Башня

«Начало: Бордовые Георгины»

17:35. 1 сентября. 1349 год. Бэклунд. Театр Белого Нарцисса.

      Громоздкое здание, залитое теплым сиянием фонарного столба, переливалось золотом. Место это было весьма приличным, хоть, не стоит врать, уступало заведениям высшего класса. Люди приходили сюда за зрелищами, которые им дарила талантливая труппа. Работяги с постоянным доходом, люди из среднего класса, важные персоны — театр для всех был порталом в иной мир, мир чужих душевных терзаний и незамысловатых сюжетов. Все же видеть, переживать страдания вымышленных героев всегда было проще, чем свои.       Массивный зал, освещенный тусклым светом газовых фонарей. В полумраке лица многочисленных зрителей сливались в какую-то единую, малоразборчивую кашу. Глаза каждого с жадностью маленького ребенка, желающего узнать развязку сказки, впивались в происходящее на сцене.       — … Энтони, вы красавец! — этому внезапному выкрику в упоении предшествовал несколько напряженный диалог, содержание которого строилось вокруг одной философской мысли, отчего все происходящее приняло какой-то абсурдный оборот, — Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол!       Молодой человек на сцене говорил громко, с болью помешанного, и все на одном дыхании. Его бледные тонкие пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в рукав другого актера на сцене, жаждущего скорее его покинуть, удерживали того на месте.       — Больной! — без промедлений последовал ответ схваченного брюнета. В его голубых глазах, смутно напоминающих неприступное небо, загорелись огни не то отчаяния, не то животной злобы. Он резко отдернул руку.       Блондин, чьи мягкие локоны до плеч к этому моменту напоминали птичье гнездо, настойчиво подался за ним. Вновь безумец схватил свой объект обожания за запястье, но на сей раз так нежно, что другой опешил.       — Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Вам ничего не значит пожертовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…       Светлые кудри пали на раскрасневшееся лицо юноши. Бледно-розовые губы исказились в лихорадочной улыбке. В его карих глазах виднелись тоненькие капилляры, сплетающиеся в деликатную паутинку. С черных ресниц актера сорвалась тяжелая капля, потом еще одна и еще — слезы Чарльза, подхваченные греющими огнями фонарей, золотыми бусинами катились по его щекам.       Несмотря на столь душещипательную сцену, в разуме Версетти сейчас навязчивым хороводом кружили лишь две вещи: мама и деньги.       В этот самый момент зелье Клоуна в нем окончательно переварилось.

***

12:42. 24 августа. 1349. Северная часть Бэклунда.

      Миновав хорошо знакомую лестничную клетку, парень оказался на втором этаже. Сквозь укрытое толстым слоем пыли окно в коридор проступали бледные лучики дневного солнца — те, бегая по янтарной листве деревьев, образовывали на стене калейдоскоп из теней и света. Рассеянно наблюдая за прыгающими пучками, Чарльз дошел до нужной квартиры.       С лет так четырех он жил лишь со своей матерью, поскольку отец покинул их семью. В неокрепшем детском уме крайне слабо запечатлелся образ этого мужчины. Молодой человек доподлинно не знал причины расставания его родителей, да и любопытствовать на эту тему у него не было особого интереса. Пару раз, конечно, он пытался завести с мамой разговор об этом, но реакция в ответ была одна: горькое, мрачное выражение лица женщины, которое напрочь отбивало желание говорить об этом дальше.       Его тонкая рука с ключом зависла у скважины. Что-то заставило его повременить с тем, чтобы отпереть дверь… Разум Чарли пронзило липнущее ощущение опасности вперемешку с неоправданным ужасом. Перед ним вдруг вспыхнула жуткая картина. Всех деталей Версетти разглядеть не сумел, но в груди его тяжелым грузом поселилась паника. «Что за дела?» — недоумевающе пронеслось в его голове, прежде чем он поспешил достать из кармана брюк монету. Медное ребро угрожающе блеснуло в полете — орел. Ответ на вопрос «Ждет ли меня по ту сторону двери опасность», как ни странно, отрицательный.       Молодой человек, мало что понимая, все же решил рискнуть. Ключ вошел в замочную скважину. Поворот. Дверь поддалась.       — Мам, я до… — окончание застряло где-то в его горле, когда он, только-только осторожно переступивший порог, узрел леденящую душу сцену в гостиной.       На деревянном полу распласталось голубовато-серое тело стройной женщины, источающее странный пронизывающий холод. Глаза, таящие в себе пасмурное небо, некогда такие нежные, такие спокойные, теперь окутанные белесой пеленой, безжизненно глазели в стену. Голова ее покоилась в луже запекшейся крови. Золотые локоны, впитав в себя смесь слюны и багрового, походили на ржавые проволоки. Аккуратные губы, заострившийся кончик носа, подбородок, шея — часть ее лица и ниже были перепачканы вязкой алой жижей. На когда-то фарфоровых щеках, украшенных мягким румянцем, проступала густая, фиолетово-зеленая сетка из мелких сосудов. Из ее чуть приоткрытого рта едва виднелся пышный бордовый бутон, чьи лепестки, частично опав вниз, почти что сливались с темно-красной пленкой на полу. Нет… Это была не единственная георгина — рядом с трупом было еще много омытых кровью цветов.       — М-мама… — беззвучно сорвалось с губ Чарльза. Рубиновая поляна, как-то глумливо окружавшая мертвую, в мгновение ока растворилась в воздухе.