Смерть и налоги (и Шейн Холландер)

      Илье пора было перестать удивляться Холландеру. Он всё время возвращался в его жизнь, как тот самый фальшивый пенни из английской поговорки.       Джейн: Привет.       После матча Илья долго щурился в экран телефона, изучая сообщение. Свет на арене уже приглушили, переведя её в ночной режим, так что, возможно, глаза просто устали, но, похоже, сообщение действительно пришло от Холландера.       Он не ожидал, что это случится. Не после того как Холландер побледнел, испугался и словно съёжился от одной мысли, что их могут раскрыть. После очередного напоминания обо всех тех «почему нет».       Но уведомления на экране от этого никуда не исчезли.       Илья разблокировал телефон и прочитал три сообщения, отправленные одно за другим.       Джейн: Привет.       Джейн: Поздравляю с победой. У твоей команды хороший стартовый номер в круговом турнире.       Джейн: Видел, что «Метрос» снова играют с «Адмиралами» в Нью-Йорке в рамках Стадионной серии. Приедешь посмотреть на Нико?       Сердце Ильи тут же забилось вдвое быстрее.       О, да. Блядь, да.       Он даже не стал гадать, откуда Холландер это знает — следит ли за своей бывшей командой или просто присматривает за сыном Ильи на случай новых проступков. Какая разница.       Прежде чем окончательно размечтаться, Илья проверил расписание. У Макгилла в тот уик-энд как раз был выходной в круговом турнире. Поездка в любом случае выходила напряжённой — матчи стояли и до неё, и сразу после, — но жизнь словно сама подбросила ему пас, и Илья был ей за это благодарен.       Он открыл переписку и отправил фотографию смазки, радуясь, что тогда всё-таки сделал снимок.       Я: Надо бы вернуть владельцу.       Три точки затанцевали, потом замерли, а потом затанцевали снова.       Наконец:       Джейн: После игры?       Илья отправил эмодзи с каплями воды и эмодзи с каплями пота, как будто ему снова было семнадцать.       Джейн: Ты так и остался ребёнком.       Я: Извини, что ты всё время общаешься с ворчливыми стариками, а меня окружает энергичная молодежь.       Джейн: По-моему, в твоей команде все взрослее тебя.       Он был прав гораздо больше, чем сам понимал, и от этой мысли в груди у Ильи разлилось тёплое чувство, заглушая ту болезненную, похожую на скорбь пустоту, которая образовалась после ухода Холландера.       Я: А на арене ты говорил про меня совсем другое. Ты говорил: «Легендарные лидерские качества и чертовски сексуальные руки».       Джейн: Я такого не говорил.       Я: Сексуальные, невероятно ебабельные руки, которые тебе хотелось засунуть себе в рот. Уверен, именно так всё и было. Я же там был.       Ответа не последовало, и Илье пришлось подавить желание немедленно залезть себе в штаны. Раздевалка была пустой, но на таком огромном старом стадионе всегда кто-нибудь да находился поблизости.       Холландер просто…       Слишком…       Джейн: Иди на хрен.       Именно эта пауза нравилась Илье больше всего. За неё можно было представить, как Холландер краснеет, злится, спорит сам с собой и пытается взять под контроль необузданность Ильи.       Да.       Вот именно.       Я: Лучше наоборот.       Джейн: Увидимся через неделю.       Илья отправил смайлик с поцелуем и сунул телефон в карман. Почувствовал, как в глазах запрыгали чертенята, а усталость как рукой сняло.       На мгновение ему пришло в голову найти какую-нибудь женщину на одну ночь, чтобы сбить это тлеющее, жгучее желание, но сразу понял, что не поможет.       Дело было не в сексе. Секс Илья мог найти всегда. Но только секс с Холландером каким-то образом стоял особняком.       Настолько особняком, что это до сих пор его ошеломляло. Время слегка приглушило ощущения, но они по-прежнему оставались яркими и пульсирующими. Теперь никто другой уже не подходил.       Ему едва хватало терпения ждать. Хотелось сесть в самолёт прямо сейчас…       Но Илья всё-таки был взрослым человеком.       Поэтому он ограничился тем, что всю дорогу домой бурно предавался фантазиям и чуть не пролетел на красный свет.

***

        Николай, как обычно, сморщил нос, когда Илья сообщил, что собирается прилететь в Нью-Йорк на его матч.       — Зачем? — недовольно спросил он.       — Потому что я твой папа. И имею право поддерживать собственного сына, если захочу.       — Скорее позорить. Пожалуйста, только не надевай это джерси.       Разумеется, Илья надел именно его. А когда камера вывела его на гигантский экран арены, специально повернулся в кресле, демонстрируя номер сына под их общей фамилией в цветах «Метрос».

***

      Его сын провёл отличный матч, позволил тафгаю вступить за себя в драку и умудрился не заработать ни одного штрафа (в последнее время — настоящее чудо). Илья поймал себя на мысли, что Николай, возможно, вёл себя образцово, поскольку знал: отец наблюдает за ним, а его нравоучений Николай терпеть не может. Как бы там ни было, Илья считал это своей маленькой победой.       Неудивительно, что после матча репортёры нашли его в коридоре у раздевалки, где он ждал сына. Как собаки. Собак Илья вообще-то любил, но не таких. Невоспитанные дворняги, которые вечно суют нос туда, где пахнет неприятностями.       — Мистер Илья Розанов, что вы можете сказать по поводу недавнего использования вашим сыном нецензурной лексики в прямом эфире международного телевидения?       Илья почувствовал, как сжался желудок и вернулась знакомая дурнота. Он не собирался этого показывать.       — Без комментариев, — отрезал он, сжав челюсти.       — Некоторые считают, что штраф — слишком мягкое наказание. Скотт Хантер даже написал об этом в Твиттере. А каково ваше мнение?       — Без комментариев.       Его мнение тут никого не касалось. И к дьяволу Скотта Хантера.       — Вы тренируете команду Макгилла. Подобная манера общения — норма и для вашей раздевалки?       Илья почувствовал, как на виске запульсировала вена.       Вот же ублюдок.       Илья бы никогда…       Любой, кто хоть раз работал с ним, подтвердил бы: у него политика нулевой терпимости к подобному дерьму. Он всегда осаживал тех, кто был, по его собственному выражению, «настолько туп и лишён воображения», чтобы в своих перепалках придумывать только оскорбления.       Но раз Николая воспитал он, значит, кто-то обязательно решит, что тот научился этому дома.       Что ж, только не у Ильи, и не у Светланы.       В этот момент ему куда больше хотелось высказаться об идиотском устройстве общества и о дерьмовой хоккейной культуре мачизма, в которой подобное до сих пор считается нормой, чем о сыне.       Но сказать это означало бы бросить собственного ребёнка на растерзание этим псам, которые тут же сбегутся на запах крови. Они будут лаять, лаять, лаять и рвать добычу на части.       — Моя команда относится ко всем с уважением. Я предъявляю к игрокам высокие требования. Это всё, что я скажу по этому поводу.       — Но разве вы не считаете, что…       — Без. Комментариев.       С возрастом Илья оценил одно преимущество: тело приобрело такую основательность и такую непререкаемую властность, что даже эта жалкая, вечно ноющая репортёрская братия иногда затыкалась.       Наконец дверь в раздевалку открылась. Илья протолкнулся внутрь, вероятно, грубее, чем следовало, совершенно не обращая внимания на игроков, оборачивающихся ему вслед.       Он сразу направился к главному тренеру Марлоу.       Что иронично, учитывая давнее соперничество «Беарз» и «Метрос», Марлоу уже дважды в этом сезоне привёл свою новую команду к разгромным победам над «Беарз». Увидев мрачное выражение лица Ильи, Марлоу отвёл его в сторону, пока его команда переодевалась и тянула мышцы после матча.       — Эти грёбаные, мать их, репортёры-хуесосы, — прошипел Илья.       Марлоу сочувственно хлопнул его по плечу, одновременно раздавая указания помощникам, капитанам и физиотерапевтам, которые то и дело подбегали с вопросами и отчётами.       Эта бесконечная суета вокруг лишний раз напомнила Илье, почему он никогда не хотел работать тренером на профессиональном уровне.       — Они просто снова раскапывают старое дерьмо, — сказал Марлоу. — Большинство уже забыло, что сказал Нико.       Илья почувствовал, как снова вскипает раздражение. Хотя разумом он понимал, что чем скорее эта история исчезнет в зеркале заднего вида, тем лучше для сына, но почему-то легче от этого не становилось.       — Нико оштрафовали на двадцать пять тысяч, он извинился. Разве этого недостаточно? — продолжил Марлоу.       — Ты, блядь, вообще следишь за тем, что говорит твоя команда? — резко бросил Илья, не успев сдержаться.       На лице Марлоу мгновенно проступил холод.       Илья вдруг вспомнил, сколько времени прошло с тех пор, как они играли вместе в своей первой команде. Десятилетия, за которые они стали совсем другими людьми.       — Не вымещай это на мне, Илья.       Илья потёр лицо и с трудом выдавил из себя извинение, почти искреннее.       Наконец подошёл Николай — уже после душа и переодевания. Тёмные кудри ещё блестели от влаги, упругие и растрёпанные, но даже это не смягчало знакомого выражения лица: «Не могу поверить, что ты решил меня опозорить своим появлением».       Илья едва мог смотреть на сына. Гнев жёг грудь изнутри.       В другой раз он бы сграбастал Николая в медвежьи объятия, прижал к себе под мышкой и наслаждался его возмущением.       Но сегодня держался на расстоянии, смотрел куда-то поверх его головы.       — Просто хотел сказать, что матч был хороший. Я уже ухожу.       — О. Это… быстро.       Ха.       «Просто хотел сказать» — именно так говорят, когда не хотят задерживаться.       — Хорошего вечера, — сказал Илья. — Увидимся дома через пару дней.       — Да как скажешь, — пробурчал Николай. — Старик.       Илья сжал зубы и отвернулся. Он выскочил обратно в коридор, подальше от сына и репортёров.       Злость кипела в нём.       Он не был таким, как его отец, и никогда им не станет.       Но, чёрт возьми, как же хотелось сорваться. Выплеснуть на Николая всё то дерьмо, которое сам когда-то слышал от отца. Все те крики. Все унижения. Просто вытащить их наружу и хоть раз увидеть, как самоуверенность сына даёт трещину.       Наверное, многие бы даже сказали ему спасибо. Чёртово радужное сообщество вместе со Скоттом Хантером так уж точно…       Илья всё ещё кипел от злости, когда стоял в длинной очереди к веймо, чтобы доехать до Холландера. Он с такой силой захлопнул дверцу несчастной белой машины, что та жалобно вздрогнула.       Он пытался дышать глубоко, как учил психотерапевт, но получалось только тяжело и яростно сопеть, словно разъярённый бык.       Слава богу, автомобиль был беспилотный. Если бы за рулём сидел живой таксист, Илью наверняка высадили бы на ближайшем перекрёстке.       Ради Холландера он честно пытался привести себя в порядок. Снял джерси сына, достал из сумки кожаную куртку, поправил одежду.       Но к моменту, когда он позвонил в дверь его квартиры, ярость никуда не делась.       Они не переписывались с утра. Илья был слишком взбешён, чтобы предупредить, что уже едет. И да поможет ему Бог, если Холландера не окажется дома…       Дверь открылась.       На пороге стоял Холландер — как всегда, застёгнутый на все пуговицы.       — Прости, вина не принёс, — бросил Илья, проходя мимо.       Он не знал, куда идти, но уверенно открыл дверь ванной.       Столь же уверенно её закрыл. Затем открыл следующую — на этот раз попал в гостиную.       — Розанов…       — Где у тебя стаканы?       Илья пошарил по шкафчикам, пока не нашёл нужный, после чего дёрнул рычаг какого-то футуристического смесителя и налил себе воды.       Боже.       Он даже трахаться не хотел.       Он напомнил себе, что это его единственный шанс. Последний шанс унести с собой хоть какое-то дурацкое воспоминание, за которое сможет цепляться до конца своей жалкой грёбаной жизни.       И от этой мысли он взбесился ещё сильнее.       Илья заставил себя обернуться. Накинул на себя уверенность, как плащ. Готовый продраться через этот вечер, пока секс не вытеснит его хреновое настроение…       И тут, наконец, по-настоящему увидел Холландера.       Красные глаза.       Припухшее лицо.       Измождённый вид.       Он выглядел так, словно не спал всю ночь.       — Блядь. Что случилось? — спросил Илья, немного остывая.       — Ничего не случилось. Какого чёрта ты тут шумишь? Разве так входят в квартиру?       — Чертовски хотел пить, — ответил Илья. — Ты плакал?       Холландер промолчал.       — Так сильно соскучился по моему члену?       Слова прозвучали жестоко. Илья должен был предвидеть, как исказится от гнева милое лицо Холландера.       Тот прижал его к столешнице.       — Заткнись, блядь. Ты ничуть не изменился, всё тот же грёбаный мудак, каким был всегда.       В его голосе было столько настоящей ярости, что Илье захотелось отшатнуться. Но Холландер не позволил. Он впился в него поцелуем — таким жёстким, кусачим и при этом совершенно лишённым тепла, что Илье стало дурно. Будто Холландер торопился поскорее покончить с происходящим, сталкивал их тела друг с другом, пытаясь заставить их совпасть.       Это настолько уродовало все их прежние лёгкие, естественные моменты вместе, что Илью затошнило.       Он оттолкнул Холландера и коснулся распухшей губы. Илья был готов к новой вспышке злости из-за отказа и сжал кулаки, ожидая драки. Но Холландер выглядел так, словно находился на грани срыва, и гнев Ильи мгновенно сменился тревогой.       Он наклонился, пытаясь поймать взгляд Холландера, прикованный к кухонному кафелю.       — Эй, эй. Что происходит?       — Просто… Разве мы не можем просто?..       Холландер явно пытался взять себя в руки, но выражение его лицо менялось слишком быстро.       — Можно я просто дам тебе то, за чем ты пришёл? Разве мы не можем просто сделать это?       Это было, блядь, больно.       Значит, вот за чем, по мнению Холландера, Илья пришёл.       Он с трудом удержался от колкости про обслуживание как в ресторане. Если бы не этот стеклянный взгляд Холландера, от которого становилось не по себе, Илья, наверное, выплеснул бы на него весь тот прекрасный огонь, что пылал в груди.       Вместо этого он досчитал до десяти и сосредоточился на ощущении пола под ногами.       В пизду его терапевта.       Почти успокоившись, он сказал:       — Я уже не в настроении.       Холландер презрительно фыркнул.       — Ну, блядь, извини, если я тебя не устраиваю…       — Нет, просто… — Господи, Илья даже разрядить ситуацию нормально не способен. — Эти долбаные репортёры. Спрашивали про Николая. О том, что он сказал. Меня просто понесло. Дело не только в тебе, Холландер. Просто чертовски неудачное стечение обстоятельств.       Холландер моргнул. Влажные глаза удивлённо распахнулись.       — О.       — Ага.       Илье заставил себя распрямиться. Ему вдруг показалось, что он нависает над Холландером, хотя они были почти одного роста. Он огляделся, заметил диван и рухнул на него, как мешок с камнями, не выпуская из руки стакан.       Это был диван Холландера, а значит — странной формы, безупречно эргономичный и, без всяких сомнений, самый удобный, блядь, диван в жизни Ильи. Он застонал от удовольствия. Захотелось построить себе летний домик прямо в складках этого дивана и навеки в нём поселиться.       — Что ты сказал репортёрам? — спросил Холландер.       Илья похлопал по подушке.       — Садись в этот чертовски удобный диван.       И поморщился.       — На этот чертовски удобный диван, — поправился он, не понимая, почему рядом с Холландером постоянно звучит как идиот.       Холландер сел чуть поодаль, поджав под себя ногу. Настороженная дистанция между ними бросалась в глаза, но Илья был слишком вымотан, чтобы придираться к его сдержанности в ситуации, которая вообще-то должна была закончиться перепихоном.       — Я расскажу тебе, что сказал журналистам, если ты объяснишь, почему выглядишь так, будто плакал.       Холландер поморщился.       — Я не плачу. Просто скучная личная чепуха.       — Мне плевать. Всё равно расскажешь. Чтобы я не чувствовал себя таким чертовски униженным из-за разговоров о своём тупом, прекрасном и, вероятно, гомофобном сыне.       Несмотря на браваду, Илья понятия не имел, что будет делать, если Холландер откажется. Возможно, просто уйдёт. Или спрячется в ванной и подрочит, пока не сможет убедить себя, что они никогда не пытались устроить этот идиотский разговор.       К счастью, Холландер избавил его от такого позора.       — Это мои родители.       Холландер сглотнул. Звук получился сухим. Илья протянул ему наполовину пустой стакан с водой. Холландер взял его, но пить не стал, просто уставился в воду.       — Они в порядке?       Шестое чувство подсказывало Илье, что через минуту он почувствует себя редкостным мудаком за то, что ворвался сюда и устроил весь этот цирк.       — Дело в… моей маме. У неё проблемы с памятью. Врачи думают, что это может быть… Альцгеймер.       Господи, какой же он мудак.       Илья придвинулся ближе и положил руку Холландеру на колено. Просто чтобы быть рядом.       — Блядь, Холландер. Прости.       Это звучало жалко.       Слишком жалко.             Юна Холландер долго оставалась силой, с которой приходилось считаться, — пугающе острым умом, бесконечно проницательным и требовательным во всём, что касалось её сына.       — Глупости. Пока ещё не так плохо. Я знаю, что тебе уже приходилось проходить через подобное, — Холландер раздражённо махнул рукой, словно злясь на себя, что вообще заговорил об этом. — Даже жаловаться неловко после всего, что было у тебя с отцом.       Илья удивлённо моргнул.       — Мой отец — это мой отец, но Юна Холландер… — Он искал слова. — В мире нет никого похожего на Юну Холландер.       Холландер заплакал.       Илье ещё никогда не доводилось видеть ничего настолько жуткого. Лицо Холландера не кривилось и не морщилось. Оно оставалось абсолютно неподвижным и бесстрастным.       Слёзы просто стекали по гладким чертам, а взгляд был стеклянным и отрешённым. Будто сам Холландер пытался оказаться где-то ещё, подальше от своего плачущего тела.       Он не вытирал слёзы и не отворачивался, только смотрел то вверх, то в сторону, то снова вниз.       Илья почувствовал острую боль за этого странного человека. Он осторожно забрал стакан из рук Холландера и поставил его на пол. Затем обхватил ладонями его шею и притянул голову к своей груди.       — Эй, эй, ну же, — пробормотал он по-русски, повторяя слова, которыми когда-то утешала его мать: Иногда идёт дождь, ничего страшного. Всё хорошо. С тобой всё хорошо. Моё драгоценное солнышко.       Холландер тяжело и глубоко дышал.       — Поэтому они и переезжают?       Холландер кивнул. Он рассказал, что диагноз поставили месяц назад. Болезнь удалось обнаружить на ранней стадии — Дэвид слишком хорошо знал свою жену и слишком дорожил её ясным, острым умом, чтобы не заметить тревожные признаки. Всего дважды она забыла вещи, которые всегда помнила. А Юна так сильно любит Дэвида, что не стала с ним спорить.       — Всё так хорошо шло, но потом она решила забрать меня из школы… Из моей чёртовой средней школы. Села на автобус, дошла до школы без телефона, и папа не мог её найти, — голос Холландера сорвался. — Если бы с ней что-нибудь случилось…       — Но с ней всё в порядке, да?       — Да. Они нашли её, — кивнул Холландер. — Но отец больше не может справляться с этим один. Он не в состоянии следить за ней каждую минуту. Они хотят переехать туда, где живут другие пары с такой же проблемой. Сейчас такое есть. Кажется, это помогает супругам чувствовать себя менее одинокими. Мы объяснили это маме, и ради отца она согласилась переехать. Но для этого им придётся покинуть свой дом.       — Она хорошая женщина. И любит Дэвида, — сказал Илья.       Он попытался представить, помогло бы что-то подобное жене его отца, и не в первый раз пожалел Полину. Насколько тяжело ей было каждый день слышать, как Григорий зовёт: «Ирина, Ирина…»       — Просто я всё думаю: если бы я остался в Монреале, мог бы помогать больше. Тогда им, возможно, не пришлось бы переезжать, — сказал Холландер.       Под всей его печалью таилась злость — злость на самого себя.       — Это значило бы отказаться от карьеры, верно? — спросил Илья. — Она бы этого не хотела.       Большим пальцем он медленно поглаживал волосы на затылке Холландера.       — Думаю, ей очень нравится твой план по захвату мирового хоккея.       Холландер издал звук, похожий на невесёлый смешок.       — Не удивлюсь, если эта идея вообще принадлежит ей.       Теперь Холландер смеялся по-настоящему — мокрый от слёз, несчастный, но всё же смеялся.       — Последние несколько сезонов каждый раз, когда в лиге происходило что-нибудь дурацкое, она говорила: «Вот если бы ты здесь всем заправлял, такого бы не случилось». Намекала совершенно недвусмысленно.       — Не слишком тонко.       — Совсем не тонко, — согласился Холландер.       — И ты говоришь, что она сама хочет переехать вместе с отцом. Ты уверен, что она действительно этого хочет?       — Да, но… — Холландер выдохнул, прижавшись лбом к его груди. — Я просыпаюсь по утрам, и первая мысль всегда одна и та же. Что она испугается. Проснётся и не поймёт, где находится. Они прожили в том доме сорок лет.       — Возможно, но просыпаться она будет не одна. С Дэвидом рядом твоя мама никогда не окажется одна.       Холландер поднял голову и посмотрел на него взглядом, полном боли. Илья погладил по волосам и снова прижал к груди. Холландер прислонился ухом к его рёбрам. Наверное, слушал сердцебиение.       Сердце билось уверенно и ровно, будто именно для этого момента и существовало.       Илья слегка покачался всем телом, словно баюкая, он слишком долго пробыл отцом, чтобы не верить в успокаивающую силу такого простого движения. Когда руки устали, он просто продолжал держать Холландера рядом — тёплого, свернувшегося у него под боком.       — Что всё-таки случилось с Нико? — наконец тихо спросил Холландер, прижавшись ртом к его рубашке.       Илья уже почти решил, что тот уснул.       — Не хочу сейчас об этом, — так же негромко ответил он. — Это даже близко не одно и то же. Я просто слишком драматизирую. Несоразмерно. Глупо.       Холландер повернул голову и упёрся подбородком ему в грудь. В его глазах появился тот самый упрямый блеск, который появлялся всякий раз, когда он нёсся за шайбой.       «Не будь, блядь, идиотом», — говорил этот взгляд.       Илья попытался объяснить как можно короче.       — После матча Николая ко мне подошли репортёры. Спросили, принято ли в моей раздевалке в Макгилле разговаривать в таком же духе.       Холландер сквозь зубы втянул воздух:       — Боже. Это…       — Подлый вопрос. Меня это задело, вот и всё, — сказал Илья.       Даже сейчас он чувствовал отголосок того гнева, но по сравнению с яростью, вспыхнувшей в глазах Холландера, тот казался совсем слабым. И эта ярость была направлена не на Илью.       — У меня в раздевалке такого нет, — поспешно добавил Илья. — Я не терплю, когда вместо шуток бросаются оскорблениями.       Холландер тихо хмыкнул.       Он продолжал смотреть на Илью, и его глаза были полны внимания и поддержки.       Илья вдруг понял, что говорит гораздо больше, чем собирался.       — Я думал, что научил этому и Николая, но, наверное, просто говорить, что такие слова — это лень ума и глупость, недостаточно. Нужно было объяснять, почему они неприемлемы.       Он замолчал, подбирая слова.       — Но тебя всё равно нельзя винить в его проступках. Нико — самостоятельный человек.       — Я его отец.       Почти каждый день его разрывало между любовью к сыну, желанием дать ему всё самое лучшее и болью, которую причиняли его поступки.       — Это не значит… Послушай, если бы я пнул собаку, это ничего не говорило бы о моих родителях. Это был бы только мой поступок.       — Ты бы никогда этого не сделал, — сказал Илья, невольно представив безупречного Шейна Холландера в отглаженных брюках со стрелками и аккуратных кожаных туфлях, пинающего бедную собачку.       Картина была настолько нелепой, что едва не вызвала улыбку.       — И потом, тебе уже не семнадцать. Ты не ребенок.       — Значит, и он ещё учится. Тебе стоит дать ему право на ошибку.       — Я не хочу давать ему право на ошибку, — наконец признался Илья. — Мой отец постоянно орал. Из-за всего. Всегда. Что я ленивый, что я подвожу свою страну, что я хуе…       Даже сейчас это слово не смогло сорваться с его языка. Глупо. Тем более что настоящее ругательство было вовсе не на английском.       Ладонь Холландера легла ему на грудь, поверх сердца, успокаивая.       — Я поклялся, что никогда не стану таким, как он. Но сегодня… мне так этого хотелось. Очень. Я представил, как сильно это ранит Нику. Каким преданным он себя почувствует. Каким жалким и несчастным будет выглядеть. И мне это понравилось.       На мгновение Илья закрыл глаза ладонью, испугавшись самого себя.       Холландер тихо вздохнул.       — Но ты же этого не сделал, правда?       — Я не могу причинить боль своему сыну.       — Потому что ты не такой.       — А с другой стороны, я настолько боюсь стать похожим на отца, что вообще ничего не говорю. Молчу. Ухожу в сторону. Я даже не знаю, что мой сын думает о геях. Может быть, он и правда кусок дерьма, а я слишком боюсь это выяснить. И это тоже родительский провал.       Холландер осторожно отвёл его руку от лица. Илья боялся увидеть осуждение, но взгляд Холландера оставался тёплым и твёрдым. Он поднёс руку Ильи к губам и поцеловал ладонь.       Ничего не говоря. Просто прижимаясь тёплыми губами к сухой коже, слегка увлажняя её.       Илья вдруг почувствовал, как сдавило горло. Он ненавидел плакать, но слёзы уже текли по щекам.       — Господи, — пробормотал он, прижимая Холландера к себе так крепко, как только мог. — Быть родителем. Быть взрослым. Господи, как же это тяжело.

***

      Илья проснулся от вибрации в кармане — сработал будильник на телефоне. Он приподнял голову и тут же поморщился: шея нещадно затекла после сна в неудобной позе — он спал, запрокинув голову на спинку дивана. Чертыхнувшись, он нащупал телефон и отключил вибрацию.       Несколько секунд он не понимал, где находится — утомлённый мозг по какой-то извращённой ассоциации подбросил слово деменция, и его замутило: желудок дёрнулся, усиливая дезориентацию.       Потом он посмотрел вниз.       Тёплое тело прижималось к нему. Лицо Холландера прижималось к его груди. Свернувшись рядом, Холландер искал его тепла.       Тошнота уступила место медленно разливающемуся удовольствию от того, что они проснулись вместе.       Илья выключил будильник и с сожалением посмотрел на время. Добраться до Ла-Гуардии всегда было той ещё головной болью.       Какое-то время он перебирал волосы Холландера, вспоминая вчерашний вечер.       Уходить не хотелось.       Хотелось сидеть так и дальше, растворяясь в этом мгновении, в ощущении, что Холландер рядом и принадлежит только ему, — о таком он раньше не позволял себе даже мечтать… Теперь это ощущение обрело форму. Он знал его вес, мог примерно назвать температуру в градусах по Цельсию. И это делало уход ещё тяжелее.       С неохотой Илья высвободился из объятий и, подсвечивая телефоном, отыскал плед, чтобы заменить источник тепла.       Свет, должно быть, разбудил Холландера. Тот открыл глаза.       — Илья?..       Голос был сонным, он ещё не проснулся до конца. Илья был почти уверен: только поэтому он назвал его по имени.       Сердце тяжело ударило о рёбра.       — Шейн. Мне пора.       — Нет, — пробормотал он. — Не уходи.       — Я бы остался. Но мне нужно на самолёт, ладно? Спи.       Он гладил Холландера по голове, пока дыхание снова не стало ровным и тот не задремал.       Илья задумался, как долго Холландер носит в себе тревогу за родителей. Как долго живёт в этой тихой панике, с головой уходя в работу. Он всегда плохо справлялся со стрессом — это Илья помнил. Ему хотелось забрать хотя бы часть этого бремени себе, но он не мог предложить даже то, что обычно умел лучше всего: собственное тело как убежище.       Секс, разрядку.       Да, это единственная причина, по которой он разочарован.       Илья покачал головой и криво улыбнулся. Ещё одно доказательство того, что они стары как мир. Только двое скучных стариков способны договориться о сексе на одну ночь, а потом до утра разговаривать о семье и болезнях и плакать друг у друга на плече.       И что хуже всего, Илья ни капли об этом не жалел.       Жаль только, что это была их единственная ночь вместе. Впереди — круговой турнир, у Холландера работа — Илья понятия не имел, когда они увидятся снова. Их такой простой, такой необременительный секс на одну ночь на деле оказался совсем не простым и не необременительным.       Какая-то часть его была абсолютно уверена: если он снова позволит времени растянуться между ними, то до следующей встречи пройдет ещё с десяток лет.       Но его ждала команда. Сегодня домой возвращался Николай.       Поэтому Илья повернул дверную ручку и снова выскользнул из дома Холландера.       И из его жизни.