Часть 5
29 июня 2026 г., 00:00
Илья сидел за кухонным столом и вглядывался в бессмысленную офисную бумажку. У него был дома свой кабинет, но на кухне освещение было ярче. Очки ему пока не требовались, хотя с каждым годом Илья всё сильнее чувствовал их неизбежное приближение и сожалел, что на нём они никогда не будут смотреться так привлекательно, как на Шейне Холландере.
Одной мысли о Холландере хватило, чтобы рука сама потянулась к телефону и перевернула его экраном вверх. Сообщений по-прежнему не было. Справедливости ради, Илья и сам ничего не писал — это казалось неловким.
Хочешь попробовать ещё раз? Я могу оттрахать тебя так, что мало не покажется… Нет, обещаю, на этот раз не буду рыдать у тебя на груди.
Ну да, конечно.
Трудно представить, что после их последней встречи можно разжечь страсть секс-сообщениями и пошлыми намёками. Илья снова перевернул телефон и пообещал себе больше на него не смотреть, а наконец закончить эту грёбаную бумажную работу…
Он вздрогнул, когда хлопнула дверь, — отголосок того вечера всё ещё жил в теле, хотя разум прекрасно понимал, что это всего лишь Николай вернулся домой. Даже спустя три года Илья по-прежнему сдерживал себя, чтобы не поздороваться по-русски — это было неотъемлемой частью их жизни четырнадцать лет.
— С возвращением, — крикнул он вслед сыну и сам поморщился от этого дурацкого английского приветствия, снова уткнувшись в бумаги.
Ответа не последовало. Возможно, сын просто не расслышал. Илья услышал, как тот торопливо поднялся по лестнице, а через несколько минут так же быстро спустился вниз.
Николай влетел в кухню с сумкой в руке.
— Между прочим, я мог бы тебя встретить в аэропорту, — сухо заметил Илья, просматривая результаты медицинских обследований двух игроков своей команды.
Когда Николай снова ничего не ответил, Илья наконец ощутил неестественное напряжение в воздухе. Он поднял глаза. Сын открыл кладовку, запихнул в стиральную машину все пропахшие потом вещи и с силой захлопнул дверцу.
Илья приподнял бровь.
— Ты хочешь заплатить за новую стиральную машину? Знаю, контракт у тебя неплохой, но…
Он осёкся, когда Николай резко обернулся. Его плечи дрожали от ярости.
— О, так ты снова со мной разговариваешь?
Точно.
Два дня назад. После матча.
Илья тогда был далеко не так приветлив, как обычно. Наверное, следовало написать сыну. Но он был слишком поглощён мыслями о Холландере, о Юне Холландер, о той бездне сочувственной печали, которая поселилась у него в груди…
Хотя, возможно, всё это просто оправдания. Он не написал Николаю по одной причине: до сих пор не знал, что сказать.
Поэтому промолчал.
Сейчас молчать уже было нельзя.
Илья глубоко вздохнул.
— Прости, я просто… Эти репортёры — чёртовы псы.
Николай нажал кнопку запуска, и стиральная машина ровно загудела, заставив дрожать всю кухню. Он повернулся к Илье, губы были напряжены так, что обнажали зубы.
— Да, это я тоже видел. Отличный способ показать дистанцию между нами. Будто ты никогда так не говорил и не позволял своей команде говорить подобное. Только своему дерьмовому сыну.
Это было несправедливо.
— Я не терплю такого в своей раздевалке.
— А нельзя было сказать это, не подставляя меня? Ты же прекрасно знаешь, что так говорят все. Даже если делают это за твоей сверхчувствительной спиной…
— Может быть, некоторые люди просто не придурки. Не думал об этом?
— Так вот кто я? Придурок?
— Нет. Тебе семнадцать, это почти одно и то же.
Николай фыркнул. В его глазах заблестели злые слёзы.
— Приятно наконец узнать, что ты на самом деле обо мне думаешь, когда я не играю в хоккей и не даю тебе повод мной гордиться.
Его сын по-прежнему считал, что дело в наследии Ильи.
Он ошибался. Катастрофически ошибался.
— То, что ты сказал, разочаровало меня сильнее, чем что-либо за всю мою жизнь, — спокойно ответил Илья.
Почти шёпотом.
И именно теперь он понял, насколько неправ был его отец, когда кричал. Николай выглядел потрясённым, будто его ударили.
— Ты использовал слово ненависти по отношению к людям. Я всё ещё люблю тебя, но именно это я сейчас чувствую.
Николай часто заморгнул, уязвлённый, раненый.
Илья не удивился, когда удар всё-таки последовал.
— Это, блядь, нечестно, это, блядь, нечестно! Все… Я же не единственный, кто…
Николай швырнул сумку на пол и яростно вытер глаза.
Да.
Илья никогда раньше не пользовался этим оружием. Своим разочарованием. Оно оказалось острым.
— Пошёл ты на хуй. Пидор, пидор, пидор, пидор! Ну что, теперь разочарован?
Илья онемел, его губы дрожали. Он действительно был разочарован. Это разочарование безмолвно проступило у него на лице.
Николай выругался и снова потёр глаза.
— Пожалуй, тебе повезло. Потому что скоро мне исполнится восемнадцать, и тебе больше не придётся меня терпеть. Я уйду.
Он с грохотом захлопнул дверь, и через секунду по лестнице протопали тяжёлые шаги.
Илья ещё некоторое время сидел неподвижно.
Потом отложил бумаги. Руки онемели и дрожали, словно он слишком долго прижимал их ко льду на катке.
Он вздохнул и поднял взгляд к потолку.
Слова сына всё ещё звучали в голове. Они не причиняли такой уж сильной боли — Илья понимал, что Николай хотел задеть его, шокировать, ударить побольнее.
Но безболезненными они тоже не были.
Он вышел во двор и только тогда заметил, что уже держит телефон в руке. Пальцы сами набрали номер. Хотя Илья был почти уверен, что ему не ответят…
— Розанов? Подожди… Ребята, мне нужно на минуту выйти, — отозвался Холландер. Илья ощутил укол тоски.
— Ты на работе… Конечно, ты на работе. Не надо было звонить…
— Нет-нет-нет, — быстро сказал Холландер.
— Три раза «нет», серьёзно? — пробормотал Илья.
Холландер фыркнул.
— Мне всё равно нужен был перерыв. Я уже в кабинете. Что случилось?
— Да так… Опять жалуюсь.
Господи, какой же он идиот.
— Ничего важного.
— Да?
Холландер больше ничего не спросил. Просто оставил пространство для ответа — с тем мягким вопросительным звуком в голосе, который всегда заставлял говорить дальше.
Илья вдруг обнаружил, что прижимает телефон к лицу.
— Кажется, я худший родитель в мире.
Холландер выдохнул. Спокойно, терпеливо.
— Это не так.
И тогда Илья рассказал всё.
Про слёзы сына.
Про его слова.
Про боль и чувство неудачи, стянувшие грудь тугим узлом.
Про уверенность, что Светлана справилась бы с этим гораздо лучше.
— Она всегда у нас была строгой. Тем родителем, которому приходилось быть плохим полицейским. Её это не смущало. Она говорила, что не собиралась выходить на человека, который будет дрессировать и строить ребёнка и после работы. За такого человека, — поправился он. — Прости, не знаю, почему так часто ошибаюсь, когда говорю с тобой.
— Ошибаешься? А… Ты про грамматику?
— Ты, наверное, просто привык к худшему и уже не замечаешь? — попытался отшутиться Илья, хотя это лишний раз подчеркивало, каким идиотом он себя чувствует рядом с Холландером.
— Нет, не замечаю. Я почти всегда понимаю, что ты имеешь в виду.
Илья замолчал. Он невольно подумал, что Холландер — один из очень немногих людей, о которых это можно сказать. От этого становилось одновременно теплее и уязвимее.
— По крайней мере, теперь Нико знает, что ты чувствуешь. И что для тебя это важно, — сказал Холландер.
— Да, когда он уедет и больше никогда со мной не заговорит, это будет огромным утешением, — ответил Илья и тут же вновь почувствовал себя идиотом. — Прости. Я знаю, что ты пытаешься помочь.
— Я не очень-то умею помогать. — В голосе Холландера прозвучала самоирония, и Илья невольно улыбнулся. — Думаю, ты справляешься лучше.
— Я уже давно отец. Но ты тоже неплох. Ты умеешь слушать.
Холландер тихо рассмеялся, будто услышал шутку. Будто это была вежливая лесть.
Но это не было лестью.
Холландер просто не понимал, насколько ценны его внимание и терпение. Как Илья тянется к его теплу, словно подсолнух к солнцу, живя этим теплом, подпитываясь им.
— Я никогда никого не воспитывал, так что могу ошибаться. Но мне кажется, Нико пора уже это перерасти.
— Ты знаешь, что сейчас говоришь почти как твоя мать? — не удержался Илья.
Холландер издал звук, в котором слышались и обида, и любопытство.
Очень дипломатично, Розанов.
— Прости, я хотел сказать… Просто сейчас в тебе такая чёткая внутренняя определённость. Ты многого ждёшь от людей и не позволяешь им переходить границы. Не терпишь дерьма.
— Я никогда не терпел дерьма.
— Ты постоянно терпел дерьмо от меня. Благодарил и просил добавки.
— Ну ты и мудак, — рассмеялся Холландер.
Губы Ильи дрогнули в улыбке.
— Хорошо, что теперь ты умеешь защищать себя. Не позволяй никому садиться тебе на шею.
— Я всегда хотел быть таким же уверенным, как она, — признался Холландер.
Тебе это идёт.
Этого Илья никогда бы не сказал вслух, но, кажется, излучал каждой клеткой своего тела.
Он облизнул губы, отчаянно пытаясь придумать, как продлить разговор, чтобы выкроить ещё одну ночь в их безжалостных расписаниях.
Ему было всё равно, насколько это будет выглядеть непринуждённо или насколько непринуждённым не будет.
Всё равно, покажется ли он отчаявшимся.
Он так сильно хотел Холландера, что это причиняло боль.
— Мистер Холландер? — донёсся из трубки чей-то отдалённый голос.
— Я сейчас, — отозвался Холландер, отстранившись от телефона.
Илья крепче сжал трубку, потом заставил себя ослабить хватку.
Ну да.
Конечно.
— Мировое господство стучится в дверь, — сказал он.
— Да пошёл ты. Это совещание по вопросам равенства в спорте.
— О, как сексуально. Первое, что падёт перед тобой. Поставь их всех на колени.
— Это не…
Холландер издал звук — то ли раздражённый, то ли какой-то другой, от которого Илья окончательно терял голову.
Илья широко улыбнулся.
— Слушай, мне пора, — сказал Холландер так, словно совсем не хотел уходить.
— Пока, — попрощался Илья, прежде чем сказать какую-нибудь глупость.
Например: «Не уходи».
Или: «Спасибо, что позволил мне пожаловаться на сына и заодно напомнить тебе про маму с Альцгеймером».
Илья был идиотом, но Холландер никогда не заставлял его почувствовать себя таковым.
Он не понимал, что это значит и почему из груди рвётся наружу какой-то свет, словно пытаясь преодолеть расстояние между ними.
Иисус, блядь, Христос.
***
Похоже, во вселенной существовал какой-то извращённый баланс. Илья не верил в карму, но замечал: когда одна часть жизни летит к чёрту, другая неожиданно складывается удачно. Например, он проиграл Олимпиаду у себя на родине, но в том же году выиграл Кубок в Северной Америке, которая давно стала ему вторым домом. Потерял Холландера, но обрёл Светлану — и жизнь с ней и их сыном. Отношения с Николаем застыли в холодном статус-кво. Они жили рядом друг с другом, но уже не вместе. Илья по-прежнему исправно говорил сыну, что любит его (и это была правда), и пытался отвозить его в аэропорт. Но Николай перестал сообщать точное время вылета, а когда однажды утром Илья обнаружил на кухонной стойке записку, в которой говорилось, что сын уже вызвал убер, он понял, что больше ему не придётся провожать Николая в очередной полёт. Наверху он хорошенько выплакался и пожаловался фотографии Светланы на её сына. Глупо, конечно, но ему стало легче, когда он представил, как она тут же поставила бы его на место, справедливо заметив, что все худшие качества Николай унаследовал именно от Ильи. Полной противоположностью его не слишком счастливой семейной жизни стала невероятная победная серия его команды. Они выиграли круговой турнир и забрали кубок домой. Илья разрешил игрокам открыть шампанское прямо в раздевалке и сделал вид, что не замечает, как они подкрадываются к нему с наполовину заполненным кубком, чтобы вылить пенящееся содержимое ему на голову и немедленно выложить видео в интернет. Остаток вечера он проходил с запахом алкоголя, хотя сам не пил уже много лет — с тех самых пор, как однажды решил проверить, действительно ли его антидепрессанты несовместимы со спиртным. Оказалось, действительно несовместимы. До конца сезона оставалось ещё несколько показательных матчей — весёлое время для подурачиться, как выражался его помощник, — а самому Илье предстояло отсидеть несколько дурацких банкетов ради всей этой академической показухи. Но в целом его рабочий год подходил к концу. После этого оставалось только составить график весенних и летних тренировок. Если честно, Илья совсем не хотел, чтобы сезон заканчивался. В июне Николаю должно было исполниться восемнадцать. Однажды Светлана всё подсчитала и пришла к выводу, что зачали они его в октябре. Илья согласился: «Да, мой самый похотливый месяц». Самое начало сезона. Он уже заведён соревнованиями, но тело ещё не успело устать и начать терять вес быстрее, чем набирать. Это были его последние месяцы с сыном… Пусть они и не ладили сейчас друг с другом, Илья не хотел, чтобы это заканчивалось. Проходя по дому, он чувствовал огромную, пугающую пустоту. Все углы и закутки, прежде наполненные жизнью, скоро останутся ему одному. Он станет единственным обитателем этого дома. И если его время как мужа и отца действительно подходит к концу, Илья не хотел, чтобы это произошло в межсезонье — в то время года, когда у него нет ничего, во что можно уйти с головой… Поэтому звонок из МХЛ оказался для него настоящим подарком судьбы. Лига хотела снять ретроспективу их с Холландером соперничества для показа на церемонии награждения — какую-то душещипательную сентиментальную херню. Ностальгическую чушь о славных днях хоккея. Обычно Илья такими вещами не интересовался. Он никогда не хотел превратиться в бывшего игрока, который выставляет все свои трофеи в прихожей и отчаянно цепляется за былую славу. У него есть собственная жизнь здесь и сейчас, спасибо большое. Ему некогда думать о матчах почти двадцатилетней давности и о своих наградах — трёх Кубках (на один меньше, чем у Холландера), бесчисленных титулах MVP и полном отсутствии трофея Леди Бинг за спортивное поведение, чем он особенно гордился. Илья не цеплялся за прошлое. Но этот ролик был не про хоккей. Он был про Холландера. А это Илья так и не смог оставить в прошлом. И всё же он выглядел бы идиотом, если бы оказался единственным, кто согласился в этом участвовать. Поэтому он отправил Холландеру скриншот письма и спросил, видел ли тот предложение. Джейн: Конечно, видел. Что думаешь? Придурок. Всегда перекладывает решение на Илью. Я: Думаю, стоит ещё раз вспомнить мои многочисленные победы над тобой. Ради Лиги. Джейн: 🏆 🏆 🏆 🏆 против 🏆 🏆 🏆 Джейн: 🤔 🤷🏻♂️ 🤷🏻♂️ 🤷🏻♂️ Илья от неожиданности расхохотался. Я: Кто научил тебя так переписываться? Ты врал, что целыми днями сидишь в окружении скучных стариков. Джейн: Я вообще-то пользуюсь интернетом. Эмодзи — не такое уж новое изобретение. Илья ухмыльнулся и начал набирать ответ, но Холландер его опередил. Джейн: Ты не боишься, что нас будут разбирать по косточкам? А вот это уже стоило обдумать. Неужели Холландер действительно так переживает? Илья поспешил его успокоить, пока эта прекрасная рыбка не сорвалась с крючка. Я: Думаю, никто никогда ничего не подозревал. А если и подозревал, то предпочитал молчать. В Лиге так принято. К тому же наше время прошло. Стариками уже никто не интересуется. Джейн: Говори за себя. Я не старый. Я: Старше меня. А я уже совсем старик. Джейн: Ты тоже не старый. Это просто сигареты наконец догнали тебя. Илья захохотал, тупо улыбаясь своему телефону. На самом деле старым он себя не чувствовал. Во всяком случае, рядом с Холландером. Человек, который действительно пережил свой расцвет, не опускался бы на колени перед великолепным членом Холландера, невольно подумал Илья. Я: Так ты в деле? Джейн: Что? Три точки замигали снова. Потом ещё раз. Сообщение с коротким «Что?» исчезло. Илья уставился на экран, пытаясь понять, что такого компрометирующего было в одном-единственном слове, что Холландер посчитал нужным его удалить. Он задумчиво теребил края чехла телефона и прикидывал, как именно придётся уговаривать Холландера. Тому вся эта ностальгия по «старым добрым временам» нравилась не больше, чем самому Илье. Но если это позволит провести вместе три дня в отеле… Джейн: Если ты согласен. А, понятно. Теперь он изображает безразличие. Будто вообще способен на такое. Холландер всегда слишком легко поддавался Илье. Илья отправил большой палец вверх. А затем — целую череду кубков. Я: 🏆 🏆 🏆 🏆 🏆 🏆 🏆 Джейн: Что это? Я: Награды MVP. Холландер поставил сообщению дизлайк. Илья ухмыльнулся.***
Съёмки должны были длиться три дня в Монреале — невероятная роскошь. Это было как Пасха и Новый год разом, и Илья ощущал себя возбуждённым ребенком. Ни за что на свете они с Холландером, какими бы старыми и бесполезными ни были, на этот раз всё не испортят. Во время подготовки съёмочная группа снимала дополнительные кадры того, как Холландер работает в своём кабинете, и он позвонил Илье, чтобы поворчать по этому поводу. — Почему им вообще это интересно? — пожаловался Холландер. Илья пожал плечами. — По сравнению с кадрами, где я руковожу своей титулованной командой, это будет выглядеть ужасно. Думаю, они хотят как можно нагляднее показать контраст между нами. — Иди на хрен, Розанов. Как выяснилось, эпизод, который они снимали, был посвящён теме «дружеского соперничества». Трофей Леди Бинг за спортивное поведение переименовывали в трофей Скотта Хантера — и это настолько озадачило Илью, что ему пришлось позвонить Холландеру и уточнить. — Он гей, — сказал Илья. — Но это не значит, что он проявляет спортивный дух только потому, что любит ближнего своего буквально. — Это скорее вопрос разнообразия и видимости, — признал Холландер. — На заседании правления подняли это вопрос, и трофей Леди Бинг стал компромиссным решением. — Он настолько не отличается спортивным поведением, что умудрился подраться с тобой! С тобой, у кого самый чистый послужной список! Должно быть, он сказал что-то ужасное, чтобы до такого дошло. — Ага, он придурок, — согласился Холландер, всё заметнее уходя от ответа, чем настойчивее Илья пытался выяснить настоящую причину той драки много лет назад. Через несколько недель Холландер приехал в Монреаль и встретился с Ильей у входа на арену колледжа — на той самой парковке, где они целовались. От нетерпения Илья буквально подпрыгивал на месте, ожидая, когда наконец появится арендованная Холландером машина. Съёмочная группа уже была наготове и снимала каждую деталь их встречи — вдруг пригодится. Илья видел, насколько Холландер напряжён из-за того, что всё внимание будет приковано к ним, но самому Илье было всё равно. Он знал, что сейчас они уже почти вне подозрений. — Холландер! Илья шагнул вперёд и сгрёб его в крепкие объятия, не давая тому времени на раздумья. Аромат его одеколона — пряный, но сдержанный, почти прохладный — приятно защекотал Илье ноздри. Он почувствовал, как ладони Холландера легли ему на талию, хлопнул его по спине раз, потом ещё раз для верности и только тогда отпустил. — Рад тебя видеть. — Да. Я тебя тоже. Холландер выглянул из-за плеча Ильи в сторону камер, словно ожидая, что на него сейчас набросятся, но ничего подобного не произошло. — Очень хорошо. Именно такой спортивный дух нам и нужен, — сказала режиссёр, не отрывая взгляда от монитора. Лишь спустя несколько минут, потраченных на разговор с осветителем, она наконец как полагается пожала Холландеру руку. Илья решил, что фанаткой хоккея она явно не была, но опыт эффектной подачи у неё точно имелся. По крайней мере, она велела им выходить на лёд из противоположных дверей. Как минимум, чувствовала драматургию момента. Они были не в полной экипировке — только коньки, краги и клюшки. На Холландере была серо-бежевая пуховая куртка, на Илье — просторный свитер, в котором легко было вспотеть. Илья прекрасно понимал, что подобное внимание для Холландера не в новинку: в молодости тот был настоящим магнитом для спонсоров. Но перспектива оказаться под прицелом камер именно как Розанов и Холландер наверняка заставляла его сильно нервничать. Поэтому Илья нарочно работал на публику и перетягивал внимание на себя. А если заодно удавалось вызвать у Холландера смех и очередную подколку — тем лучше. После съёмок по отдельности режиссёр попросила их выехать на лёд и встретиться в центре площадки. Илья сделал это, не задумываясь, но стоило Холландеру начать приближаться, как его накрыло дежавю. Он рассмеялся. — Бля, помнишь? Тот рекламный ролик? — Нас заставили повторить это раз двадцать. Ты ржал без остановки… — Я? Это ты! Улыбался как маньяк. — Я не виноват, что у тебя настолько безумное серьёзное лицо. — Холландер расхохотался. — Как у клоуна-психопата. То ли история показалась съёмочной группе забавной, то ли времени было в обрез, но после этого они сделали ещё всего пару дублей со смехом. Затем режиссёр велела им просто покататься по льду, пасуя друг другу шайбу. Илья с силой стукнул клюшкой по льду и ухмыльнулся. — Постарайся не запутаться в собственных коньках, старик. Он подхватил шайбу в центральном круге и покрутил её на крюке клюшки. — Очень смешно. По крайней мере, я не начинаю задыхаться через две минуты. Илья отдал пас Холландеру, тот принял шайбу, промчался по льду и отпасовал обратно. На льду Холландер по-прежнему выглядел потрясающе. Щёки раскраснелись, на губах играла широкая улыбка. Наверное, лёд каким-то особым образом отражал свет в его глазах, делая их такими яркими, ясными и удивительно красивыми. Мышцы перекатывались под одеждой, когда он кружил по катку, сильные бёдра напрягались в движении. Это был новый, прекрасный лёд, и Илья чувствовал себя словно помолодевшим, рассекая его коньками. Они перебрасывали шайбу друг другу, но быстро заскучали и начали выполнять всё более замысловатые манёвры, пока Илье не надоело смотреть на выпендрёж Холландера и он не ринулся отбирать шайбу всерьёз. Он хохотнул, когда локти Холландера упёрлись ему в живот, а его клюшка с мягким, но яростным скрежетом тёрлась клюшку Ильи, как упрямая собака, не желающая разжимать зубы. Ни на одном из них не было щитков, поэтому они старались быть осторожными… по крайней мере, сначала. В конце концов режиссёру пришлось их остановить. — Мы ничего не можем снять, когда вы вдвоём забиваетесь в угол и пытаетесь выколоть друг другу глаза, — пожаловалась она. Воспользовавшись тем, что Холландер отвлёкся, Илья подбросил шайбу и отправил её по дуге за ворота, а сам рванул следом — радуясь, что слышит скрежет коньков Холландера всего в нескольких секундах позади. Похоже, они снова играли в «попробуй отними», и это было прекрасное, почти опьяняющее чувство — преследовать и быть преследуемым, снова носиться по льду вместе с Холландером. Илья выигрывал в спринтах благодаря интервальным тренировкам, но Холландер — марафонец, и его выносливость изматывала Илью. Несмотря на боль в суставах и жжение в лёгких, Илья думал, что мог бы провести так весь день, снова деля лёд с Холландером. Наверное, так чувствуют себя перелётные птицы, вернувшиеся в естественную среду обитания после сезонной миграции. Объявили перерыв на обед, и они поспешно покинули лёд. Закутавшись в одеяла, чтобы не остыть слишком быстро, они с Холландером пообедали вместе со съёмочной группой, для которой привезли еду. Илья бросил взгляд на ролл Холландера с курицей и салатом и тяжело вздохнул. — Углеводы не убьют тебя, Холландер. Они твои друзья. — Я ем углеводы на завтрак, — сказал Холландер так, словно есть их только раз в день совершенно нормально. У Ильи углеводы бывали три, а то и пять раз в день. Он так и сказал Холландеру, а тот сморщил нос, будто услышал нечто совершенно немыслимое, и Илья швырнул в него картошкой фри. — Удивительно, что ты не растаял, как ведьма, — серьёзно заметил он, подбирая упавшую картошку и отправляя её в рот. — Знаете, у нас получаются отличные кадры, — сказала режиссёр, переводя взгляд с одного на другого. — Я думала, вам понадобится больше подготовки или больше… не знаю. Многие спортсмены держатся довольно скованно, особенно если они соперники. — Вам просто повезло с героями. Жаль только, что награду дают не за харизму. Иначе её точно не назвали бы именем Хантера, — язвительно заметил Илья. Холландер тут же ткнул его локтем в бок. От толчка часть гамбургера Ильи высыпалась на бумажную тарелку, но оно того стоило. Илья облизал испачканный кетчупом палец и с удовольствием наблюдал, как Холландер заставляет себя отвести взгляд. Потом они снова вышли на лёд, чтобы отснять ещё немного дополнительных кадров — уже без прежней нагрузки. Они больше не мальчишки, пусть Холландер и отказывается называть их старыми, но три часа на льду теперь были серьёзным испытанием. Пошатываясь от усталости, они покинули площадку, выслушали обязательные слова благодарности от рассеянной режиссёрши, не отрывавшейся от монитора, и направились в раздевалки переодеться в сухое. Илья стянул через голову свитер, вытер им лицо и надел худи. Он почувствовал, что Холландер наблюдает за ним, — то самое приятное покалывание в основании шеи, которое ему так нравилось. Обернувшись, он увидел, как Холландер мнёт в руках пуховик, словно пытается выжать из него воду. Его футболка под курткой насквозь промокла от пота, и у Ильи пересохло во рту от одного взгляда на него. — В каком ты отеле? Холландер сглотнул. — В «Ле Вестин». — Ладно. Заеду после того, как приму душ дома. Холландер промолчал, и Илья на мгновение решил, что неправильно его понял. — Если только ты не слишком устал, — добавил он. А потом спохватился: — Или если у тебя какие-нибудь семейные дела… — Нет. Холландер порылся в кармане и вытащил ключ-карту. — Я пришлю тебе номер комнаты. Напиши, когда будешь выезжать. Илья взял карточку. Их пальцы соприкоснулись, словно скрепляя какое-то негласное обещание.***
Илья вернулся домой и заметил машину Николая на подъездной дорожке. Ну что ж. Учитывая, как у них сейчас обстоят дела, вряд ли сегодня вечером кто-то будет по Илье скучать. — Привет, — сказал он, входя в дом. Николай сидел на диване с ноутбуком и в наушниках. Илья не удивился, что тот никак не отреагировал. Он поднялся по лестнице в их со Светланой спальню. Забавно, что она до сих пор оставаясь их спальней и так и не стала только его. Они вместе её обставляли, занимались здесь любовью, ссорились и мирились. Он встал под душ, позволяя солёному поту стекать по спине и исчезать в сливе. Тщательно вымыл член и задницу — специально для другого человека. Подумал, что Светлана бы это одобрила. По крайней мере, хотелось в это верить. Потом посмотрел на себя в зеркало, отмечая все приметы возраста — следы прожитых лет, — и принял сознательное решение не обращать на них внимания. Холландер не дал бы ему ключ-карту, если бы по-прежнему не хотел его до безумия. А это единственное, что имело значение. Илья надел тёмные джинсы, лёгкую шёлковую рубашку, которую не надевал со времени своей последней интрижки на одну ночь, и кожаную куртку. Спустившись вниз, он прошёл мимо Николая и принялся рыться в холодильнике. Вытащив пластиковый контейнер, на глаз, по привычке, смешал маринад, оставил пару куриных грудок пропитываться специями. Затем отрезал себе кусок ржаного чёрного хлеба, который покупал в русском магазинчике в городе, и быстро его съел. Бог знает, до еды ли будет им с Холландером в отеле. Затем хлопнул Николая по плечу, привлекая внимание. Сын раздражённо снял наушники и посмотрел на него так, будто его оторвали от чрезвычайно важного дела. — Курица маринуется, просто поставь её в духовку на сто девяносто градусов, минут на двадцать пять. Не забудь потом выключить духовку. И разогрей в микроволновке пакет овощей из морозилки, ладно? Николай смерил его взглядом с головы до ног и чуть заметно принюхался, уловив запах одеколона. Илья с трудом подавил желание съёжится. Может, по нему слишком уж легко читается, что он собрался перепихнуться. Однако вместо того, чтобы нагрубить ему, Николай лишь вопросительно поднял бровь. — Как скажешь. Илья сжал его плечо, нисколько не удивившись, когда сын тут же отстранился. Но он всё равно должен был это сделать. Всё равно должен был попытаться.***
Илья подъехал к «Ле Вестин», мысленно похвалив предусмотрительность Холландера: благодаря ключ-карте он без лишних вопросов миновал стойку регистрации, прошёл к лифту и поднялся на двадцатый этаж. Несколько секунд он постоял у двери номера 2216. Теперь ничто не могло его отвлечь. Николай не ворвётся в самый неподходящий момент, а отношения с сыном Илья хотя бы временно привёл в такое состояние, чтобы думать о том, зачем он здесь, а не разваливаться на части. Бог любит троицу. Сегодня был их вечер. От этой мысли становилось хорошо. Это чувство только усилилось, когда дверь приоткрылась и показался Холландер — с тем самым мягким, сладким предвкушением на лице. Илья медленно вошёл, мимоходом коснувшись его плечом. Дверь закрылась за ним. — Привет, — сказал Холландер. Робко. Неловко. Но с таким явным желанием, что у Ильи перехватило дыхание. — Хочешь чего-нибудь выпить? — Нет. Илья устал ждать. Устал быть благоразумным взрослым человеком. Поэтому он не стал ждать. Наклонился и поцеловал Холландера, чувствуя лёгкий мятный привкус на зубах — старательный, добросовестный Холландер. А под ним — знакомый кисловатый вкус его рта, который Илья любил гораздо больше. Холландер простонал. Его ладони скользнули на спину и талию Ильи, поглаживая и разминая их, пока Илья мягко прижимал его к стене. Холландер удивительно хорошо умел отдаваться ему целиком, позволяя Илье поглощать себя с жадным желанием. Щедрый. Вот какое слово постоянно приходило Илье на ум. Или, может быть, эгоистичный. Илья не мог сказать точно. С Холландером граница между этими понятиями казалась очень тонкой. Как бы это ни называлось, Илье это подходило идеально. Холландер потянул его за собой к кровати. Илья сел и посмотрел вверх. Холландер стоял над ним, и в его лице читалась такая сосредоточенная жадность, что член Ильи немедленно откликнулся. — О, наконец-то ты мне отсосёшь. Всего-то одиннадцать сотен лет ожидания. — Я собирался сказать, что ты был терпелив, но… — пробормотал Холландер, потянув за джинсы. Илья охотно расстегнул пуговицу, позволяя стянуть их вниз. За ними последовали и боксёры. Илья продвинулся выше по кровати, стараясь поберечь колени Холландера. Тот устроился поперёк его ног и начал медленно продвигаться вверх, прихватывая губами внутреннюю сторону бёдер и оставляя влажные поцелуи на покрытой волосками коже, пока не добрался до полутвёрдого члена. Он пробуждался медленно, но Холландера это, похоже, ничуть не смущало. Он провёл языком вдоль ствола, а затем одним обжигающим движением вобрал в рот ещё мягкую длину, вызвав у Ильи стон. Член постепенно твердел, пока Холландер размеренно двигался вверх и вниз. Через некоторое время Холландер отстранился и протянул руку. — Подушку. Илья подал её. Холландер опёрся на неё, и новый угол оказался просто сногсшибательным: член скользил глубоко в его горло, подёргиваясь при каждом глотке. Бля. Холландер действительно стал мастером минета. И это совершенно несправедливо разозлило Илью на каждого, кто когда-либо пользовался этим сладким ртом. Когда-то Холландер знал только его… Руки Ильи легли в волосы Холландера, затем на его лицо. Большой палец настойчиво надавил на губы, словно Илье хотелось отдать ему вообще всё. Холландер замер. Шире раскрыл рот. Слюна потекла вниз, в тёмные волосы на лобке Ильи, пока он освобождал место для пальца рядом с членом. Так и остался сидеть, задыхаясь от двойного проникновения, не в силах пошевелиться. Илья снова думал об эгоизме и щедрости, о том, что именно нужно, чтобы принимать от него всё это. Тёмно-карие глаза Холландера затуманились. Он словно потерялся в ощущениях, пока Илья удерживал его на месте, а по подбородку продолжала стекать слюна. — Я тебя сегодня трахну, Холландер. Холландер жалобно заскулил и беспокойно повёл бёдрами по покрывалу. — Сними одежду. Хочу на тебя посмотреть. Холландер отстранился и поднялся на ноги. Его слегка покачивало. — Ты тоже, — сказал он. — Сначала ты, — возразил Илья, положив руку на свой член. Холландер замешкался, и было почти больно смотреть, как с его лица исчезает это блаженное, затуманенное страстью выражение, уступая место привычной неуверенности, пока он нервно теребил пуговицы. — Что такое? — спросил Илья. — Я не… — тихо произнёс Холландер. — Я уже не выгляжу так, как раньше. Услышать такое от Холландера — с его узкой талией и педантичным контролем питания — было почти достаточно, чтобы Илья сошёл с ума и начал перечислять все свои недостатки, ведь именно он из них двоих изменился сильнее. Но это не имело значения. — Ты шутишь? Думаешь, я хочу трахать двадцатилетних?.. — Боже, надеюсь, нет… — Или кого-то возраста моего сына? Тупых пацанов из моей команды?? У Холландера отвисла челюсть, на лице проступил откровенный ужас. — Розанов… — Нет, я хочу трахнуть старикана! — Я не старик, — резко сказал Холландер. — Пошёл ты. Я просто пытаюсь сказать, что потерял много мышечной массы… — Бла-бла-бла, слишком много кардио. Всё равно тебя трахну, — отрезал Илья. — И получу от этого максимум удовольствия. Холландер расстегнул рубашку — в основном для того, чтобы швырнуть её Илье. Тот демонстративно поймал её, поднёс к лицу, вдыхая запах, лениво, почти вызывающе поглаживая свой член, пожирая Холландера глазами. Холландер не лгал: с двадцати лет он действительно потерял часть мышечного объёма, но его фигура по-прежнему оставалась впечатляющей. Без круглогодичных тренировок тело стало более гибким, в нём проявилась живая, крепкая сила, подчеркнутая плотными линями, красивыми изгибами и следами заживших шрамов. Появился крошечный, почти провокационный намёк на возрастной живот. Грудь стала мягче, менее подтянутой. Тёмные, крупные соски чуть набухли. Взгляд Холландера застыл на лице Ильи, потом на его члене, с которого уже вытекло немного предсемени. Илья сплюнул в ладонь и снова начал медленно двигать рукой. Щёки Холландера заметно порозовели — он явно возбудился. — Теперь штаны. Стало проще, Холландер стянул брюки, под ними оказались белоснежные трусы. Он наклонился, снимая их с лодыжек, и Илье пришлось глубоко вдохнуть, чтобы унять дрожь. Блядь. Мышц у Холландера стало меньше, но его задница осталась безупречной. Да, не такая подтянутая, не такая упругая, более мягкая и слегка обвислая — с той податливостью, которая только усиливает желание. Илья представил, как она полностью заполнит сжимающие её ладони и просочится сквозь пальцы. Ему захотелось вжаться в неё лицом, обхватить обеими руками и не отпускать. И пусть она задушит его. Задница Холландера чуть подпрыгивала, пока он подбирал и аккуратно складывал одежду, и от этого у Ильи внутри разгоралось тёплое, тянущее чувство. Такой нелепый, такой привлекательный. Холландер взял лубрикант и презерватив, бросил их на кровать рядом с Ильёй. — Теперь ты, — сказал он, скрестив руки с видом человека, который управляет ситуацией. Илья приподнял бровь, показывая, что его это забавляет. Он сел, стянул куртку и небрежно бросил её на пол. Следом — рубашку. Илья сдержал желание напрячь мышцы — притвориться, что у него нет живота и мягкого жира вокруг мощных рук. Вместо этого он откинулся назад, провёл ладонью по груди и слегка сжал сосок. Этой уверенностью он был обязан Холландеру, после всего сказанного. И в награду Холландер будто потерял равновесие: шатнувшись, опустился на кровать, а его член заметно дёрнулся. Он следовал за рукой Ильи губами, прослеживая линию его тела, оставляя поцелуи на бёдрах и выпуклости живота, затем — на груди. Он целовал и сосал его плоть, словно хотел поглотить целиком. — Ты такой чертовски большой… — выдохнул Холландер. Илью это не задевало. Наоборот — когда Холландер извивался, словно пытаясь обхватить его своим телом всего, а его член настойчиво упирался в бедро Ильи, это только усиливало эффект. Илье легко перевернул его на бок, прижал член к его ягодицам. Натянул презерватив, потянулся за смазкой, немного повозившись с бутылкой. Гель обволок пальцы и стёк по запястью. Он завёл руку за яйца Холландера и ввёл палец. Один. Холландер вздрогнул. Он уже был не таким тугим, как раньше, но это даже упрощало дело — позволяло оправдать, почему следом быстро появился второй палец. Лишь бы он реагировал. Лишь бы двигался. На третьем пальце Холландера дёрнулся так, что голова ударилась о грудь Ильи. — Блядь. Ебать. — Так и сделаю, — успокоил Илья, — Выебу тебя. Ему, если честно, и не нужно было особо растягивать Холландера. Он просто хотел исследовать это давно знакомое пространство. Оно было тёплым, принимающим, горячим — и он входил постепенно, по несколько сантиметров, пока не вошёл до упора, выдохнув длинный стон. Сравнение с «возвращением домой» в такой момент казалось почти оскорбительным, ощущалось неуважением, ведь Холландер — человек, а не его прихожая, куда он возвращается, сбрасывая пальто и усталость дня. И всё же он чувствовал, как напряжение уходит из тела, как кровь теплеет, когда он прижимается, целует Холландера в щёку, в жадные губы. — Такой ты… блядь, идеальный, — пробормотал Илья. — Такой жадный, блядь. — Не останавливайся, Ил… Розанов… — Шш… Холландер. Лучшее в возрасте — выносливость. Он трахал, трахал и трахал Холландера, снова и снова, пока тот не охрип, не начал умолять и просить пощады. Он перевернул его на спину, потом снова на живот, одной рукой управляя его телом так легко, что тот стонал при каждом движении. Член Холландера стоял твёрдо и сочился на его подтянутый живот. Илья сжал его зад ладонью, чувствуя, как он поддаётся под рукой. Кожа чуть «просела» под пальцами. Он нежно шлёпнул — мышцы вокруг члена тут же сжались сильнее. Следы растяжек стали глубже, и Илья провёл по ним пальцами, как по шрифту Брайля. Он был уже близко. Слишком близко. Он обхватил покрасневший, текущий член Холландера и начал дрочить. Он коснулся губами его лица и почувствовал влагу. Вот блядь. Он что — плачет? Илья уже не мог остановиться. Он кончил, чувствуя на губах соль, и через мгновение кончил Холландер. Илья отстранился и повернул его к себе. Руки Холландера поднялись —он пытался вытереть слёзы. — Блядь… я настолько плох? — растерянно спросил Илья. — Нет… нет, нет. — Три «нет», серьёзно? Холландер хрипло рассмеялся, его дыхание сбилось. — Просто… — он сглотнул. — Это было лучше, чем я помнил. Илью эта логика привела в полное замешательство, поэтому несколько долгих минут он просто гладил его по спине и целовал в щёки, пока всхлипы не сменились медленным, переполненным эмоциями дыханием. Они лежали, прижавшись друг к другу, потные и спокойные. Илья наслаждался этим моментом — самим фактом, что Холландер был с ним. — Тебе нужно домой к Нико? — спросил Холландер. Илья не понял, это просто вопрос или попытка его выпроводить. Если так, то он не собирался упрощать задачу. — Нет. — Хорошо, — сказал Холландер, прерывисто вздохнув. Илья замер, ожидая, что будет дальше. Они спали вместе всего один раз — и это плохо закончилось. Но Холландер сказал только: — Принесёшь тряпку? Илья усмехнулся. Знакомая просьба после их встреч. Он без лишних слов поднялся (колени тихо хрустнули),пошёл в ванную и намочил два маленьких полотенца. Одним он вытер сперму с живота Холландера — блестящую и липкую. Размазывая её по коже — гладкой и сияющей, Илья чувствовал себя довольной сорокой, собирающей драгоценности. — Красивый, — пробормотал он. Холландер молча покачал головой, но не остановил его. Вторым полотенцем Илья вытер его лицо. — Ты всегда плачешь во время секса? Это новая функция? — Отвали. — Может, я просто слишком хорошо тебя трахаю? Проверим завтра, норма это или нет. — Может быть, — буркнул Холландер, но в голосе слышалась улыбка. Он любил, когда Илья ухаживал за ним после — с этими полотенцами, просьбами, привычным ритуалом. Но никогда не засыпал, не выполнив все свои процедуры по уходу за зубами и кожей в ванной. Илья не раз уходил, оставляя его там, и последним, что видел, была обнажённая задница Холландера и его взгляд в зеркале — короткий и острый, как вспышка. Но сейчас было иначе — не мимолётные взгляды, словно они боялись посмотреть друг другу прямо в глаза. Сейчас было что-то ленивое, спокойное, почти домашнее. Илья пошёл в ванную вместе с Холландером, готовый украсть немного зубной пасты на палец, но Холландер молча протянул ему новую белую зубную щётку. — Я попросил на ресепшене, — пробормотал он, когда Илья уставился на него. Илья ухмыльнулся, взял щётку, выдавил пасту и, перейдя от раковины к унитазу, принялся одной рукой чистить зубы, а другой — справлять нужду. — Ты отвратителен, — сказал Холландер, втирая в лицо какое-то масло, и Илья послал ему воздушный поцелуй сквозь пену. Он оттеснил Холландера бедром, чтобы освободить место у раковины, сплюнул и вымыл руки. Холландер продолжал массировать лицо круговыми движениями, а вокруг раковины Илья заметил столпотворение баночек с этикетками японской косметики. Возвращаться в постель одному не хотелось, и он остался рядом, положив руки на бёдра Холландера и прижимая его к себе, пока тот крутился, растирал кожу и умывался. Когда Холландер наклонился над раковиной, Илья тихо выдохнул и обхватил его за задницу — просто чтобы удержать, большими пальцами поглаживая неровные следы серебристых растяжек. За эти дни он слишком часто ловил себя на мысли, что хотел бы кончить больше одного раза. Он так и сказал вслух и коротко вздохнул. — Двух раз тоже недостаточно, — пожаловался он. — Да, недостаточно, — тихо согласился Холландер. Эта простая фраза кольнула Илью: у них осталась всего одна ночь, и от этого становилось больно. Он отмахнулся от этого чувства и прижался к шее Холландера. Он держал его в объятиях до тех пор, пока лицо Холландера не стало розовым и чистым, а веснушки — яркими и прекрасными. Илья наклонился, будто собирался поцеловать его, но Холландер отвернул голову. — Я только что умылся. — А я только что зубы почистил, — передразнил Илья, оскалив искусственно белые зубы. Он пошёл на уступку и поцеловал Холландера в шею, ощущая щетину — более жёсткую, чем в юности. Хотя у него самого было ещё хуже: если не бриться больше пары дней, отрастала почти борода. Может, Холландер одолжит ему бритву, может, они побреют друг друга. Мысль была глупой, но ему хотелось оказаться под заботливым вниманием Холландера, он с радостью пошёл бы под острое лезвие, если бы Холландер держал его. — Нам пора спать, я начинаю бредить, — пробормотал Илья, снова прижимаясь губами к его шее, и Холландер невольно изогнулся, подставляясь. Роскошный. Холландер проявил самодисциплину за обоих и отвёл его обратно в постель. Он был очень привередлив в вопросах сна, как и Илья: десять минут они спорили о подушках, потом пришлось доставать ещё две из шкафа, чтобы каждому хватило под их сильно изменившиеся привычки. — Плечо, — сказал Холландер, устроившись на своей башне из сложенных подушек. — Так и не зажило как следует. — Колено, — буркнул Илья, рассеянно размышляя о том, как мог бы коснуться этих плеч, поцеловать их, согреть и хорошенько размять. Они лежали не полностью укрытые, но им было уютно. Ровное глубокое дыхание Холландера действовало убаюкивающе. Илья забыл о своих тревогах раньше, чем понял, что засыпает.
