он. Не «больно?». Не «вы жалеете?». Не «кого?». Просто: пугает? Цзян Чэнь выдохнул через нос. — Да. Честное слово. Опять. Что-то с ним после операции определённо стало не так. Лань Сичэнь кивнул. — Потеря не всегда ощущается как боль. Иногда как отсутствие привычной стены. Цзян Чэнь посмотрел на него. — Вы говорите так, будто знаете. На лице Лань Сичэня появилась тень. Не резкая. Но настоящая. — Возможно, каждый глава ордена однажды узнаёт, что часть его самого стала стеной. А потом не понимает, кем быть, если стена рухнула. Цзян Чэнь не стал спрашивать, о какой стене говорит Лань Сичэнь. О брате? Об ордене? О доверии? О ком-то ещё, чьё имя не произносилось на чужих причалах? Не спросил. И понял: это тоже можно предложить человеку. Молчание без вопросов. — И что делать? — спросил Цзян Чэнь вместо этого. Лань Сичэнь посмотрел на воду. — Сначала, наверное, не торопиться строить новую на том же месте. Цзян Чэнь почти усмехнулся. — Непрактичный совет. — Да. — Плохой для главы ордена. — Возможно. — И всё же вы его даёте? — Не как глава ордена. Пауза. Лань Сичэнь повернулся к нему. — Как человек, который желает вам не только выжить, молодой глава Цзян. Слова легли тихо. Без давления. Без обещания. Но Цзян Чэнь почему-то почувствовал их не сразу. Они будто вошли в воздух рядом с ним и остались там, не требуя ответа. Не только выжить. Странная мысль. После стольких лет «выжить» было почти высшей формой победы. Оказалось, кто-то мог считать это недостаточным. — Вы многого желаете, — сказал Цзян Чэнь. Голос вышел суше, чем он хотел. Лань Сичэнь принял это спокойно. — Возможно. — Люди могут разочаровать. — Да. — Я особенно. Лань Сичэнь чуть улыбнулся. — Вы предупреждаете? — Да. — Принято. И снова — без спора. Без «вы не такой». Без пустого утешения, которое Цзян Чэнь тут же разбил бы о ближайшие перила. Просто: принято. Он вдруг устал стоять. Не сильно. Но Лань Сичэнь заметил раньше, чем Цзян Чэнь успел разозлиться на собственное тело. — Вернёмся? — спросил он. Не «вам нужно отдохнуть». Не «вы устали». Вернёмся. Как будто это совместное решение, а не поражение. Цзян Чэнь помолчал. Потом кивнул. — Вернёмся. Они пошли обратно медленно. Лань Сичэнь не предлагал руку. Цзян Чэнь не нуждался. И всё же расстояние между ними оставалось таким, что если бы он оступился, его бы успели поймать. Это тоже было замечено. И не названо. У входа в главный двор Цзинь Лин выскочил из-за колонны так быстро, что стало ясно: он поджидал там уже давно. — Я не следил! — сказал он первым. Цзян Чэнь остановился. Лань Сичэнь отвернулся, но плечи у него чуть дрогнули. — Конечно, — сказал Цзян Чэнь. — Ты просто охранял колонну. — Да! — От кого? — От… — Цзинь Лин замялся. — От сырости. Цзян Чэнь смотрел на него. — Очень ответственная задача. Колонна благодарна? Цзинь Лин покраснел. — Ты долго не возвращался. — И решил меня найти. — Да. — Хотя я запретил тебе суетиться. — Я не суетился. Я стоял. Лань Сичэнь мягко сказал: — Молодой господин Цзинь проявил выдержку. Цзинь Лин тут же выпрямился. Цзян Чэнь бросил на Лань Сичэня взгляд. — Вы его портите. — Совсем немного. — Этого достаточно. Цзинь Лин переводил взгляд с одного на другого. Подозрительно. Слишком подозрительно. — Что? — спросил Цзян Чэнь. — Ничего. — Опять громкое ничего. — Просто… — Цзинь Лин нахмурился. — Ты выглядишь не ужасно. Цзян Чэнь моргнул. Потом сказал: — Величайшая похвала от молодого господина Цзинь. — Я не это имел в виду! — А что? Цзинь Лин посмотрел в сторону. — Ты выглядишь… спокойнее. Тишина стала мягкой. На мгновение. Потом Цзян Чэнь фыркнул. — Значит, тебе показалось. Иди спать. — Но… — Если завтра проспишь, я скажу Цзэу-цзюню, что твоя выдержка закончилась у подушки. — Цзюцзю! Лань Сичэнь уже не скрывал улыбки. Цзинь Лин ушёл оскорблённым достоинством, но, кажется, довольный. Цзян Чэнь смотрел ему вслед. Потом понял, что Лань Сичэнь смотрит на него. — Что? — спросил он. — Ничего, — ответил Лань Сичэнь. Цзян Чэнь прищурился. — У вас тоже громкое ничего. — Я учусь у лучших. Это было настолько неожиданно, что Цзян Чэнь не сразу нашёл ответ. А когда нашёл, Лань Сичэнь уже поклонился и пожелал спокойной ночи. Цзян Чэнь остался у входа во двор. Ночь была влажной, тёплой, юньмэнской. В груди всё ещё болело после операции, но дышать было можно. На столе в его покоях, наверное, всё ещё лежали коробочка, флакон, письмо Лань Ванцзи и кривой талисман Цзинь Лина. Когда он вернётся, придётся решить, что с ними делать. Не сегодня. Сегодня в памяти осталось другое: терпкий чай, карта с отмеченной тропой, голос Цзинь Лина, который гордо говорил о болотах, и Лань Сичэнь рядом у воды — не слишком близко, не слишком далеко. Достаточно, чтобы не пришлось защищаться. Пока это тоже было новым. И Цзян Чэнь ещё не знал, что с этим делать.