По шахматной доске

      Поиграть сегодня не вышло. Дмитрий и правда был слишком… слишком. Принять совместный душ тоже. Ему всучили полотенце, наотрез отказались идти следом. А вот вместе выпить горячий чай с липой и без сахара очень даже получилось. Дома Дима казался таким обычным — спокойным, усталым, человечным. Он сидел не прямо, как на иголках, а сгорблено. Грел пальцы о горячую чашку и глядел куда-то в темное окно. Совсем скоро вставать — он даже не ложился. В его доме гость, а он не в силах уделить ему внимания.       Сидел и думал. Думал, что все давно потеряно, но вместе с тем все еще впереди.       Толя хлебал чай и смотрел на него. Ему был предложен легкий ужин — он отказался. Дмитрий был недвижим вот уже десять минут, может, чуть меньше. Толе осточертело на это смотреть. Он тихо встал со стула — остался незамеченным. Подвинул свой стул к нему вплотную — был награжден усталым вопросительным взглядом. Уселся рядом и приобнял. Вздрог и молчание в ответ. Взгляд темных глаз в упор.       — Ты так и не ответил, — промямлил. Вся уверенность ухнула и упала куда-то вниз живота больным горячим комом.       — Эти кольца обручальные? — он взял его за запястье, немного приподнял и принялся рассматривать три тонких кольца: два простых золотых, один усеянный ясными лондонскими топазами. Наверное, топазами. Чем-то голубым и дорогим.       — Тебя бы не было здесь, если бы они были обручальными, — отрезал Дмитрий. Кольцо с камнями аккуратно стянули со среднего пальца.       — Это хорошо, — хмыкнул Толя, рассматривая колечко и пробу на нем.       — Меньше соперников, — кольцо без зазрения совести натянул на свой безымянный палец. Размер подошел. От взгляда Рачинского это не ускользнуло, но он промолчал. Наверное, принял. Наверное, согласился.       — Пф, соперников. А я-то думал, ты прикалываешься, — покачал головой. Его гладили по плечу и обнимали за талию. Он клонился ближе, самую малость стесняясь.       — То, что мы сосались в кабинете, вряд ли можно назвать приколом, — бросил небрежно. В ответ возмущенное «Толь», — приказ следить за выражениями.       — Что? Просто признайся, что я хорошо целуюсь, — горделиво улыбнулся, склонил голову к плечу в ожидании похвалы.       — Лучше, чем играешь в шахматы, — в ответ смех.       — Ах ты! — возмущение, крепкая хватка и попытка доказать, что целуется он отменно. Поцелуй грубый, горячий. Глубокий, с языком и обилием слюны, с причмокиванием и легким покусыванием губ. Долгий, пока воздух не кончится и легкие не начнут гореть. А потом еще и еще. Его пытаются остановить, чтобы хотя бы глотнуть кислорода, а он целует, кусает, сжимает в объятиях. Кружки с чаем оставлены остывать. Они занимаются чем-то более интересным.       — Вообще-то я не сказал, что ты плохо играешь в шахматы, — дрожащими пальцами Дима утирает влажные припухшие губы. Взгляд горящий, щеки румяные, дыхание сбито. Выглядит невинно, вместе с тем развратно. Его хватают за одежды, тянут на себя, да так резко, что он чуть не падает со стула. Его целуют. Опять. В который раз за день. Безостановочно, играясь с напором и страстью. Его кусают. Проходятся языком по губам. Ему шепчут, что любят и что он бесит. От этого губы невольно растягиваются в улыбке.       — Может, мы?.. — поцелуи плавно сползают к уголку рта, затем по подбородку к шее. Со следами и укусами. Дима мракобеситься будет, когда увидит это утром.       — Нет, — отказ, но крепкая хватка, не дающая отстраниться.       — Для первого дня слишком много. Терпи.       — Для первого?! Да я месяц на тебя смотрю. И ты на меня тоже. Не смей врать, что это не так! — Толя взбесился, оставляя болезненный укус. В ответ стон. Дима дразнится.       — Это не так, — вторит. Конечно не так, ведь он смотрит на него не месяц, а больше, с первой их партии.       В его доме было еще несколько кроватей, но они решили заснуть вместе. Дмитрий предупредил — рано утром у него прозвенит будильник. Толя кивнул и попросил разбудить. Они пытались заснуть в объятиях. Сначала Толя ныл, что ему жарко. Дима предложил отдалиться. Потом Толя ныл, что ему одиноко — пришлось встать, открыть окно, обратно лечь и нежно прижаться. В третий раз Толя ныл, что стало холодно. Хотелось пнуть его, но осторожно, чтобы он не свалился с постели. На деле пришлось встать и закрыть окно.       Больше Толя не ныл, зато приставал со всей любовью и бесстыдством. В какой-то момент Дмитрий прекратил отбиваться, смирился и расслабился, решил посмотреть, что будет, если он поддастся. Они лежали на боку, спиной к груди. Толя целовал долго и везде, куда только мог дотянуться. Руки его сначала покоились на чужом животе, затем поползли ниже. «Беситься буду», — предупредил Дима, хотя самого кололо приятное теплое возбуждение. «С чего бы?» — вторили ему. Руки лезли ниже, сжимали и гладили. «Тебе понравится», — убеждал то ли его, то ли себя.       Руки давят на низ живота, сжимают член у основания. Дима не говорит «нет». Он молчит, подрагивая в его объятиях. Он краснеет, молится, чтобы во мраке комнаты этого не было заметно. Его целуют в плечо и холку. Его кусают в шею. Размыкает губы, но молчит. Чувствует, как ему надрачивают медленно и осторожно. Подается бедрами чуть вперед.       — Мне точно стоит остановиться? — в ответ постанывание и попытки толкнуться в любезно подставленную ладонь. Толя улыбается и двигает рукой куда быстрее. Еще множество движений. Он запрокидывает голову, подрагивает, дышит шумно, ртом. Господи, как ему хорошо. Он царапает себя и постельное белье под собой. Его ловят за руку, сжимают аккуратно. «Не надо», — безмолвно просит, поглаживает пальцы.       Он… заканчивает достаточно скоро, клубком свернувшись вокруг его ладони. Подрагивает какое-то время, пока ему нашептывают, как сильно любят. Пальцы не останавливаются, они ползут и пытаются проникнуть глубже. Покрытые эякулятом — они входят с небольшим затруднением, тихо хлюпают. В ответ мычание, но никаких просьб остановиться или замедлиться.       — Если ты расслабишься, нам будет проще, — шепчет ему на ухо и прикусывает кончик уха. Мычание и ерзанье. Попытки притянуть согнутые в коленях ноги к животу. Пихает два пальца до основания, несмотря на сопротивление тела. Болезненное оханье. Темные глаза намокают, но в темноте этого не видно.       — Ты чего? — пальцы нежны, но все равно больно.       — Я люблю тебя, слышишь? Мне остановиться? — в ответ покачивание головы. Нет. Даже если больно.       — Я у тебя первый? — в ответ робкий кивок. Град поцелуев сыпется на него — благодарность за отданную невинность, боязливое согласие и боль, что он терпит ради их удовольствия.       Их первый раз оказался смятым. Во мраке комнаты разглядеть лица не вышло, зато удалось кончиками пальцев и кожей почувствовать тела друг друга. Было жарко, они кусались. Толя не рвал голоса, скорее, шептал, рассказывая, как будет проще и приятнее. Дима молчал, позволял себе тихо постанывать и выгибаться от движений и проникновения.       Им понравилось. Настолько, что будильник в пять утра был проигнорирован. И в семь утра тоже. Дмитрий отчитался кому-то там — Толя не вдумывался, кому именно, — что не очень хорошо себя чувствует. Наверное, простыл. Что явится только после полудня на какую-то там операцию либо вовсе возьмет больничный. Отписался и улегся обратно на горячие простыни. Толя ухмыльнулся, мягко смял его в объятиях.

***

Признание сродни исповеди.

«Я ушел из шахмат, потому

что было тяжело совмещать».

      Потому что было тяжело учиться, работать, играть и жить. Потому что не успевал. Сбежав из дома в пятнадцать, прикрывшись учебой, он разорвал все связи со своей набожной семьей. Шахматы, пожалуй, единственное, что напоминало ему о детстве. А еще зажившие порезы, что он наносил себе сам лезвием, втайне купленным и спрятанным меж вещей. Клеймо неудачника. Демонстрация того, что он навалил на себя слишком много тогда, в юности, и эмоционально вывезти не сумел. Старался быть идеальным, старался быть невинным — старался быть отличником, праведником, гением, филантропом. Стена пестрела наградами, оценки радовали — он был опустошен. Шутил про то, что вздернуться проще, чем терпеть.

«Я начал работать с пятнадцати,

потому что родители не могли

позволить мне оплатить

съемную квартиру для учебы.

На учебе посещал каждое занятие,

вел все конспекты, брал

дополнительные занятия».

      С пятнадцати четыре года колледжа на медбрата. Четыре года совместительства. С восьми до четырех как штык на учебе. Потом, возможно, курсы. С десяти вечера ночная смена. Позволял себе спать в технический перерыв не более полутора часа. Заканчивал в шесть, пересдаваться мог до семи. Все это время на ногах и нервной измене. В восемь на учебе. Каждый день. Каждый раз. Всегда с иголочки — причесан, выстиран, выглажен. Он сам себе не признавался, что устает и не вывозит. Возложил на свои плечи роль старосты — пока на переменах однокурсники чаи пили, он таскался с журналами и ежемесячно сдавал оценочную ведомость. Шахматы отвлекали. Шахматы — одна партейка с самим собой ежедневно, чтобы освежить мозг. Раз в пару месяцев позволял себе брать неделю отгула — то не больничный, а заявление, подписанное с барабанным боем. На работе несколько смен, скинутых на кого-то, а также обещание отработать. Он уезжал на соревнования и, несомненно, выигрывал.       Рейтинг рос. Звание Гроссмейстера ФИДЕ ему присуждено пожизненно. Но сколько городских, региональных, областных и интернациональных соревнований, сколько нормативов ему пришлось сдать, чтобы получить это? Бесчисленное множество.

«Особенно тяжело было

в период сессии. Когда задано,

например, восемьдесят

билетов, а свободного времени

на них попросту нет».

      Есть ночные смены, учеба с восьми до четырех, страшный недосып, дрожь в руках, но времени нет. Пытается быть идеальным. Рвется, доказывая себе, что вытерпит все. Когда-то его упрекнули, что он слаб, потому всю оставшуюся жизнь Дима делает невозможное.       Никакой любви — хотел бы, но некогда. Всегда куда-то торопится. Сам за собой не замечает, что переходит на бег. Еда на ходу — потом не будет времени, потому сейчас он давится бутербродом. Во сне что-то шепчет — усталость. Раздражают все; он — святая душа — помогает, а его, как котенка, тыкают носом. И он вновь обещает себе стать черствее, но не может.

«Я… мне было тяжко

так много работать.

Порывался написать

увольнение, а потом думал,

на что буду жить.

Дослужился до ассистента

директора — отвратительная должность.

Не для моих мозгов».

      Дима рассказывал. Эмоций в его рассказе было мало. Подбирал слова щепетильно — никого не хотел оскорбить, не пытался разжалобить. Сухие факты — констатация того, что было тяжело. Ночные смены учат самостоятельности — есть только ты, делать приходится тебе. Ночные смены учат молчанию — ты один, говорить не с кем. Потому он такой, болезненно-самостоятельный и молчаливый, ведь рядом нет никого, кто бы поговорил и помог.

«И все же не уволился.

Более того, когда я поступил

на высшее медицинское,

я продолжил совмещать.

Стало как-то легче.

В институте с меня

требовали куда меньше».

      Ни слова о шрамах, ни слова о тату, что прячут их. Ни слова о его истериках, когда сдавали нервы, стол был завален документацией к рассмотрению, ноги болели, а впереди еще полсмены. Ни слова о слабости — он сам себе доказывает, что достоин.       О, он выл из-за микробиологии.       Выл из-за гистологии.       Выл на генетике — задачи ему не давались.       Выл… конспекты были написаны идеально и ставились другим в пример.       Тошно со своей идеальности.

«Где-то к двадцати трем…»

      Пауза. Дима не помнит. Значимая дата, но тогда было некогда запоминать.

«…я удосужился звания

Мастера спорта.

А потом продолжил

совершенствоваться».

      Звания Гроссмейстера он достиг к двадцати шести годам. Напился тогда, чтобы отпраздновать. Единолично и в большом количестве. Так, что голова болела и рвало полночи — выходила не желчь, а детские обиды и лишения, навязчивая святость, убеждения в своей слабости, нездоровая жажда большего.       Жизнь как шахматная доска. То ли пешка, то ли король — в любом случае двигается лишь на одну клетку. Он черный — право первого хода за белыми. Первым никогда не действовал, скорее, подстраивался. Пытается угадывать людей — люди, может, и офицеры, но не ходят по диагонали. Может, ладьи, но вышагивают не только вертикально и горизонтально. Может, ферзи…       Люди не фигуры, их не угадаешь. А он пытался.

«Затем я начал

распиздяйничать.

То работу забрасывал,

то учебу.

По настроению.

Нужно было выбрать

что-то одно,

но я не мог».

      Потом у него прогрессировала анемия. Дерганный, всегда в ожидании нападения, критики, крика. Потом начались обмороки и высокое давление, выливающееся струями крови из носа. Беготня по неврологам — многочисленные обследования, биохимия крови, МРТ головы. Какие-то там кисты в мозгу — вряд ли они появились из-за усталости. Наверное, были всегда. Неоперабельны, но не опасны. И все же ему нужно меньше нервничать, чтобы исключить возможность разрыва этих кист. Едва ли это возможно. Обмороки и кровотечения были связаны с серьезным истощением. Сократил смены в надежде, что это поможет.

«Уже в институте было

как-то не до игр».

      Уже в институте он сходил с ума. От шахмат его тошнило. На одном из соревнований хлынула кровь из носа — убеждал судью, что чувствует себя хорошо и готов продолжить партию. Его проигрыш — не первый, но самый значимый. А потом еще и еще. Дима забывал ходы, забывал тактики. Забывал, где и какая фигура стояла. Забывал. Грыз себя, самобичевал, вынуждал терпеть и играть.       Проигрыш за проигрышем. Стал появляться на соревнованиях все реже. Регистрация была муторной. Времени на поездку не хватало. Партии весьма напряжны, но ожидание результатов напряженнее.

«Я подумал, что…

успею еще поиграть.

А пока буду

спокойно учиться»,

— растянул губы

в нежной улыбке.

Сколько боли было в ней.

Она так непривычно

смотрелась на его строгом лице

и так ему шла.

      Пожалуй, сложнее всех совладать именно с собой. Себе он так и не доказал собственную идеальность. Стоял на гвоздях, принимал ледяной душ; терпел несколько дней без сна и еды; бегал на больных ногах, при это улыбался; был отзывчив ко всем, был спасателем, был другом. Всегда аккуратный и осторожный. Неидеальный. Но это ему удалось принять лишь ближе к тридцати. Когда он ушел с должности ассистента, руководителя департаментом и стал операционным медбратом при рентгенхирургии. Когда в качестве ординатуры выбрал не детскую хирургию, а нейрохирургию — в свою голову залезть не дано, так в чужие залезет. Когда начал отказывать всем, кто пользовался им. Когда при плохом самочувствии позволял себе отдохнуть.       Принял свою неидеальность в момент, когда наконец-то полюбил себя. Три года ординатуры — он хирург. За его плечами пока что только два года самостоятельных операций. Два года его секции по шахматам — больше не играет, но тренирует. Это оказалось куда проще.       Рассказ короткий — Дима проглотил столько важных фактов, потому что подумал, что Толя его не поймет. Но Семёнов умудрялся услышать несказанное, почувствовать кончиками пальцев при прикосновении к зажившим порезам, увидеть в глазах и снисходительной улыбке. Услышать, почувствовать, увидеть… принять; сказать, что любит и готов подставить свое плечо при необходимости.       Дмитрий не костенел в его объятиях. Он обнимал сам, горячо и трепетно. Ему больше не нужно было что-то доказывать и претендовать на любовь — он был любимым и идеальным в глазах возлюбленного без этого.

Когда-нибудь он признается во всем.

Не сегодня, не завтра.

Когда-нибудь, когда они снова

сядут за стол сыграть партейку.

***

      Толя как продолжение его спорта. Оказывается, он может быть очень усидчивым, внимательным и спокойным. Голубые глаза могут глядеть не только с вызовом, но и с задумчивостью. Толя побеждает, и они празднуют. Толя живой, в действительности очень понимающий. С ним постели всегда горячие и мятые, а на шее никак не заживают пятна укусов.       Толя…       Если Дмитрий в течение жизни научился молчать, терпеть и быть самостоятельным; научился прятать свой страх за гордой статью и строгим взглядом; то Толя научил его расслабляться, выдыхать, опускать плечи и быть мягче, живее.       А еще Толя ворует его футболки и рубашки! Он в них спит, тащится на работу, прячет в шкафу. «Они пахнут твоими духами, мне это нравится». Приходится покупать что-то новое и верить, что это у него не утащат. Так в гардеробе появляется не только траурная одежда, но и что-то цветастое — красная футболка с рисунком щупальцев на спине; что-то белое с изображением странных символов и храмов; розовая гавайская рубашка, с которой Семёнов второй день хихикает.

***

      Настолько разные… наверное, потому они так легко ужились в одном доме, одной постели и на одной кухне. Дима боялся — впервые с кем-то он был так близко и так часто. Это не первые отношения, однако таких раньше не было. Засыпать и просыпаться в объятиях — поясница ныла, руки болели, но боль была приятной, напоминающей друг о друге. О, едва ли он раздевался так часто, как делает это сейчас для него. Тело — россыпь засосов — гепариновая мазь не помогает, сколько ни мажь. Одежда общая, кружки тоже.

Сродни созависимости.

Дмитрий сокрушается.

      Но нет, это не помешанность. Толя любвеобилен, а не избалован; нежен, а не нарциссичен. Он готов стать единым целым, при этом не забывает о себе, своих увлечениях и о том, что Диме тоже нужна передышка. Он может виснуть на его шее бесконечно, но без слов понимает, когда стоит прекратить, а когда даже не начинать. Напяливая на себя очередную не свою футболку — он дает знать, что надел ее. Обычно даже разрешение спрашивает. Он балансирует между нездорово-страстной и теплой любовью. Это, кажется, не отягощает его.       То не логика, подобная той, что Дмитрий выработал за годы практики, терпения и самобичевания. То — природная интуиция, ярким блеском сияющая в его глазах. Не знает, но чувствует. Ужасно близко, при этом не надоедает. С ним Дима ощущает себя эмоциональным инвалидом. В ответ улыбка — его учат любить.       Здоровый психически — он, как и Дима, сам когда-то залечивал свои раны. «Да какие у меня проблемы?» — улыбался Толя, зарываясь пальцами в его волосы, чтобы приласкать и успокоить после тяжелого дня. «Я родился в любящей семье. У меня все было. И сейчас все есть…» — хлопал большими голубыми глазами, жмурился, как сытый кот. Отчасти, правда. У него все было. Обилие игрушек; сладости на завтрак-обед-ужин; нянечки, что делали за него домашнюю работу. Он был свободен и беззаботен. Мог ложиться спать после десяти вечера, мог прогулять школу, мог сбежать на прогулку с друзьями в любое время. Порванные вещи — не страшно, ведь есть деньги на новые. Обеспечен. Жил в семье с отцом-трудоголиком и холодной матерью. Единственный ребенок. И все равно любви ему не доставалось.       Потому он был нарциссом. Потому потянул одеяло на себя и себя же поставил во главу всех своих компаний. Везде только он, все внимание на него. Покупал его деньгами, как отец, или собственной харизмой. Блистал в любое время дня. Всю компанию выводил на смех и радость — самому как-то не смешно было, всю юность его преследовала опустошенность.       Больше. Больше! Нужно больше. Наверное, потому он так крепко стискивает Диму в объятиях. «Я тебя люблю», — мягко признается. Внутри что-то приятно сжимается от усталого и искреннего «Я тебя тоже».       С каждым мог найти общий язык — но помощи просить всегда боялся. Вытягивал руку — тут же опускал. Нет. Сделает сам. Купит. Прикажет. Но не попросит.       С годами стало легче. Его ведь тоже кто-то научил любить. Кто-то — редкие неподкупные друзья и собаки, что всегда жили у них дома. Наглость как страх быть отвергнутым. Прямолинейность — боязнь, что длинные речи не дослушают. Любвеобильность — жажда получить то, чего в детстве не хватало.       Родителей теперь нет — есть он и бизнес, которым Толя управлять не умеет, но нашел тех, кто может. Есть Дима, которому он так пытается помочь. Дима, которому никто никогда не протягивал руки, так пусть этим кем-то станет Толя.

***

      То, что сблизило их — он дал ему выбор — продолжить или остановиться. Играть только в качестве развлечения или стать равным. Толя не столько азартный, сколько любопытный, потому выбрал продолжать. Секция переросла в реальные соревнования.       Воспитывал не как ученика, а как нечто большее. Ужасно хотел направить его мозги и чуйку в правильное русло. Еще один городской конкурс — еще одна победа. Дмитрий поздравил там, на награждении, а дома поставил быстрый жесткий мат — чтобы не загордился. Да Толя не расстраивался. Инфантильный, а не избалованный, он реагировал на проигрыш улыбкой и обещал выиграть в следующий раз.       Они играли бесконечно. Не на деньги, не на желания — на тело. Сколько фигур убрано с доски — столько поцелуев упадет на тело вдоль по шее, к ключицам и груди. Победа — заломанные над головой руки, красные царапины вдоль чувствительных ребер. Фигуры рассыпаны по смятой постели, доска отпихана куда-то в ноги. В фигурах они — задушенные. Крепко держит за шею, доводя до исступления. Никаких просьб остановиться или намеков на дискомфорт. Доверие, немного боли, пальцы на встревоженном пульсе. Он чувствует, когда нужно отпустить и никогда не держит дольше.       Почему-то чаще всего, вне зависимости от исхода партии, на постель опрокидывают именно Диму. В этот раз он немного злится. Кончиками пальцев проходится по своей шее. На месте чужой хватки опять останутся синяки. «В следующий раз ты ляжешь», — напоминает Толе, а в ответ улыбка. Может, ляжет. А может и нет. Зацелованные губы нежно касаются каждой синеющей отметки на шее. Не извинения, а попытка смягчить.

***

      Рачинский пообещал поехать с ним на какой-то там межобластной конкурс. Семёнов поджал губы. Приятно, но мало. Тайком он роется по ящикам его дома в поисках документов. Дмитрий — щепетильный человек — обычно хранит все самое важное в отдельной папке. Настолько щепетильный, что эту папку невозможно найти.       Ругается под нос.       Ищет долго. Спросить не смеет. Он хочет зарегистрировать его тоже. Помнит, конечно, что Дима теперь едва ли играет на каких-то серьезных соревнованиях. Обычно он выступает в роли судьи или скромного наблюдателя. Но это неправильно! Так не должно быть! Толя уверен — ему нужно сыграть еще раз. Он торопится, но думает о последствиях. Думает, что они могут поругаться из-за его своеволия, но все же верит в лучшее.       «Это что?» — Дмитрий как всегда кроток и холоден. Он присылает скриншот части сообщения о регистрации, что пришло ему на почту. Толя хотел бы ответить «не знаю», но находит в себе силы признаться. «Давай сыграем вместе?» — пишет без скобочек и смайликов. В ответ скупое «прочитано». Начинает нервничать.       Остаток разговора состоялся дома.       — Ну, кто тебя просил? — в голосе обида и неприязнь.       — Ты ведь можешь отказаться от участия, — Толя напоминает ему о возможности выбора. Дима возмущенно складывает руки на груди, прожигая его темным взглядом.       — Хорошо, давай по-другому, — на его лице вновь расцветает улыбка. Он подходит ближе — от него отходят на шаг. О да, Толя помнит, почему Дмитрий прекратил играть. Помнит, как тяжело было тогда. Но сейчас не тогда. Сейчас легче. Самое время восстановиться?       — Ты хочешь сделать из меня шахматиста? Окей, я им стану. Но ведь не я живу полжизни шахматами. Тренера не играют, а ты сыграй. Вспомни, каково это? — сглаживает углы их общения. Возлагает ладонь на его плечо — тепло касания успокаивает обоих.       Взгляд темных глаз опускается куда-то в пол. Опять ему что-то кому-то нужно будет доказывать. Доказывать свое право на первое место и подтверждать звание ФИДЕ.       — Просто сыграй. Вспомни, каково это, — трется щекой о его щеку. Это из благих побуждений. Берет за руку. Ладонь не вырывают. Дима сыграет, но лишь в этот раз.       Первое место Рачинского бальзамом ложится на душу. Ожидаемо, но руки все равно трясутся. Третье место Семёнова — пф, третье место! — их там столько сидело, часами играли, несколько туров было. Третье место это победа! Он доволен и спокоен как удав. После турнира приятно вернуться домой и расслабиться. Первым делом ему заваривают кофе — от нормального ужина Толя отказался, — а затем встречают у входа в спальню в черных шелках и золоте.

Точно победа.