Башня

«Начало: отчаянное решение»

15:51. 28 августа. 1349. Северная часть Бэклунда.

      — Патологоанатом заключил: Хелен Версетти умерла вследствие запущенного туберкулеза, — на строгом лице полицейского, констатировавшего факт смерти родительницы, проступали очевидные следы усталости. Под черными глазами были темные круги, кожа нездорово бледная. Тот что-то дотошно записывал в блокнот, даже не глядя на молодого человека, находящегося в прострации.       «Туберкулез? Чего? Да моя мать была здоровее тебя, судя по всему, и умом, и телом! Я видел эти цветы! Я видел опавшие лепестки, видел бутоны, которым там неоткуда было взяться. Но они улетучились… Даже если я расскажу все то, что видел тогда, высока вероятность того, что меня самого повяжут, даже не разбираясь в деле, тц», — юноша был неофициальным Потусторонним, которых власти не особо жаловали. Расскажи он обо всем, дело передадут Ночным Ястребам, поскольку их маленькая семья верила в Богиню Вечной Ночи — дальше — пиши пропало.       Сила давала власть, которой некоторые люди могли злоупотреблять. Возможность потери контроля, а затем и превращения в омерзительную груду костей, что не способна отличить товарища от мишени… Есть еще уйма других причин для настороженного отношения в сторону таких, как Чарльз. Подобных индивидов можно было расценивать как бомбу замедленного действия, которая Бог знает когда рванет.       Мужчина в офицерской форме продолжал монотонно изъясняться неразборчивыми юридическими терминами, видя, что перед ним находился парень, совершенно «зеленый» в теме посмертной бумажной волокиты и прочих формальностей. Под жужжание его голоса Версетти, потупив пустующий взгляд карих глаз, продолжал размышлять. Кончина матери, еще и такая странная, сдавливала не только разум, но и все его существо.       «Очевидно, здесь замешано неземное. Тело простого человека не будет так вести себя после смерти. Может, мама тоже была Потусторонней? Если так подумать, она давала мне много советов, касающихся мистицизма и подобных штук. Но вряд ли она бы скрывала от меня что-то настолько значимое. Остается иной вариант — ее убили. И убил кто-то, кто также был, вероятнее всего, Потусторонним. А цветы, которые я видел, остаточный эффект пережитого ею нападения. Но кто мог на это пойти?» — по мере того, как эти ветвистые рассуждения прогрессировали в бескрайний лабиринт, Чарли ощущал, как гудят его виски. Он испытывал смесь раздражения и безыходности, едкой желчью пожирающей его изнутри.       Гул собственного сердцебиения, мерзкое жжение в горле, поперек которого встал непроходимый ком, острая боль в ладонях, куда жестко впивались ногти — симфония горькой обиды вдруг прервалась проблеском рациональности. Версетти обратил взгляд к фотографиям, висящим на стене. С одной из них на него смотрели сверкающие как-то по-лисьи серые глаза. Хоть на светлом лице женщины явно проступали следы отжитых дней, была она необъяснимо чарующей и притягательной. Виной тому широкая, теплая улыбка, показывающая ее жемчужные зубы, или еще что — в любом случае, за ней хотелось следовать. Ее хотелось почитать. В конце концов канула в бездну эта красота: не будет больше ни улыбки, ни мягкого голоса, ни душевных диалогов за чашкой чая — теперь было лишь ледяное тело под землей и искаженное отражение ее личности в головах других. Кому-то она была Миссис Версетти, кому-то Хелен, кому-то безымянной актрисой, а кому-то просто — мама.       Чарльз утер рукавом рубашки вновь проступившие в уголках глаз слезы. «Я должен провести гадание», — эмоции его в тот момент были сродни течению реки. От паники, искренней злобы, горя, он пришел к холодной решительности.       Парень сглотнул, буркнул «прошу прощения» полицейскому и ушел в комнату родительницы. Оттуда он взял листы бумаги и карандаш, невзначай прихватил усеянную камнями ленту для волос, которую та часто носила, затем направился в ванную.       Щелчок замка. Заперевшись, молодой человек сел на пол. Под шорох графита, на пожелтевшем листе почерком, готовым слиться в единую нить, появились слова: «Мне безопасно гадать о том, кто убил Хелен Версетти». Из кармана брюк он достал маятник из горного хрусталя. Прозрачный камень, напоминающий собой идеально чистый лед, повис над предложением. С учетом первого зрелища, заставшего его тогда, когда он только переступил порог квартиры, Чарли подумал, что лучше будет перестраховаться.       Сквозь хрусталь прошел свет из окна. На бумаге заплясали солнечные зайчики, а сам маятник начал вращаться против часовой стрелки, стремительно набирая скорость. Ответ, казалось, был не просто отрицательным — он нес предостережение от самой судьбы.       «Ну нихуя себе», — Версетти шумно вздохнул, со смешанными эмоциями наблюдая за тем, как прозрачный камешек продолжает крутиться. Он впервые получил от маятника столь четкий, почти угрожающий ответ. «Ладно… Так, а это можно расценить за ответ и на другой вопрос? Маму все-таки убили?» — импульс, который он ощутил в этот момент, был крайне похож на тот, какой испытывают люди, желающие покончить с жизнью, при виде веревки, табуретки и мыла. Юноша рассуждал так: «Убийца — больной. Человек, пошедший на умерщвление себе подобного без весомой на то причины, уже не может называться человеком. Таких людей необходимо либо изолировать, либо прикончить, дабы те не навредили и другим. Это справедливая расплата».       Вращающийся против часовой стрелки маятник Чарльза больше не волновал. В неоправданной спешке он обвил тонкую серебряную цепочку вокруг своего запястья, смахнул исписанный лист и принялся писать: «Кто виновен в смерти Хелен Версетти?».       Сжав в другой руке ленту для волос, все это время пропитывавшую его ладонь неестественным холодом, парень прислонился к стене и закрыл глаза, несколько раз повторив вопрос шепотом. Постепенно тело его обмякло, дыхание выровнялось — в непроглядной тьме из разноцветных пятен, точно из-под кисти художника, медленно вырисовывалась сцена.       Родная гостиная с ее бледно-желтыми стенами. Звуки были приглушенными, будто Чарли слушал все откуда-то со дна озера, но даже так, кажется, можно было различить чей-то жестокий, хриплый кашель… На коленях, болезненно согнувшись, стояла белокурая женщина, прикрывающая кровоточащий рот рукой. Ее искаженное лицо раскраснелось, из серых глаз бесконтрольно лились слезы, хрупкое тело сковали судороги. Темно-багровая жидкость вперемешку с густой слюной пузырилась и лилась вниз, сквозь пальцы Хелен, пачкая белоснежный воротник платья и пол. Казалось, она вот-вот выплюнет собственные легкие… Но нет. Вместо легких, вместе с каким-то склизким, бездыханным звуком, та вдруг выхаркала из себя пышный темный бутон со слипшимися лепестками. Затем еще один. И еще. Медленно, точно что-то осознав, родительница в ужасе подняла взгляд.       Картина чуть отдалилась. Появилась высокая, статная фигура дамы, облаченной в пышный лиловый сарафан, стоящая к зрителю спиной, немного боком. Гладкие, чернильного цвета волосы водопадом струились по ее плечам, частично скрывая утонченный профиль. Кажется, встретившись с загадочной особой глазами, его мать рассвирепела. Нежно-розовые губы женщины, что с улыбкой наблюдала за мучениями актрисы, приоткрылись — она хотела заговорить…       Но, внезапно, сон с реконструкцией предшествующих смерти событий оборвался, оставив за собой лишь пелену черноты. Антракт.

***

19:45. 1 сентября. 1349 год. Бэклунд. Театр Белого Нарцисса.

      Спектакль кончился под оглушительные овации зрителей. Некоторые даже повставали с мест, в восторге хлопая вышедшим на сцену актерам. Последние же поклонились публике и окончательно ушли за кулисы.       — Чарли, ты сегодня играл особенно ярко. В какой-то момент я действительно растерялся, — Версетти догнал тот брюнет, игравший роль Энтони. На его лице, с одной стороны ничем не примечательном, но почему-то столь благородном, была легкая улыбка. В театре все прознали о смерти Хелен, а особо близкие посетили ее похороны. Утрата столь талантливого, солнечного человека была ударом для всех, но горестнее, чем остальным, очевидно, было Чарльзу.       — М?.. Да… Спасибо, — блондин что-то пробормотал себе под нос. От одного взгляда на лицо знакомого уголки его губ машинально поднялись вверх.       Голова его, очевидно, была занята совершенно другим — ситуацией, произошедшей за два дня до спектакля…       — Мне жаль, но я вынужден тебя уволить, — мрачно заявил Дэвид Марш, тучный мужчина лет так сорока, чем-то напоминающий медведя. Являлся он художественным руководителем в «Белом Нарциссе». Через его наметанный глаз проходили актеры и режиссеры.       — Ч-чего? — реакция юноши была несколько запоздалой, точно он отказывался верить в услышанное. Пару мгновений спустя его брови решительно поползли на лоб.       Марш замялся, переступив с ноги на ногу. Повисла тяжелая пауза, прежде чем тот продолжил:       — Театр сейчас претерпевает не самое лучшее время… — худрук, подведя Чарльза к нужному выводу, не закончил объяснение.       «Приходит столько людей… Разве дела не шли в гору? Врешь!» — в этом мысленном выкрике был заключен вихрь самых разнообразных чувств: жгучая несправедливость, колющее разочарование и гнетущее непонимание. Незаметно активировавший духовное зрение парень ясно видел несоответствия между цветами внутреннего астрального тела мужчины с теми эмоциями, что он показывал.       Уборная в театре. Блеклый свет газовой лампы окрасил лицо Версетти в тошнотно-желтые оттенки. Карие глаза, обретшие грязный горчичный подтон, впились в отражение зеркала. Веки его окрашивала слабая краснота, белки пронизывали капилляры. Грим, смешавшись с водой в серо-коричневое месиво, небрежно стекал вниз, обнажая под собой молочного цвета кожу. Пальцы отчаянно сжимали край раковины с такой силой, что те почти сливались с ее белым цветом.       Семья его никогда не отличалась материальным богатством. По внешнему виду ни его, ни матери, таких выводов сделать было нельзя, но по месту их жительства — точно. Двое жили в скромной квартирке на окраине Северной части городка, в не лучшем районе. Деньги в основном уходили на сытную еду и, как ни странно, одежду: мать была приверженкой того, что люди верят в то, что ты им показываешь, и на основе этого выстраивают к тебе отношение. В ее руках наряды превращались в средство управления чужим умом.       Не стоит также забывать, что работа в театре несет за собой определенного рода риски, впрочем, как и любая другая работа, связанная с творчеством. На доход влияла популярность театра, количество отыгранных спектаклей… Даже так, приличной суммы после смерти Хелен не осталось. Хотя не стоит исключать возможность того, что некто, убивший ее, прибрал деньги себе.       В любом случае, в распоряжении Версетти сейчас было лишь два фунта, а на них он, как бы печально то ни было, долго не протянет.       «Устраиваться в другое место — долго. Искать иную работу, не связанную с актерством, — также муторно. Сомневаюсь вообще, что что-то найдется для меня, идиота…» — с губ юноши сорвался тяжелый вздох. Как вдруг в его разуме, из сплетения отчаяния и усталости, родилась абсурдная, но очень привлекательная идея: «Воровство».