По шахматной доске

      Жизнь показалась ему настолько скучной, что в один момент он решил заняться каким-нибудь спортом, но по иронии судьбы выбрал шахматы. Никакого движа, никаких напрягов, только мыслительная деятельность, которой Толя, как ему казалось, не блистал. Он записался в секцию двадцатого июля — чуть позже узнал, что этот день считается Международным днем шахмат. Пожалуй, это благой знак. Секцию вел какой-то там мужчина тридцати двух лет — Толя отнесся к этому скептично. Он представлял себе какого-то дедушку и никак не мог принять факт того, что учить его играть в шахматы будет мальчишка на два года младше него.       Мальчишка — Толе хотелось звать его мальчишкой, как бы выделить их небольшую разницу в возрасте — выглядел статно и выглажено, обладал приятным низким тембром голоса и был необычайно молчалив. Он оправдывал звание преподавателя. Нет, наставника. Это подходило ему больше. Секция была пестрой — играли и дети десяти-двенадцати лет, и взрослые старше сорока. Небольшими группами — по десять-четырнадцать человек они собирались несколько раз в неделю. Чуть позже Толя узнал: он ведет по три занятия три раза в неделю — днем принимает помладше, вечером постарше. Эта секция для него — хобби, а он сам — чему Семёнов очень удивился — удосужен звания Гроссмейстера ФИДЕ. Что такое ФИДЕ Толя не знал, но намеревался спросить как-нибудь.       Они играли — занятия были либо свободными и проходили по типу турнира; либо учились — Дмитрий скакал у флипчарта, рисовал схемы атаки и защиты, объяснял позиции и все это показывал на игральной доске. Толя играл в шахматы и не понимал их смысл. Конь на Е3, пешка вперед на D4. Один проиграет, другой выиграет — никакого азарта, сложная математика. Либо ничья из-за пата, невозможности поставить мат, лимита времени и прочих ситуаций.       Дмитрий собирал пары по силам и возрасту. Внимательно следил за соблюдением правил — в шахматах их оказалось слишком много, и хорошо еще, что он не учитывал турнирные правила. С победителем мог сразиться сам, либо поощрял небольшим сладким подарком.       Они играли — Толя понять не мог, что цепляет его в шахматной доске. Он холодно относился к потере фигур и к исходу партии. Дети смеялись. Игра для них была способом показать свои мозги. Взрослые обсуждали друг с другом свои ходы, подсказывали, поддавались. Дмитрий стоял за их спинами, снисходительно улыбался. Только Толя не вписывался. «Расставляй фигуры», — однажды предложил ему Рачинский, протянув сложенную шахматную доску. Кабинет, в котором они играли, был убран и стремительно пустел. Занятия кончились, но Дмитрий норовил сыграть еще одну партию.       Наверное, все началось с этого. С их первой партии. Именно с ним играть было интересно. Казалось, Дмитрий помнит не только пятьдесят ходов назад, но и знает сто ходов вперед. Он анализировал, при этом молчал. Помнил расположение каждой фигуры, оттого обмануть его было невозможно — хотя поначалу Толя пытался спрятать пару белых пешек, за что был вежливо попрошен вернуть их на место. Он… для него это была больше, чем просто игра. Хватило пятнадцати минут для победы.       — Проигравший убирает фигуры, — усмехнулся тихо. Семёнов фыркнул. Так и быть, уберет. Теперь понятно, отчего же ему присуждено звание Гроссмейстера. Играет он и правда замечательно.       — А вы… — Семёнов тыкал до этого, но сейчас в нем проснулось уважение, граничащее со стыдом и легким страхом.       — Давно играете? — он смахнул фигуры со стола в доску и быстро захлопнул ее. Дмитрий едва заметно скорчился. Для него это был целый ритуал, а тут такая небрежность.       — Играю для себя или на турнирах?       — Непринципиально, — отмахнулся только.       — Для себя с четырех лет. На каком-то городском турнире впервые поучаствовал в семь, — отозвался спокойно. Пока Толя возился с шахматной доской, думая, куда ее убрать, Дмитрий еще раз проверил сумку, схватил ключи и настроился наконец уйти.       — Ого… — первое, что вырвалось.       — С четырех? Это с кем? — яркие голубые глаза уставились в упор с недоверием. Что-то в них остановило, заставило положить сумку обратно на стул.       — С дедушкой. Я тогда еще не особо понимал смысл, но старался. А вот в семь меня школьный физрук зарегистрировал. Так я и начал играть, — дернул плечами беззаботно. Ему не было смысла врать и преувеличивать. Все, чего он хотел когда-то — а именно звание Гроссмейстера и множество побед на международных турнирах, — им успешно получено.       — Прям вундеркинд какой-то, — Толя хихикнул. Звонко и беззаботно. Может, ему тоже стоило начать играть в шахматы в четыре, а не в тридцать четыре. Хоть бы память развил.       — Возможно, — лицо его осталось привычно серьезным. Только кончики ушей едва заметно зарделись. От больших голубых глаз это не скрылось, но Толя, проявив толику уважения к наставнику, не стал акцентировать внимание на его смущении.       — До свидания, — Рачинский прервал легкий разговор прощанием. Холодный, непробиваемый. Семёнов подумал, что он не только научится играть в шахматы, но и разговорит этого человека. Уж слишком необычным тот казался.       Дмитрий прошел к дверям мимо широких светлых окон и огромных монстер, расставленных по полу. Легко и плавно, выпрямившись и расправив плечи. Весь в черном — как тень, как смерть. В одной руке сумка, в другой ключи. Приоткрыл дверь, как бы намекнул, что пора. За окном уже смеркалось — время клонилось к десяти вечера. Семёнов не воспротивился — попрощался да быстро выскользнул за дверь. Рачинский еще раз оглядел большой кабинет на признаки хаоса, удовлетворительно кивнул своим мыслям, выключил свет и вышел.

***

Он…

он помнил все.

Помнил лица и имена,

помнил возраст

и вскользь названные

увлечения.

Помнил предпочтения,

помнил темпераменты.

Помнил планы на будущее

и меж делом рассказанные

истории о прошлом.

Смотрел внимательно,

быстро, будто неуверенно.

Но только его глаза,

голубые и такие ясные,

он прожигал своими, темными.

Семёнов уверен

— это знак.

      Всегда в черном — то в рубашках, то в объемных футболках без рисунка; в классических брюках или карго с карманами на бедрах. С банданой на лбу — она добавляла жизни и бунтарства. С золотым крестом под одеждами — Толя увидел его совершенно случайно и заострил на этом внимания больше, чем стоило бы. То ли верующий, то ли просто набожный. Спросить об этом язык не поворачивался. Он был ярким и трагичным. Семёнов читал его, Рачинский читал в ответ. У Рачинского получалось намного лучше, ведь спустя пять, может, семь занятий, он начал предугадывать его слова и действия. Вел себя так, словно они старые знакомые, меж тем продолжал обращаться на «вы» и замолкать, позволяя высказаться.       Толя… бесился. Бесился быть предсказуемым для него. Бесился, теряя очередного офицера или ладью в партии с ним. Бесился, когда он объявлял неумолимое «мат», и Толе, как проигравшему, опять приходилось убирать шахматы. Снисходительная улыбка; мягкость как прикрытие явной сдавленной силы; бархатный тембр голоса; руки, изящные, окольцованные золотом, — бесился, ведь это все казалось ему нечеловечески идеальным.       Поднимал внимательные голубые глаза — Дмитрий всегда смотрел в ответ и не отводил взгляда. Он тоже что-то искал в нем и тоже с чего-то раздражался, просто умело это прятал.       — Сыграем напоследок? — он вновь тянет ему игральную доску. Кабинет опустел — только они, монстеры у светлых окон и множество неубранных шахмат.       — А почему именно мне вы предлагаете сыграть каждый раз после занятий? Почему не играете с кем-то еще? — Толя решился. Наверное, он ожидал какой-то похвалы в ответ.       — Такая участь постигает всех, кто долго собирается, — Дмитрий лишь улыбнулся.       — Вот оно как? Так значит, я долго собираюсь?! — прозвенел не столько возмущенно, сколько весело. В ответ улыбка шире. Почти искренняя, но контролируемая, потому и неестественная.       — А у меня есть возможность отказаться? — брови поползли ввысь. Он поставил две черных пешки и прекратил расставлять фигуры.       — Нет, — холодно и резко, категорично. Безапелляционно. Что-то внутри приятно сжалось от его голоса и взгляда темных глаз.       — С чего бы? Я волен покинуть занятия в любой момент, — уперся Толя.       — А смысл тогда заниматься? — Дмитрий был прост и одновременно сложен. Нечитаем, как всегда.       — Просто признайтесь, что вы видите во мне потенциал, — потребовал буквально.       — Просто я вижу в вас потенциал, — спокойно ответил. Возможно, он сказал то, что от него требовали, либо просто согласился. И все равно Семёнову было приятно это слышать. Они вместе начали расставлять фигуры. Две пары рук быстро летали над шахматной доской. На предплечье Толи чернильные щупальца — его любовь к Лавкрафту и всему мерзкому. На запястье Дмитрия пятно ветхозаветного ангела, а под ним обилие тонких шрамов, не ускользнувших от взгляда. Остановился. Поднял глаза, но промолчал. Дмитрий поставил белого короля и уселся напротив.       — Разыгрывать будем?       — Ходите, — Дмитрий повернул к нему доску белыми фигурами.       Рачинский анализировал, Семёнов тоже. Оба пытались предугадать ходы друг друга. И если раньше Толя играл от балды — будет что будет, все равно ничего не лишаюсь, — то сейчас он был намерен выиграть. Время партии для них неограниченно, большинство правил не соблюдаются — они просто играют в свое удовольствие. Лицо Дмитрия привычно серьезно, брови не напряжены, но щеки прикусаны. Толя… а что Толя? Сидит, развалившись, одну ногу упирает в пол, вторую под себя. Он больше не пытается обмануть. Это бесполезно. Он пытается разговорить.       — А вы… кем вообще работаете? Или чисто шахматами на жизнь зарабатываете? — белая пешка с C2 шагает на C4.       — Мне не платят за проведение занятий. Занимаюсь с вами чисто по своей инициативе, — черная пешка с H7 передвигается на H5.       — О как. А смысл тогда в этом? Еще и задерживаться после занятий с каким-то недоумком, — посмеивается звонко. Из-за пешки он выводит ферзя на A4. Пытается поставить детский мат, но бесполезно — черный король прячется за пешками.       — То вы сначала в себе потенциал разглядеть пытаетесь, то потом себя же недоумком именуете? — Дмитрий смеется. Пешка с H5 шагает на H4.       — Ой, да я не про себя, — ухмыльнулся. Белый конь с В1 на С3.       — Конечно-конечно. Я ведь не только с вами после занятий сижу, — кивает головой. Ладья с Н8 на Н5. Что-то кольнуло в груди. Почему не только с ним? А хотелось бы, чтобы только.       — И все же… кем вы работаете? — пешка с G2 перепрыгивает на G4. В ответ черная ладья, опасаясь удара, убегает на Е5. Следом белый ферзь встает на В5 под удар ладьи. Дмитрий не дает шанса, забирает ферзя и смотрит так унизительно, как бы спрашивает, зачем тот поддается вначале игры. Толя шепчет тихое «бля», лицо Дмитрия вытягивается в удивлении. Семёнов добавляет тихое «простите», сносит пешкой ладью на В5.       — Ой, да кем я работаю… Хирург в стационаре, — отвечает размыто.       — А какой хирург?       — Нейрохирург, — черная пешка с А7 на А5.       — По локоть в чей-то голове? Поня-ятно, — ухмыляется только. Представить его не за шахматным столом, а в окровавленном халате оказалось так просто.       — Не по локоть. Там столько не поместится, — белая пешка на В6. Черная пешка С7 на В6 смещает белую.       — Ну-у, если постараться… — рассуждает Толя. На доске он творит откровенный бардак. Пешка с G4 шагает на G5. Черная пешка А5-А4. Белый офицер F1-Н3. Черная ладья А8-А5. Толя уже не пытается угадывать ходы. Потеряв ферзя в самом начале по своей глупости и гордости, он проиграл партию. Конь С3 на А4 вместо черной пешки. Ладья А5 забирает коня А4. Белый офицер на F5. Пешка D7-D5. Белый офицер на H7. Черный офицер С8-G4. Толя забирает коня у Дмитрия белым офицером. Черный офицер бьет пешку, но его съедает белый король. Черная ладья на Е4. Офицер G8-F7. Шах. Король съедает офицера. Пешка А2-А4. Ферзь D8-D6.       — Без «постараться». Это живые люди со страшным диагнозом, которым я стараюсь помочь.       — И что? Всем помогаете? Все выживают? — губы кривятся в ехидной улыбке.       — Совсем нет. Во-первых, я беру далеко не каждого, ведь мне пока опыта не хватает, чтобы лечить всё и всех. В основном я предпочитаю работать с инсультами. Могу взяться за опухоли головного мозга. Со спинным мозгом почти не работал, — рассуждает. Да он много с чем не работал. Мозг изучен лишь на десять процентов, как вообще его можно лечить? Но Дмитрий старается. Грызет себя мыслью, что должен научиться чему-то большему. Пешка Е2-Е3. Черная ладья Е2. Шах. Король на F1. Ферзь продолжает шаховать.       — Как будто бы для тридцати двух лет это даже слишком. Успокойся и работай в свое удовольствие, — невольно перешел на «ты». Дмитрий сверкнул взглядом. Чувство того, что он недостаточно идеален и осторожен в своих действиях, не отпускает его. Король на G2. Офицер G4-F3. Король на Н3. Ферзь съедает ладью на Н1. Король на Н4; сбивает пешку. Ферзь на Н2. Мат. А дальше играть уже как-то неинтересно.       — Просто я стремлюсь добиться больше, чем имею на данный момент, — хмыкнул, подперев рукой голову.       — И да, мы либо играем нормально, либо прекращаем партию, — он постучал пальцем по игральной доске.       — Да я с самого начала играть не хотел, — зазвенел Толя, после кончик языка показал. Невоспитанно? Да. По-детски наивно? Очень.       — Собирай фигуры, — махнул рукой. Бросил эту затею. Потенциал в Семёнове может и есть, но нет никакой дисциплины. Он ведом своими хотелками, эмоциями и прочим. Но Рачинский не скажет ему об этом. Промолчит, как и всегда. Посчитает себя слишком чужим для таких разговоров.

***

      Вначале августа народ постепенно разъехался — у кого отпуск где-то на морях или в Сочах, у кого дача, у кого подготовка к школе и институту, у кого просто отдых. Но Толя ходил стабильно. Скорее, из вредности и желания разгадать этого человека. Он ведь пообещал себе когда-то. Сегодня Дмитрий рассказывал им что-то про тактики нападения, про «вилку» — ха, вилка, — губы тянулись в игривой улыбке. Рисовал маркером на флипчарте, все то же самое выстраивал на игральной доске. Семёнову было ровно фиолетово. Сегодня он вообще ничего не слушал, думал о сильной жаре, о Димке, который приперся на занятия в шортах чуть ниже колена, и о том, как похолодает ночью. Думал о его темных глазах; о том, что шахматы развивают память, внимание и мышление, но не в его случае. Думал-думал-думал. Дмитрий пригласил его сыграть, чтобы показать только-только рассказанную тактику.       Хотелось фыркнуть «не», но Семёнов встал и прошел в начало кабинета к нему за стол. Вместе они быстро вернули фигуры на исходные места и под взглядами остальных разыграли партию. Толя вылетел где-то… где-то через шесть минут. Хотелось фыркнуть. На деле пришлось тихо поблагодарить и выйти из-за стола.       А потом они начали попарно разыгрывать партии и тренироваться. Так прошел еще час занятий. Вместо брожения по кабинету, как Рачинский делал это обычно, он встал за спиной Семёнова и в основном наблюдал за их партией. Изредка косился на других. Когда Толя чудил — а чудил он часто, не думая наперед и делая ходы скорее импульсивно, нежели со смыслом, — поглаживал его по плечу, будто утешал. Это заставляло чудить еще чаще. Близкий контакт не смущал. Хотелось, чтобы его гладили постоянно. Слить ферзя в первые десять ходов? Да без проблем. Сделать вид, что не замечаешь скрытого шаха? Проще простого.       — Внимательнее, Анатолий, — тихий бархат у самого уха. Он вздрогнул, шумно втянул воздух носом и больше не пытался поддаться сопернику.       После, ближе к самому концу занятия, Дмитрий торжественно объявил, что возьмет четверых на городской турнир.       — А вас не возьму, — хмыкнул, обратившись к Толе.       — Сфигаль? — буркнул Семёнов. Эта перепалка сродни заигрыванию. Он не злился, скорее, веселился. Сидящие вокруг него подростки — именно такой контингент собрался сегодня — дети шестнадцати-восемнадцати лет и они, тридцатилетние деды, — весело заулюлюкали.       — Действительно. Сколько партий выиграл сегодня? — вздернул брови, улыбнувшись весело, даже искренне. С ним он прекращал контролировать эмоции хотя бы на пару секунд.       — Ну типа, — махнул рукой, развалившись на стуле. Он не выиграл ни одной, ведь если бы начал выигрывать, то Дмитрий ушел бы из-за его спины к кому-нибудь другому. По крайней мере, Толя так думал.       — Ну типа, — повторил Рачинский.       — Намек мой понятен?       — Я подумаю, — махнул рукой так, будто ему все всё обязаны. Глазами голубыми похлопал невинно, чарующе. О нет, в этот раз разгильдяйство Дмитрий не простит даже его ярким голубым глазам.

***

      Они играли. Постоянно. Три раза в неделю. Семёнов приходил не к какому-то определенному времени — плевать ему было на расписание, ведь в последнее время он стал заниматься не для развития, а чтобы увидеть его, — ближе к завершению. Три занятия три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница. С пяти и до десяти. В десять убирал кабинет, проверял все, закрывал, сдавал ключи и уходил. Вернее, мог бы в десять проверить все и уйти, но вынужден был задержаться для очередной партии. Толя больше не поддавался ему — пытался отыграть по полной. Выиграть пока не получалось, но партии растягивались. То, что раньше длилось не больше пяти минут, сейчас дотягивало до сорока. Дмитрий уставал с ними — он приходил после утренней смены и говорил долго-долго, с каждым поголовно. Кому-то рассказывал только про шахматы, с кем-то обсуждал свою или их жизнь. А Толя… Толя просто выводил его на эмоции. Плохие и хорошие — любые. Заставлял его чувствовать. Вынуждал смотреть в свои ясные голубые глаза, ругать себя, учить.       Лоботрясничал с остальными, серьезно вел себя с ним. Постепенно шахматы начали казаться ему больше, чем просто тактикой. Умение анализировать, просчитывать ходы, запоминать их он перенес в обычную жизнь. Жить стало сложнее. Поток мыслей распирал черепную коробку.

Что будет, если

не сделаю?

Что будет,

если сделаю?

Что не будет,

если не сделаю?

Что не будет,

если сделаю?

      Квадрат Декарта вместо разума. Он начал считать, а не жить. Он начал контролировать эмоции и жесты. Он… понял, почему шахматисты такие. Понял, почему Дмитрий такой. Не жизнь, а патовая партия.       — Вы начали играть намного лучше, чем раньше, — опустился до комплимента, разрешил себе улыбнуться. Сегодня в футболке — можно разглядеть тату на руках и шрамы под ними. Сегодня усталый — наверное, какая-то операция вывела его из себя.       Толя приглядывался к нему. Читать его стало возможным не потому, что Дмитрий открылся, а потому что Семёнов сам становился таким. Его стало будто бы жалко. Рачинский вел себя слишком статно — едва ли он потерпел бы жалость в отношении себя.       Сегодня… время уже одиннадцать, а они все никак не доиграют. На доске восемь фигур — то ли мат, то ли пат. Сегодня дождь, а они не взяли зонты. Сегодня конец холодного августа, а у них нет с собой кофт.       — А спорим, я выиграю? — смеется Толя. Восемь фигур: два короля, две черных ладьи и ферзь Дмитрия, белые конь и две пешки Анатолия. Рачинский окидывает взглядом скудный набор.       — Вряд ли. Предлагаю ничью, — головой качает и тянет руку для примирения и прекращения партии.       — Да не эту партию. Тут уже все просрано, — отмахивается.       — Анатолий! — останавливает его.       — Следующую партию. Спорим? Я выиграю! — с чем связан такой порыв — черт знает. Желание доказать самому себе, что он может. Желание выиграть что-то ценное.       — Не спорю на деньги. Тем более с учениками, — не соглашается Дмитрий. Его рука застыла в воздухе — у него все шансы победить, но он предлагает ничью.       — Я не предлагаю спорить на деньги, — улыбка стала хищной, предвкушающей. Нет смысла отступать.       — А на что? — хмурится, затем любопытно вздергивает бровь.       — На мое участие в турнире, — первое, что капнуло с языка.       — Или хотя бы на возможность поприсутствовать, — смягчился немного. Зрачки голубых глаз расширились, как у кошки, что охотится.       — Вы уверены? — рука его дрогнула.       — Просто сыграй? Дай возможность моему потенциалу раскрыться, — посмеялся. Они заключили ничью рукопожатием. «Расставляй фигуры», — взмахнул рукой отрешенно. Они не разыгрывали первый ход. Если ранее Дмитрий всегда уступал возможность играть белыми, то в этот раз он повернул их к себе и уверено шагнул пешкой. Нападение без возможности защититься.

***

      В тот раз Семёнов не выиграл, хотя очень старался. Рачинский не поздравил, но и не осудил, лишь поблагодарил за партию. Толя стал четвертым, кого Дмитрий зарегистрировал на городские соревнования. Они проходили в течение нескольких дней в этом же кабинете в городском Доме Культуры. Рачинский был одним из трех судей, что внимательно следили за течением партий и соблюдением всех норм и правил. Возрастных групп не было — места делились лишь на общие и женские. Номинанты, а участвовали в основном дети да студенты, были награждены грамотами и денежными подарками. Толя, что удивительно, выиграл. Надо было видеть лицо Димы. Нет, он верил. Просто думал, что Семёнов опять будет чудить, но нет, он взялся за голову и показал свои умения.       Рачинский поставил крестик синей ручкой около большого пальца, чуть ниже изгиба анатомической табакерки — напоминание о том, что из этого разгильдяя может выйти что-то большее, чем просто победа на городском конкурсе.       Толя не хотел быть чем-то большим. Толя хотел доказать ему и себе, что может.       Жизнь по-прежнему казалась скучной.

***

      — А че эт я разгильдяй? Помимо работы хожу на какие-то занятия, с детьми в шахматы играю. Еще и разгильдяй, — ругался под гогот средневозрастной группы.       — Ведешь себя именно так, — усмехался Рачинский. За несколько месяцев совместных занятий они стали больше, чем просто учениками. Теперь-то Семёнов понял, почему здесь всегда стоит такая спокойная и доверительная атмосфера.       — Это называется «расслабление», — поправил Толя.       — А я говорю сядь нормально и прекрати позориться, — поучал его Дмитрий. Без брезгливости и негатива, а так, с легким подколом. Да какие тут шахматы…       А за окном дождь — сентябрьская гроза. И если в тот раз Толя промолчал, то в этот раз решил предложить добираться домой после занятий вместе. Дмитрий рассказывал, что, хоть и имеет права и машину, на занятия предпочитает добираться пешком. И как ему в грозу одному добираться… о, он точно не откажется.

***

      — Так… что там с нашим пари? — Толя был навязчив, приятно звенел и лез под руку. Как всегда в принципе. Дима складывал многочисленные раскиданные по кабинету шахматные доски — сегодня, с полседьмого и до восьми, играли дети, а последнее, третье занятие, он отменил из-за каких-то там своих важных дел. Толя пришел, ведь не знал об этом, но так просто уходить не намеревался. Помогал убрать кабинет.       — С каким пари? — нахмурился непонимающе. Его голова содержала слишком много информации, но ничего подобного он не мог вспомнить.       — Ну это… когда я говорил, что выиграю тебя в шахматы, — напомнил Семёнов. Поначалу он сновал туда-сюда по кабинету, цветочки поливал по просьбе Дмитрия. Сейчас же уселся на один из стульев и принялся просто наблюдать.       — Так вы не выиграли меня. И, если память мне не изменяет, вашим условием было участие в городском турнире. Я взял, но не по вашей просьбе, а из интереса и убеждения, что у вас все получится, — рассуждал Рачинский. Шахматы убраны, цветы политы, стулья подняты — остальное не его забота.       — Нет, просто. Мне почему-то кажется, что я мог бы попробовать сыграть с вами снова, — бегал между «ты» и «вы». И Дмитрий тоже бегал. Только если Рачинский менял форму обращения в момент, когда начинал раздражаться; то Семёнов делал это по непонятной для него причине.       — Анатолий… вот вам именно сегодня надо, да? То есть я прыгал перед вами час с лишним, а надо только сейчас? — не возмущался, не ругался. Просто устал и желал попасть домой раньше, а не после получасовой партии.       — Да, мне надо именно сейчас, — Толя был вредный и непреклонный.       — А смысл? На что спорим теперь? — под глазами залегли тени. Пациенты его отделения гибли каждый день. Настолько тяжелые — их бесполезно было оперировать, но он резал каждого, если анестезиологи давали добро. Возился с ними. Приходил на свою смену не к восьми, а на два часа раньше, чтобы глазами еще раз пробежаться по историям и выбрать лучшую тактику лечения. На обходах был особенно внимательным. И все равно. Они гибли. Из-за болезни или от старости. Порой именно ему на пару с санитаром приходилось увозить костенеющие тела в МОРГ. Удовольствия мало. Шахматы как способ отвлечься от этого мрака, но сейчас они лишь обременяют.       — Сначала вы, — Толя подходит к нему близко и берет за запястье, сдавливает рисунок ангела и скрытые под ним шрамы.       — Мне ничего от вас не нужно, — его губы дрогнули, плечи опустились. Расслабился, но лишь на минуту.       — Тогда попрошу я. В случае победы вы — мой, — да, он ходил на занятия чисто ради него. С этим пора уже что-то сделать. Дмитрий подавился воздухом, негодованием или, может, удивлением. Тихо прокашлялся, поспешил вырвать свою руку из чужой хватки.       — Вы и ваш нормальный сон. Вам пора выспаться.       — Так плохо выгляжу? — проигнорировал все сказанное ранее и сконцентривал внимание на своей внешности.       — Замечательно выглядите, но летом было лучше, — гаркнул Семёнов. В его глазах смесь обиды, беспокойства, скуки, но вместе с тем интереса. Эксперименты его привлекают. Первое занятие шахматами — эксперимент. Схватить его за руку прямо по шрамам — эксперимент. Отношения с мужчиной, к которыму он сейчас подкатывает, — тоже эксперимент, что Толя намерен хотя бы начать.       — Нет, я не понимаю, — отшатнулся на шаг и голову повернул в сторону, чтобы не смотреть ни в яркие голубые глаза, ни на искривленные в ухмылке губы и родинки в уголке рта. Ему ничего не сказали — его схватили, настойчиво поворачивая к себе.       — Дим, клянусь, я хожу на эти занятия только от скуки. Хожу, чтобы на тебя посмотреть и чтобы ты мне в очередной раз сказал, что пешка на две клетки ходит только в первый раз. Мне все равно, с какой группой быть. Мне все равно, кому проиграть и кого победить. Мне важен ты. Твои руки, летающие над шахматной доской, твой голос, твой взгляд, — отпустил его подбородок, чтобы взять за руки. Дима отвернулся и зарделся. В этот раз краской залились не только кончики ушей, но и скулы. Хотел бы он спрятать лицо в ладонях.       — Кто ты там? Гроссмейстер? А почему тебя ни на одном соревновании не видно? Кем ты работаешь? Хирургом? А как ты вообще все совмещаешь? Три кольца золотых на пальцах. Это обручалка, или ты свободен? Что ты, блять, такое? Я устал угадывать и хочу просто поговорить.       А в ответ молчание. Обычно напористым был он, а тут к стене прижимают его с расспросами и многочисленными прикосновениями.       — Клянусь. Я обыграю тебя в шахматы — и ты мой. Спорим? — вытягивает руку для заключения очередного спора.       — Боюсь, одной победы будет мало, — продолжил ломаться и выгибаться, чтобы быть дальше.       — Да хоть десять!       — На десять меня не хватит. Ограничимся тремя, — и все же он согласился. Руку не пожал, лишь вежливо уперся ладонью в плечо и отдалил от себя.       — Замечательно. Начнем прямо сейчас, — его потянули к столу.       — Нет, я хочу домой! Я отменяю занятия не ради того, чтобы потом еще час играть с вами, — в очередной раз вырвал свою руку из чужой хватки.       — Без проблем, — развел руки, мягко улыбнулся. Как кошка, беззвучно встал вплотную. Дмитрий попытался сделать шаг назад — его ухватили за поясницу, запрещая. Хотел отвернуться, его опять держат за подбородок, вынуждая смотреть только в свои опасные голубые глаза.       — Анатолий, пожалуйста, не здесь. Это Дом Культуры… — постарался надавить на жалость. Отвел взгляд, прикрыл глаза.       — Хочешь домой? Давай. К тебе или ко мне? — упирается в его грудь ладонью. Под одеждой ощущается золотой крест. А, может, ему религия с мужчинами не позволяет. Да не, бред какой-то. Семёнов так просто не отступит.       — Я вроде еще не проиграл, чтобы… — шепчет сдавлено, боясь дышать в его руках.       — Дело не в проигрыше, Дим! Да или нет? — голос звенит, напряженно рвется. Он боится отказа, пожалуй, так же сильно, как Дмитрий на данный момент боится его.       — Дим?       В ответ молчание.       — Ди-им? — склоняется к его шее, внимательно глядит в темные глаза.       — А ты казался увереннее, — отдаляется, не видя смысла принуждать. Теплые ладони ложатся на его плечи. Толя мычит тихо, хлопает глазами непонимающе. Это немое, боязливое согласие. Он прижимается к открытой шее, чтобы оставить пару поцелуев. Под его губами дрожь и обилие смятых вздохов. Смущение и стыд. Предложение вызвать такси к нему домой. Семёнов ликует своей победе и нарочно кусается.