Цветы, которые утонули

На следующее утро Цзян Чэнь проснулся злым. Это было почти утешительно. Злость была привычной. Понятной. Удобной, как старый меч в руке: знаешь вес, знаешь, где рукоять чуть стёрта, знаешь, как бьёт по запястью при неправильном развороте. Злость означала, что мир всё ещё можно разложить на простые вещи. Слишком горячий отвар. Слишком громкие ученики. Слишком ранний рассвет. Слишком живой Цзинь Лин, который вчера орал с тренировочной площадки: я всё вижу, а потом имел наглость делать вид, что ничего не видел. И Лань Сичэнь. Который вчера держал его за руку так осторожно, будто не хотел удерживать вовсе. Вот это и злило сильнее всего. Не то, что держал. А то, что не удерживал. Цзян Чэнь сидел у стола, глядя на чашу с отваром, и пытался решить, можно ли обвинить Лань Сичэня в том, что тот слишком хорошо понимает границы. Старый лекарь, пришедший проверять пульс, посмотрел на него и тут же сказал: — Настроение плохое. Значит, состояние стабильное. — Вы диагностируете по лицу? — По вашему — можно. — Хотите потерять право входить в мои покои? — Хочу, чтобы вы выпили отвар до того, как он остынет. Цзян Чэнь взял чашу. Отвар был мерзким. Стабильно мерзким. Это тоже почему-то успокаивало. Лекарь сел напротив без приглашения, взял его запястье и положил пальцы на пульс. Делал он это уже с такой уверенностью, будто рука главы ордена принадлежала лекарскому дому, а сам Цзян Чэнь был временным и очень шумным препятствием. — Каналы лучше, — сказал старик. — После вчерашнего напряжения отката нет. — Вчера не было напряжения. Лекарь медленно поднял глаза. Цзян Чэнь выдержал взгляд. Почти. — Духовного, — уточнил он раздражённо. — А другого? — Не ваше дело. — Значит, было. — Вон. — После осмотра. — Осмотр закончен. — Нет. Я ещё не сказал, что вам сегодня нельзя использовать Цзыдянь. — Вы говорите это каждый день. — И каждый день вы делаете вид, что слышите впервые. Цзян Чэнь поставил пустую чашу на стол. — Я занят. — Это не болезнь, но тоже плохо лечится. — Вы всё ещё здесь. — Да. Потому что мне нужно сказать важное. Цзян Чэнь посмотрел на него уже внимательнее. Лекарь редко менял тон без причины. — Что? Старик отпустил его запястье. — Тело восстанавливается. Достаточно хорошо. Если вы не будете вести себя как молодой идиот, которого впервые пустили на ночную охоту, через месяц сможете вернуться почти к прежним нагрузкам. — Почти? — Почти. — Мне не нравится это слово. — Зато оно честное. Цзян Чэнь молчал. Лекарь убрал травы в сумку. — После такой операции прежним не становятся сразу. Иногда не становятся совсем. — Вы решили вдохновить меня с утра? — Нет. Предупредить. Вы живы не потому, что всё стало как раньше. Вы живы потому, что теперь придётся иначе. Иначе. Это слово зацепилось. Цзян Чэнь посмотрел в окно. Во дворе ученики уже начинали утреннюю тренировку. Цзинь Лин, судя по голосу, кого-то ругал за неправильную стойку с пугающей похожестью на самого Цзян Чэня. Иначе. Не так, как было с болезнью. Не так, как было с Лань Ванцзи. Не так, как было с молчанием, где каждое чувство приходилось превращать в приказ, чтобы оно не выдало слабость. — Я понял, — сказал Цзян Чэнь. Лекарь прищурился. — Мне это нравится меньше, чем спор. — Почему? — Когда вы спорите, вы хотя бы слушаете. Когда говорите «понял», иногда уже решили сделать наоборот. Цзян Чэнь усмехнулся. — Мудрый возраст всё-таки даёт плоды. — Вот и берегите себя, чтобы однажды тоже стать невыносимо мудрым. — Звучит как угроза. — Она и есть. Лекарь ушёл. Цзян Чэнь остался сидеть у окна. За дверью почти сразу послышались быстрые шаги. Слишком быстрые. Он даже не повернулся. — Цзинь Лин, если ты сейчас ворвёшься, я решу, что у тебя случилось что-то важнее моего плохого настроения. Дверь приоткрылась. — А если случилось? — Тогда говори. Цзинь Лин просунул голову. Волосы растрёпаны. Щёки красные после тренировки. На рукаве — грязное пятно, которое он, конечно, не заметил. — Цзэу-цзюнь собирается уезжать. Цзян Чэнь замер. Совсем ненадолго. Достаточно, чтобы возненавидеть себя. — Кто сказал? — Он. — Тебе? — Нет. Ли Чжуну. А Ли Чжун сказал старшему ученику, старший ученик сказал младшему, младший сказал… — Я понял. Вся Пристань Лотоса превратилась в почтовый двор. Цзинь Лин вошёл полностью. — Ты знал? — Нет. Это вышло слишком резко. Цзинь Лин нахмурился. — Вы поссорились? — Нет. — Тогда почему? Цзян Чэнь медленно поднялся. — Возможно, у главы Гусу Лань есть собственный орден. — У него он был и вчера. Очень неприятно, когда ребёнок прав. Цзинь Лин смотрел на него слишком внимательно. — Он из-за Ханьгуан-цзюня? Цзян Чэнь почувствовал, как злость поднимается снова. Не на Цзинь Лина. На саму мысль. На то, что Лань Сичэнь мог решить: после разговора с Лань Ванцзи нужно дать пространство. Отойти. Не мешать. Не быть там, где прошлое ещё дышит. Благородно. Правильно. Невыносимо. — Это не твоё дело, — сказал Цзян Чэнь. Цзинь Лин поджал губы. — Значит, да. — Я не сказал. — Ты сказал лицом. — Все сегодня решили изучать моё лицо? — Оно громкое. Цзян Чэнь посмотрел на него. Цзинь Лин не отступил. Только чуть тише добавил: — Если хочешь, чтобы он остался, скажи. Так просто. Как будто взрослые люди так и живут: хотят — говорят, не хотят — молчат, и мир не превращает каждое слово в оружие. Цзян Чэнь усмехнулся. — Всё просто? — Нет. Но ты сам сказал мне: запоминать имя, свидетелей и точные слова. Вот и сам запомни свои точные слова. — Какие? — Что он не вместо. Что ты смотришь на него, потому что это он. Цзян Чэнь резко повернулся. — Ты это откуда знаешь? Цзинь Лин побледнел. — Я… — Цзинь Лин. — Я не подслушивал специально! — То есть подслушивал случайно? — Я шёл мимо! — Главного зала? — Да! — Во время разговора с представителями Яо? — Я хотел узнать, кто они! — С мечом? — На всякий случай! Цзян Чэнь закрыл глаза. Медленно. Очень медленно. — Ты невыносим. — Сам воспитал. — Я не учил тебя подслушивать. — Ты учил меня собирать сведения. Проклятие. Ученик превзошёл наставника в худшем. — Вон, — сказал Цзян Чэнь. Цзинь Лин шагнул назад, но не ушёл. — Скажи ему. — Цзинь Лин. — Скажи, если хочешь. Не как приказ. Не как… не знаю. Просто скажи. Цзян Чэнь молчал. Мальчишка вдруг стал серьёзным. — Ты вчера сказал Ханьгуан-цзюню, что в тебе больше нет человека, который мог ждать его слов. Цзян Чэнь открыл глаза. — Ты и это… — Нет! — быстро сказал Цзинь Лин. — Это я не слышал. Ты сам сказал Ли Чжуну, когда он спросил, всё ли в порядке. Ну… почти сказал. Не так. Я понял. Цзян Чэнь устало провёл рукой по лицу. Дом кишел шпионами, которых он сам вырастил. — И что? — А этот человек есть, — тихо сказал Цзинь Лин. — Который может сказать Цзэу-цзюню остаться. Он не умер. Просто злится. Цзян Чэнь посмотрел на него. Мальчишка стоял у двери, упрямый, испуганный и ужасно взрослый для своих лет. — Ты слишком много говоришь, — сказал Цзян Чэнь. — Знаю. — Иди. Цзинь Лин посмотрел на него ещё несколько мгновений. Потом кивнул. — Хорошо. Перед тем как выйти, буркнул: — Если он уедет, а ты потом будешь ходить с лицом, я скажу, что предупреждал. — Цзинь Лин. — Ухожу! Дверь закрылась. Цзян Чэнь остался один. Недолго. Потому что одиночество, как выяснилось, тоже теперь требовало решения. *** Лань Сичэнь был в гостевом дворе. Дорожный сундук уже стоял у входа. Небольшой. Аккуратный. Ненавистный. Цзян Чэнь остановился на пороге и несколько секунд смотрел на этот сундук так, будто тот был личным врагом Юньмэн Цзян. Лань Сичэнь вышел из комнаты с дорожным плащом в руках. Увидел его. Остановился. — Молодой глава Цзян. — Цзэу-цзюнь. Всё официально. Прекрасно. Можно было на этом и закончить. Цзян Чэнь сложил руки в рукава. — Мне сообщили, вы уезжаете. — Да. — Срочные дела в Гусу? Пауза была слишком короткой, чтобы стать ложью. И слишком длинной, чтобы быть правдой. — Есть дела, которые требуют внимания, — сказал Лань Сичэнь. — Удобная формулировка. Лань Сичэнь посмотрел на него. Спокойно. Но не так, как обычно. В этом спокойствии было решение. И усталость. — Я не хотел уезжать без разговора. — Но собирались? — Собирался попросить встречи после завтрака. — После того, как сундук уже вынесли во двор? Лань Сичэнь опустил взгляд на сундук. — Это выглядит хуже, чем я предполагал. — Нет. Выглядит достаточно ясно. — Цзян Ваньинь… Без титула. Значит, разговор уже не будет простым. Хорошо. Цзян Чэнь и не пришёл за простым. — Вы решили отойти, — сказал он. Лань Сичэнь не ответил сразу. Ответа и не требовалось. — После вчерашнего, — продолжил Цзян Чэнь. — После разговора с Ванцзи. После того, как стало очевидно, что всё это не исчезло просто потому, что мы пьём чай в павильоне. Лань Сичэнь слушал. Не перебивал. Это только злило сильнее. — Вы решили, что мне нужно пространство. — Возможно, нужно. — И поэтому решили за меня? Лань Сичэнь поднял глаза. Вот тут в нём что-то дрогнуло. Не раздражение. Боль. — Нет. — Похоже на это. — Я решил не ставить вас в положение, где моё присутствие станет ещё одним давлением. — А спросить? Пауза. Цзян Чэнь сам услышал, как резко вышло. Лань Сичэнь тоже. — Следовало, — сказал он. Опять. Опять не спорит. Опять принимает. Невыносимо. Цзян Чэнь шагнул ближе. — Вы знаете, что хуже давления? Лань Сичэнь молчал. — Когда люди решают исчезнуть, чтобы тебе было легче. Как будто ты просил. Как будто их отсутствие — это подарок. Как будто ты настолько сломан, что любой рядом должен сначала подумать, не слишком ли много места занимает. Лань Сичэнь побледнел. Слабо. Но Цзян Чэнь увидел. — Я не хотел… — Знаю. Цзян Чэнь почти рассмеялся. Без веселья. — Все всё время не хотят. Вы не хотите навредить. Лань Ванцзи не хотел навредить. Я не хотел болеть. Цзинь Лин не хотел бояться. И всё равно мы стоим здесь, а ваш сундук уже у двери. Лань Сичэнь медленно положил дорожный плащ на стол. Это маленькое движение вдруг изменило весь воздух. Словно он снял с разговора точку. — Я останусь, если вы попросите, — сказал он. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри всё вспыхнуло. — Нет. Лань Сичэнь замер. — Нет? — Нет, я не буду просить так. Голос стал ниже. — Не буду стоять здесь и просить вас остаться, чтобы вы потом могли сказать себе, что остались из милости, из бережности, потому что я не справился с вчерашним разговором. — Я бы не сказал. — Себе — сказали бы. Лань Сичэнь молчал. Попал. Цзян Чэнь знал. Потому что Лань Сичэнь мог быть честен с другими, но с собой — слишком часто слишком мягок. Он называл собственные желания заботой, чтобы они не казались требованием. Называл шаг назад бережностью, чтобы не признаться в страхе. Называл отъезд разумностью, потому что так меньше шансов ранить. Цзян Чэнь смотрел на него и вдруг понял: Лань Сичэнь тоже умеет прятаться. Только красиво. — Вы хотите уехать? — спросил Цзян Чэнь. Лань Сичэнь не ответил сразу. — Нет. Одно слово. Тихое. Правдивое. Цзян Чэнь почувствовал, как напряжение в груди изменилось. — Тогда зачем? — Потому что я не хочу стать частью боли, которую вы только начали оставлять позади. — Вы уже часть. Лань Сичэнь поднял взгляд. Цзян Чэню стало страшно. Поздно. — Не боли, — сказал он. — Моей жизни. Слова вышли хрипло. Почти грубо. Не такие, как пишут в песнях. Не такие, как говорят под луной. Но его. Лань Сичэнь смотрел на него так, будто боялся вдохнуть не вовремя. — И если вы хотите выйти из неё, — продолжил Цзян Чэнь, — выходите честно. Потому что вы устали. Потому что вам страшно. Потому что ваш брат, орден, слухи, прошлое — что угодно. Но не говорите, что это ради меня, если вы меня не спросили. Тишина. За дверью где-то прошли ученики, но тут же стихли, видимо, почувствовав, что лучше жить. Лань Сичэнь медленно выдохнул. — Мне страшно, — сказал он. Цзян Чэнь замолчал. — Не вас, — продолжил Лань Сичэнь. — Не того, что люди будут говорить. Не даже того, что Ванцзи страдает, хотя это тоже правда. Он опустил глаза. — Мне страшно, что я могу захотеть слишком многого и назвать это терпением. Цзян Чэнь не ожидал. Лань Сичэнь говорил тихо, но каждое слово было ясным. — Я привык быть тем, кто ждёт, пока другие определят, что им нужно. Так безопаснее. Так меньше шансов взять лишнее. Но рядом с вами… — Он остановился. Цзян Чэнь не помог. Не мог. — Рядом с вами я не только жду, — сказал Лань Сичэнь. — Я хочу. Слово ударило сильнее любого признания. Цзян Чэнь почувствовал, как пальцы сами сжались в рукаве. — Чего? Лань Сичэнь посмотрел на него. Теперь в его взгляде не было удобной мягкости. Только правда. — Приезжать без предлога. Писать не только о чае. Слышать, как вы ругаете Цзинь Лина за то, что он похож на вас больше, чем вы готовы признать. Заваривать чай правильно, пока вы наконец скажете это вслух. Стоять рядом не только тогда, когда вы позволяете себе быть спокойным, но и тогда, когда вы злитесь, потому что спокойствие кажется слишком опасным. Цзян Чэнь не двигался. Лань Сичэнь сделал вдох. — Я хочу брать вашу руку не только тогда, когда вы первым кладёте её на стол, и отпускать не потому, что боюсь удержать, а потому что вы сами решаете, сколько можете дать. Слишком много. Слишком точно. Цзян Чэнь почти отступил. Почти. Но за спиной будто стоял Цзинь Лин с упрямым лицом: если хочешь — скажи. Ненавистный ребёнок. Любимый ребёнок. Цзян Чэнь заставил себя остаться. — Вот это, — сказал он хрипло, — и надо было сказать сразу. Лань Сичэнь чуть улыбнулся. Почти болезненно. — Учусь у Юньмэна. — Плохо. — Да. — Но не безнадёжно. Впервые за всё утро Лань Сичэнь действительно улыбнулся. Слабо. С облегчением. — Тогда что мне делать с сундуком? — спросил он. Цзян Чэнь посмотрел на ненавистный сундук. — Убрать. — В комнату? — Нет, в озеро. Лань Сичэнь моргнул. Цзян Чэнь фыркнул. — В комнату, конечно. Вы слишком буквально всё принимаете. — В Юньмэне это иногда опасно. — В Юньмэне всё опасно. Лань Сичэнь подошёл к двери, позвал ученика, велел отнести сундук обратно. Ученик, к его чести, не выразил лицом ничего. Даже когда увидел Цзян Чэня, стоящего в комнате как человек, который только что победил дорожную поклажу в важном политическом конфликте. Когда ученик ушёл, Лань Сичэнь повернулся обратно. — Я останусь. — Я заметил. — На два дня. Цзян Чэнь поднял бровь. — Уже ставите сроки? — Чтобы не делать вид, что у меня действительно нет дел в Гусу. — Разумно. — И чтобы не прятаться за ними. Цзян Чэнь посмотрел на него. Вот это — лучше. — Два дня, — сказал он. — Если вы не передумаете. — Цзэу-цзюнь. — Да? — Я передумываю громко. Лань Сичэнь мягко улыбнулся. — Я заметил. *** Цзинь Лин узнал о победе над сундуком через полчаса. И вёл себя отвратительно. Он появился в боковом павильоне ровно в тот момент, когда Лань Сичэнь заново заваривал чай, а Цзян Чэнь делал вид, что изучает отчёт и не замечает, как хорошо ложится утренний свет на белые рукава. — Ты остался, — сказал Цзинь Лин, обращаясь к Лань Сичэню. Без титула. Потом мгновенно спохватился. — То есть… Цзэу-цзюнь остался. Лань Сичэнь улыбнулся. — Да. Ещё на два дня. Цзинь Лин посмотрел на Цзян Чэня. Не просто посмотрел. Просиял. Цзян Чэнь медленно положил свиток. — Что? — Ничего. — Ты уже даже не пытаешься. — А смысл? — Южный склад. — За радость?! — За выражение лица. — Это несправедливо. — Мир жесток. Цзинь Лин сел на край павильона, явно не собираясь уходить. — Я могу попробовать чай? Цзян Чэнь нахмурился. — С каких пор ты добровольно пьёшь этот чай? — Я развиваю вкус. — Ты развиваешь любопытство. — Это тоже вкус. Лань Сичэнь налил ему чашу. Цзинь Лин взял, отпил и мужественно не скривился. Почти. — Лучше, — сказал он. Цзян Чэнь посмотрел на него. — Предатель. — Я объективен. — Ты слово-то где выучил? — В Ланьлине. — Верни обратно. Цзинь Лин фыркнул. Потом вдруг стал серьёзнее. — Цзэу-цзюнь. Лань Сичэнь поднял взгляд. — Да? Мальчишка немного замялся. Цзян Чэнь сразу напрягся. — Если вы будете приезжать… — Цзинь Лин остановился, явно подбирая слова так, чтобы они не прозвучали ни просьбой, ни угрозой. — То приезжайте нормально. Лань Сичэнь не улыбнулся. Хорошо. Он понял, что это важно. — Что значит нормально? Цзинь Лин сжал чашу. — Не так, будто у вас сто оправданий. И не так, будто надо сразу уехать, если кому-то стало неловко. Цзюцзю от этого становится… — Он бросил взгляд на Цзян Чэня и благоразумно сменил слово. — Неприятным. — Цзинь Лин. — Ну а что? Правда! Лань Сичэнь посмотрел на Цзян Чэня. Потом снова на Цзинь Лина. — Постараюсь приезжать нормально. Цзинь Лин кивнул с видом человека, принявшего клятву у главы великого ордена. — Хорошо. — А ты, — сказал Цзян Чэнь, — постараешься не вмешиваться в разговоры взрослых. Цзинь Лин сделал глоток чая. — Я тоже постараюсь. Это было сказано с таким выражением, что Цзян Чэнь сразу понял: нет, не постарается. Лань Сичэнь, к несчастью, тихо рассмеялся. — Не поощряйте, — сказал Цзян Чэнь. — Уже поздно? — спросил Лань Сичэнь. — С ним всегда поздно. Цзинь Лин выглядел довольным. И впервые за утро Цзян Чэнь не стал делать вид, что это его раздражает сильнее, чем греет. *** День прошёл почти спокойно. Именно почти. Потому что Пристань Лотоса не умела быть полностью спокойной, а если вдруг пыталась, это обычно означало, что кто-то где-то готовит бедствие. Лань Сичэнь остался на совете по внутреннему обучению младших учеников — не как советник, а как гость, которому Цзян Чэнь неожиданно позволил присутствовать. Это заметили все. Ученики сидели прямее, Ли Чжун был чуть внимательнее обычного, Цзинь Лин изображал полное равнодушие и проваливался с каждым вдохом. Цзян Чэнь видел. Не останавливал. Пусть смотрят. Пусть привыкают. Не к тому, что глава Юньмэн Цзян стал мягким. Этого всё равно не случится. Пусть привыкают к тому, что рядом с ним может сидеть человек из Гусу, и мир не развалится. Что Лань Сичэнь может спокойно делать замечание по расстановке учебных групп, а Цзян Чэнь может согласиться, если замечание разумное. Что Цзинь Лин может спорить и получить резкий, но не уничтожающий ответ. Что жизнь после болезни — не тайна, которую прячут за закрытыми дверями. На совете Лань Сичэнь говорил мало. И именно поэтому его слушали. — Если младшие ученики слишком рано привыкают действовать только силой, — сказал он, рассматривая схему тренировок, — они позже труднее учатся удерживать защитный контур. Цзян Чэнь хмыкнул. — В Юньмэне сначала учат не умереть, потом контуры. — Разумеется. Но одно может помочь другому. — Вы хотите, чтобы мои ученики медитировали перед каждой тренировкой? — Нет. Они вас возненавидят. — Они и так иногда. — Тогда лучше не давать им дополнительного повода. Ли Чжун опустил глаза. Цзинь Лин кашлянул. Цзян Чэнь посмотрел на Лань Сичэня. — Неожиданно разумно. — Это оценка выше «терпимо»? — Не начинайте. — Принято. В итоге они изменили расписание. Немного. Так, что ни один старший ученик не мог сказать, будто Юньмэн Цзян внезапно стал Гусу Лань. И так, что Лань Сичэнь, уходя с совета, сказал тихо: — Вы согласились быстрее, чем я ожидал. — Потому что предложение было полезным. — Только поэтому? — А вы хотите услышать что-то ещё? Лань Сичэнь улыбнулся. — Нет. Это уже достаточно. Достаточно. Слово теперь принадлежало им обоим. *** Вечером Цзян Чэнь всё-таки пошёл к воде один. Не потому, что хотел уйти от Лань Сичэня. Скорее наоборот. Именно поэтому. День был слишком полным. Не драматичным, не страшным — полным. Лань Сичэнь в павильоне. Лань Сичэнь на совете. Лань Сичэнь рядом с Цзинь Лином. Лань Сичэнь, который остался не потому, что его попросили, а потому, что сам хотел и потому что Цзян Чэнь не оттолкнул. Это было много. Нужно было понять, не стало ли слишком. Западный причал был пуст. Вода темнела. Лотосовые листья лежали неподвижно. Вдалеке горели огни лодок, и иногда доносились голоса рыбаков. Цзян Чэнь положил ладонь на перила. Дышал. Прислушивался. Никакой боли. Никакого сжатия под рёбрами. Только усталость и странное, неуверенное тепло где-то глубже. Он вспомнил Лань Ванцзи. Разговор вчера. Если бы сейчас. Фраза больше не резала. Но оставалась тяжёлой. Не потому, что он хотел иначе. А потому что в мире действительно существовал такой путь: если бы Лань Ванцзи понял раньше, если бы Цзян Чэнь сказал раньше, если бы кто-то из них был другим, если бы война не забрала слишком много, если бы Вэй Усянь не стоял между ними даже мёртвым. Много если. И ни одного сейчас. Сейчас было другое. Сейчас Лань Сичэнь остался. Сейчас Цзинь Лин перестал бояться достаточно, чтобы наглеть. Сейчас чай почти получался. Сейчас Цзян Чэнь стоял у воды и не кашлял. — Можно? Голос за спиной. Лань Сичэнь. Цзян Чэнь не обернулся. — Я думал, вы в павильоне. — Был. — И? — Чай без вас получается хуже. — Это должно польстить? — Это правда. Цзян Чэнь хмыкнул. — Тогда можно. Лань Сичэнь подошёл. Остановился рядом. Не слишком близко. Цзян Чэнь это заметил. И вдруг ему надоело. Не Лань Сичэнь. Это расстояние. Нет, не всё. Только то, которое они держали не потому, что так удобно, а потому что оба боялись стать слишком явными. — Вы можете встать ближе, — сказал он. Лань Сичэнь повернул к нему голову. — Могу? — Я же сказал. Лань Сичэнь не сразу двинулся. Сначала посмотрел на него — внимательно, тихо, почти спрашивая ещё раз без слов. Цзян Чэнь выдержал. Тогда Лань Сичэнь сделал полшага ближе. Всего полшага. Но между их рукавами осталось меньше воздуха. Цзян Чэнь почувствовал это всем телом. Странно. Неловко. Не больно. — Так? — спросил Лань Сичэнь. Цзян Чэнь почти рассмеялся. — Вы спрашиваете, будто ставите талисман. — В каком-то смысле. — Не сравнивайте себя с талисманом. Это нелепо. — Тогда как с чайником? — Ещё хуже. Лань Сичэнь тихо улыбнулся. Они смотрели на воду. Молчали. Через некоторое время Цзян Чэнь сказал: — Я думал сегодня о слове «сейчас». Лань Сичэнь слушал. — Вчера оно было неприятным, — продолжил Цзян Чэнь. — С ним слишком легко начать что-то, что надо было начинать раньше. Или представить, будто позднее чувство может отменить прежнее молчание. — Да. — Но без него тоже нельзя. Лань Сичэнь повернул голову. Цзян Чэнь смотрел прямо перед собой. — Если всё время думать только о том, что было поздно, то настоящее тоже станет поздним, пока ты решаешь, имеешь ли право в нём стоять. Слова были непривычными. Неудобными. Но он заставил себя закончить: — Я не хочу так. Лань Сичэнь молчал. Так долго, что Цзян Чэнь наконец повернулся. На лице Лань Сичэня было то самое выражение, от которого хотелось одновременно ударить и остаться: мягкость без жалости. — Что? — спросил Цзян Чэнь резко. — Ничего. — Не начинайте. — Я хотел сказать, что это хорошие слова. — Не надо. — Хорошо. Пауза. — Тогда скажу иначе. Я рад, что вы не хотите так. Это оказалось хуже. Цзян Чэнь отвернулся. — Вы всё равно улучшаете мои фразы. — Возможно. — Невыносимый. — Да. Лань Сичэнь стоял рядом. Ближе, чем раньше. И всё ещё не касался. Цзян Чэнь смотрел на воду. Решение пришло не как вспышка. Скорее как усталость от собственной осторожности. Он медленно опустил руку на перила. Ладонь вверх. Почти как вчера. Но не за столом. Не после разговора с Лань Ванцзи. Не как доказательство, что он может. Просто потому что хотел. Лань Сичэнь увидел. Не сразу коснулся. — Можно? — спросил он тихо. Цзян Чэнь закрыл глаза. — Если вы ещё раз спросите так, будто я хрупкий фарфор, я передумаю. Тёплые пальцы легли на его ладонь. Осторожно. Но теперь чуть увереннее. Не хватая. Не боясь каждого движения. Цзян Чэнь выдохнул. На этот раз не сказал, что это не обещание. Не потому, что стало обещанием. А потому что Лань Сичэнь уже знал. И потому что не каждую близость нужно сразу объяснять, чтобы она не стала опасной. Они стояли у воды, держась за руки. Смешно. Просто. Почти невозможно. — Я не знаю, умею ли любить нормально, — сказал Цзян Чэнь. Слова вышли так тихо, что их едва не забрала вода. Лань Сичэнь не сжал его руку сильнее. За это Цзян Чэнь был благодарен. — Тогда не любите нормально, — ответил он. — Любите как умеете. Если захотите. Цзян Чэнь открыл глаза. Сердце ударило. — Вы это сейчас придумали? — Да. — Звучит слишком хорошо. — Простите. — Не простил. Лань Сичэнь улыбнулся. Цзян Чэнь посмотрел на их руки. — Я могу быть резким. — Знаю. — Закрытым. — Да. — Несправедливым. — Иногда. — Вы слишком быстро согласились. — Вы просили честность. Цзян Чэнь фыркнул. — Могу испугаться и сказать, что всё это ошибка. — Тогда я спрошу, действительно ли вы так думаете. — А если скажу да? Лань Сичэнь помолчал. — Тогда поверю. Даже если мне будет больно. Вот это было страшно. Не красивые слова. Готовность принять его отказ без превращения в вину. Цзян Чэнь понял, что именно поэтому рука Лань Сичэня в его ладони не ощущается цепью. — А вы? — спросил он. — Я? — Вы тоже можете испугаться. Лань Сичэнь посмотрел на воду. — Уже. — И? — Остался. Цзян Чэнь сжал его пальцы. Сам. Едва заметно. Но сам. Лань Сичэнь замолчал. Это было правильно. Некоторые ответы не нуждались в словах. *** Цзинь Лин, к удивлению, в этот раз не крикнул. Не подслушивал. Не выскочил из-за колонны. Не сделал никакого громкого ничего. Он стоял далеко, у края тренировочной площадки, и смотрел в их сторону только несколько мгновений. Потом отвернулся. Ли Чжун, оказавшийся рядом, тихо спросил: — Молодой господин? Цзинь Лин вскинул подбородок. — Что? — Всё в порядке? Мальчишка посмотрел на западный причал. Там две фигуры стояли рядом у воды. Не слишком близко. Но достаточно. Цзинь Лин почувствовал что-то странное: не страх, хотя немного и он; не ревность, хотя где-то глубоко что-то детское ещё боялось; не радость в чистом виде. Скорее облегчение, которое болит. Потому что, оказывается, если человек, которого ты боялся потерять, начинает жить, это тоже страшно. Но хорошо. — В порядке, — сказал он. Ли Чжун проследил за его взглядом. Ничего не сказал. Мудрый человек. Цзинь Лин сделал вид, что проверяет меч. Потом тихо добавил: — Если кто-то будет говорить… — Запоминаем имя, орден, свидетелей и точные слова, — сказал Ли Чжун. Цзинь Лин посмотрел на него. — Он и вам сказал? — Разумеется. — Ужасный. — Очень предусмотрительный. Цзинь Лин фыркнул. — Это одно и то же. Ли Чжун почти улыбнулся. — В Юньмэне — часто. Цзинь Лин снова посмотрел к воде. Цзюцзю стоял рядом с Лань Сичэнем. Не умирал. Не кашлял. Не прятал цветы. Просто стоял. И это было так необычно, что Цзинь Лину захотелось запомнить. Не как страшный день у двери операции. Не как кровь на ткани. А как вечер, когда взрослый, которого он любил и боялся потерять, наконец держал кого-то за руку и не выглядел слабым. Выглядел живым. Цзинь Лин резко отвернулся. — Я пойду проверю младших. — Тренировка закончилась. — Значит, проверю, как они отдыхают. Ли Чжун не стал спорить. Иногда детям тоже нужно чем-то занять руки, пока сердце решает, как биться дальше. *** Позже, уже ночью, Цзян Чэнь отпустил руку первым. Не резко. Просто почувствовал, что больше не может держать, не начиная бояться самого факта. Лань Сичэнь отпустил сразу. Без тени обиды. Цзян Чэнь ненавидел, насколько это важно. — Чай остыл, — сказал Лань Сичэнь. — Вы всегда возвращаетесь к чаю. — Он безопаснее многих тем. — Уже не так безопасен, как вы думаете. Лань Сичэнь посмотрел на него. — Да? Цзян Чэнь понял, что сказал слишком много. И, возможно, ровно столько, сколько хотел. — Пойдёмте, — сказал он. — В павильон? — Да. — За остывшим чаем? — Заварите новый. — Сейчас? — Вы же остались на два дня. Надо использовать время. Лань Сичэнь улыбнулся. — Разумеется. Они пошли обратно. Рядом. Не касаясь. Но расстояние уже не было прежним. В павильоне действительно стоял остывший чай. Лань Сичэнь заварил новый. На этот раз почти без ошибки. Цзян Чэнь сделал глоток. Долго молчал. Лань Сичэнь ждал. — Хороший, — сказал Цзян Чэнь наконец. Тихо. Будто это было обычное слово. Лань Сичэнь замер. На один вдох. Потом склонил голову. — Запишу. — Попробуйте только. — Не буду. — Лжёте. — Немного. Цзян Чэнь фыркнул. И впервые не пожалел, что сказал. За пределами павильона Пристань Лотоса дышала тёплой ночью. Прошлое не исчезло. Лань Ванцзи всё ещё был где-то в Гусу со своей поздней болью. Слухи всё ещё могли появиться. Страх Цзинь Лина не ушёл до конца. Цзян Чэнь всё ещё не стал человеком, который умеет легко принимать нежность. Но сейчас Лань Сичэнь сидел напротив. Чай был хороший. Дыхание — ровное. И впервые за много лет Цзян Чэнь подумал не о том, что уже поздно. А о том, что сейчас ещё есть.