№15

Болид набирает скорость до 300 км/ч, он хочет успеть, хочет пройти поворот как нужно, он видит просвет между двумя яркими, как закат, корпусами, и вот он, момент, он выжимает из этой рухляди всё, что возможно, он слышит, как трещит корпус, как он воет, призывая хозяина остановиться. Но ему плевать. Он видит только возможность принести команде заветные очки, первые за этот год, он не думает о последствиях, не сейчас, не когда подиум так близко. Он не думал, что всего лишь одна секунда азарта уничтожит чужую жизнь бесповоротно. Просвет становится шире, но он видит, что соперник начинает менять траекторию, прикрывая напарника, и он давит на газ, полностью погружаясь в эту войну. Обогнать. Финишировать. Выиграть! И он газует, максимум, 15 поворот, он прессует, не отпускает, вгрызается клыками в горло, желая прокусить артерию, но соперник держит, как скала, непоколебимая сила, которую не удалось сдвинуть до сих пор ни у кого. Они едут втроём практически вплотную, он физически чувствует, как инженеры соперников орут, мельтешат, словно тараканы на свету, говорят уйти от него, но он не собирается выпускать из виду такую желанную добычу. Он замечает маленький, но такой явный момент для манёвра и для пущей убедительности совершает атаку, такую глупую, что его ухо уже болит от крика инженера, он выключает радио, за свои годы он и так знает, на какой риск идёт каждый раз, ища прорези в чужой технике, сейчас есть только он, машина и микроскопическая надежда на чудо, но его самоуверенность играет с ним злую и такую очевидную шутку. Он не смог вовремя затормозить, его болид зарывается носом под днище соперника, и та подлетает, как игрушка из коробки с пружиной. Всё происходит как в замедленной съёмке и одновременно за секунды, он видит, как ярко-оранжевый 81 болид превращается в смертоносную, неконтролируемую бомбу, как он всем моим весом, всеми восемью сотнями килограмм приземляется правым задним прямо в район головы пилота перед собой, прижимая всю конструкцию к земле. Видит, как тот, ведомый собственной копией, переворачивается несколько раз, разбрасывая куски себя, и в итоге замирает в гравии. Сам он врезается в отбойник, но без ярких последствий, выбирается из кокпита и начинает наблюдать, гонку тормозят, у него трясутся руки. Он видит, как по асфальту, как яркие вспышки фейерверков, валяются рыжие ошмётки, он снимает шлем и пытается сфокусировать взгляд, он понимает, что вторая машина просто зарыта в гравий, полностью целая, он боится смотреть в ту сторону, боится впервые осознавать, что совершил. В это время инженеры пытались связаться с напарниками, боясь услышать худшее, но из рации звучит дрожащий, хриплый голос. – Оскар! Приём, как слышно?! — Том Сталлард, гоночный инженер Оскара, что сейчас старался сдерживать сдавливающий ком, перекрывающий кислород, ждал ответа, молясь, чтобы его пилот был в порядке. – Я-я н-нормально. Мозг лихорадочно искал выход, он дышал, как учили, закрыл глаза, вдохнул глубоко и медленно выдыхал. Тело было в шоке, он впервые за четыре года почувствовал такой страх, который сейчас перекрывал попытку мыслить рационально. Он ждёт ещё немного и, сообщив инженеру ещё раз, что он в норме, начал процедуру эвакуации. – Лучше подожди, маршалы уже бегут к вам. – Я справлюсь, уже в норме. – Мы тебя видим. – Принял. Он осматривал вокруг себя настолько, насколько позволял шлем, и, оценив обстановку, сначала снял руль и кинул его на землю, он был лишь преградой, дальше руки, он опускает ладони на землю и, напрягаясь, как перед последним подходом, отстёгивает ремни. Он медленно выскальзывает в образовавшуюся из-за хало щель и сразу сбрасывает перчатки, руки трусятся, как от Паркинсона, он расстёгивает шлем, и свежий воздух обжигает гортань и ноздри, он падает на четвереньки и начинает кашлять, даже не замечая, как маршалы рядом спрашивают его о состоянии. Они помогают ему встать, дают бутылку воды, и он поворачивает голову, напротив, в десяти метрах болид его напарника, он не знает, сколько прошло времени, может минут пять, а может и тридцать, он начинает идти шаткой походкой в сторону напарника, надеясь увидеть кислотный шлем только в боксах. Но он замирает. Шлем, этот ядерно-кислотный шлем, лежит неподвижно на правом бортике. Он начинает бежать, спотыкаясь о гравий и падая от дрожи в коленях, он уже был у цели, но его хватают, удерживая, он задерживается, подходит к болиду, и картина, словно напарник просто уснул. Он позвал его один раз, потом второй, потом и пятый, срывая голос. Ландо молчал. Оскар не знал, что эта авария разделит жизнь на вспышку и плавный поток, не знал, что инженер Норриса, Уилл Джозеф, сходит с ума от услышанного ранее. (За десять минут до прихода Пиастри) – Ландо! Ландо, ты как?! В ответ была тишина, давящая и отвратительно-липкая. – Я... н-н м-могу... – Ландо, не двигайся, медики уже идут к вам! – Н-ноги... н-не м-могу... Джозеф очень надеялся, что ему показалось, что это просто помехи. – Ноги... Он не может пошевелить ногами. — в ушах глухо билась кровь, оглушая новым ударом. — БЫСТРО! СКАЖИТЕ МЕДИКАМ, ЧТО У НОРРИСА МОГУТ БЫТЬ ПОВРЕЖДЕНИЯ ПОЗВОНОЧНИКА! У Ландо болела голова, а ещё ноги были ватными, словно чужие. Он несколько раз терял и приходил в сознание, но тело до сих пор не слушалось, он списывал на сильный шок и что ему нужно отлежаться. Он видел перед собой руль, как он мигает и как светится, прежде чем окончательно отключиться. (Наше время) Его сразу отводят на три метра, и лучше бы Оскар ушёл, но он смотрел, в упор, как одержимый. – Что с ним? — он сам себя не узнавал, осипший, дрожащий. – Мы не знаем. – Он... жив? – Мы не знаем, мистер Пиастри, нам не успели доложить, маршалов послали только к вам. Казалось, он оглох. Не может быть. Нет. Это ведь шутка, да? Это просто небольшая контузия, верно? Почему тогда напарнику сейчас надевают воротник? Почему светят в глаза? Зачем делают больно? И на всё это ответов была масса, и один хуже другого. Но сейчас Пиастри впервые видит, как кресло, как объяснил маршал, собираются доставать прямо с пилотом. Он видит, как напарник болтается в спецремнях, как тряпичная кукла, как медики пытаются скоординировать действия, действуя практически вслепую, это выглядит как фильм ужасов, как очень плохой сон, ведь он, по его ощущениям, проехался только пузом по верхушке болида напарника. А сейчас он понимает, что эта авария обернётся им слишком большой, односторонней сделкой, и цена окажется слишком большой и несправедливой. Он видит, как Норрис лежит, практически не реагируя, и от вида его лица у Пиастри, кажется, растворяется душа. Его тянут в боксы, практически умоляют уйти, но он по какой-то причине не может, он продолжает смотреть и просит маршалов спросить, что с напарником. Он наблюдает, как один из медиков что-то быстро бросает и продолжает манипуляции над пострадавшим. Её лицо не нравится Оскару до тошноты, он уже пожалел о своей просьбе, но девушка уже идёт в его сторону, и выглядит она откровенно виноватой, минуту она думает, после чего быстро, словно вращающаяся в плоть стрела, отвечает. – Они предполагают у него повреждение позвоночника. Мир сузился до одного длинного, оглушающего писка. Она врёт, она шутит, она просто не услышала, это не мог быть он, он этого не делал, машина же просто проехалась вдоль, да? Он ведь прав? Да, этого не может быть, это просто контузия! – Ты ведь... не ошиблась? – Нет, мистер Пиастри, идёмте, вас нужно доставить в боксы. Он точно оглох, и, похоже, ослеп, он тоже контуженный, это просто галлюцинации. Он идёт в боксы, не видя ничего, руки всё ещё трясутся, мозг проецирует аварию покадрово, и тут всплывает картинка красного корпуса с жёлтым шлемом. Льюис. Льюис знал, в какой поворот они входят, знал, что места не будет даже при всём желании, видел, что траектория закрыта. Он закипал, весь яд, вся ярость и, что самое удивительное для него, обида заполнили тело, он видел, как Хэмилтон идёт к себе в гараж, и срывается в бесконтрольном гневе. Он влетает в алые стены огненным смерчем, хватая старшего за грудки и практически поднимая над землёй, видит, как тот смотрит испуганно, уже зная, почему Пиастри явился. – ТЫ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ!? ТЫ ЖЕ ВИДЕЛ, ЧТО ТАМ НЕТ МЕСТА, КАКОГО БЛЯДСКОГО ХУЯ ТЫ НАЧАЛ ДАВИТЬ НА ГАЗ!? СУКА ТЫ ЁБАНАЯ, ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧЕГО СТОИЛ ТВОЙ ТУПОРЫЛЫЙ ЭГОИЗМ! — он вопил, плевался ядом, он хотел убить, расчленить, сделать то же самое с соперником, он был больше и прекрасно это знал, и, похоже, только это, в противовес всему, его сдерживало. – О-оскар, тормози, я не знал! Не знал, что так выйдет! Там был просвет, там было место, я не знаю, что произошло! — врал, нагло, но жизнь ему была так же дорога, он не знал, что с Норрисом, но страх услышать финальный писк застилал глаза белой пеленой. – ТЫ ЗНАЛ! ТЫ ПРЕКРАСНО ВИДЕЛ, ЧТО Я ЗАКРЫЛ ТРАЕКТОРИЮ, ТЫ ЗНАЛ, ЧТО НУЖНО ПРОПУСТИТЬ, НО ТЫ ВЫБРАЛ ВСЁ, ЧТО УГОДНО, НО НЕ МОЗГИ, ХЭМИЛТОН! ТЫ МОГ САМ СДОХНУТЬ И ВСЁ РАВНО ПОШЁЛ ДО КОНЦА, ЗНАЯ, ЧТО ЭТО БУДЕТ УГРОЗА И ДЛЯ ОСТАЛЬНЫХ! ТЫ ЕГО ПРАКТИЧЕСКИ УБИЛ, И ЕСЛИ Я УЗНАЮ, ЧТО ЕГО НЕ СПАСЛИ, Я ЛИЧНО ОТОРВУ ТЕБЕ НОГИ И ПРОБЬЮ ГОЛОВУ! — Оскар не сдерживался, ему было плевать, он бы убил британца прямо здесь, под камерами, преподнеся голову как трофей. – ОСТЫНЬ! Я НЕ ВИДЕЛ! Я НЕ МОГ ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ВСЁ ТАК ЗАКОНЧИТСЯ! — но в ответ скулу обжигает удар. Он дотрагивается до щеки, та горит и пульсирует. Он хочет уйти, понимая, что младший его просто убьёт, но не успевает. Удар, удар, ещё один. Это всё сливается в бесконечную череду вспышек боли и животного рычания. Он пытался закрыться, пытался уйти, но тяжёлое тело австралийца словно болтами пригвоздило его к асфальту. Он уже смирился с неизбежным, как удары прекращаются. Он с трудом открывает глаза и видит, как Зак Браун на пару с Марком Веббером держат разбушевавшегося младшего. Тот пытается вырваться, словно животное. Ему говорят уйти, но голова идёт кругом, он кое-как поднялся на ноги и скрылся в глубине боксов, снедаемый стыдом, виной и липким страхом, что его самодеятельность могла уничтожить чью-то жизнь. Оскар чувствовал, как гнев скапливается в груди, ухая куда-то вниз, он уже начинал сходить с ума, не скрываясь где-то глубоко, в густой, концентрированной и мерзкой темноте. Он никогда так не взрывался, никогда никого не избивал так самоотверженно, а сегодня он сорвался, чуть не убил другого человека, это было тяжело, словно в него вкололи конскую дозу транквилизаторов. Он начал оседать на пол, вовремя подхваченный старшим ex-коллегой. – Тише, пойдём. — Веббер держал бывшего подопечного под локти, чувствуя, как того начинает ломать от переизбытка эмоций. – Я... Он... – Стой, дыши, успокойся. Нам нужно уйти, тебе сейчас нужно быть не здесь. Его уводят, и он кожей ощущает тяжёлый взгляд босса на лопатках. В это время медицинский центр превращается в муравейник. Ландо снова пришёл в себя, находясь словно в пузыре, он ощущал странное давление, словно что-то давит изнутри, как распорки. Раздражение от шума вокруг и ярких ламп свербит в затылке, и он хочет встать и уйти, но ремни мешают. Он вертит глазами, но видит лишь мелькающие лица врачей, он морщится, когда понимает, что ему вводят капельницу. Это распирающее ощущение не покидает, и это начинает его пугать, он слышит, что его экстренно переводят в госпиталь, и фельдшер озвучивает это ему повторно. Его ещё обкололи чем-то, это было больно, ему задавали вопросы, но приходили словно с задержкой звука, его раздражала просьба каждый раз сдать руку. Просто оставьте его в покое, он же живой, зачем всё это? В следующий раз он очнулся от укола боли и над головой увидел лишь яркий свет и лица в масках. – Где... я? – В машине скорой, скоро будем в госпитале. Он хотел ещё что-то спросить, но снова отключился. В Медицинском центре префектуры Миэ их приняли с перфекционизмом ювелира. Всю имеющуюся информацию передали ещё в машине скорой. Норриса оперативно доставляют на КТ, и по дороге он ещё раз открывает глаза, видя мелькающие огни ламп и отрывки разговора, из которого он слышит родную английскую речь. – Приоритет поясничный отдел, возможен взрывной пере... Дальше снова пустота. Британца проводят через КТ, а после и МРТ, и экстренное обследование подтвердило то, чего боялись медики FIA — закрытый взрывной перелом L2 позвонка. Ландо экстренно готовят к операции, и первым препятствием становится его броня — комбинезон. Со стороны это выглядело жутко, его руки в беспамятстве теребили ткань комбинезона, а ноги, некогда выжимающие сто килограмм с завидной лёгкостью, валялись беспомощными нитками. Ножницы Листера разрезали плотную ткань, словно та была шёлковой, каждый шов расходился беспрекословно, слои трещали, и вот врач дошёл до воротника. Мерзкий, сводящий с ума скрежет прошёлся прямо по вискам, Ландо издал хриплый стон, но сознание теперь было совсем далеко, это повторилось ещё один раз, и вот его вторую кожу раскрывают, словно кокон бабочки, дальше было только термобельё, с которым справились быстрее. Его тело начало реагировать на температуру, кожа сразу покрылась мурашками, и руки непроизвольно стали дрожать, тело, потерявшее сейчас обычный строй работы, слишком уж ярко начало реагировать на раздражители, его накрывают сперва тонкой, практически невесомой простынёй, а поверх неё мягкое одеяло, и когда тепло, такое нужное, стало обволакивать тело, с его губ сорвался рваный, неосознанный вздох. Сейчас британец казался крошечным под этим слоем тканей, совсем незначительным для жестокой судьбы. Он хотел открыть глаза, но веки налились свинцом, и это простое действие превратилось в настоящую пытку. Над головой был яркий, практически ослепляющий поток света, белый потолок и ненавистный запах антисептика. Он пытался сказать хоть что-то, но из него вышел только хрипящий, жалкий стон, он даже не сразу понял, чей он был, и его контуженный разум стал бить тревогу, от чего аппараты запищали, на задворках сознания появилось ощущение прикосновения, и, кое-как сфокусировав зрение, он видит спокойный, но сосредоточенный взгляд врача, что проверял причину внезапного повышения пульса. – Где... я... – В операционной, не переживай, ты почувствуешь небольшое ощущение тепла в руке, а сейчас вдохни поглубже. — анестезиолог прикладывает маску, что пахнет тем самым ненавистным медицинским пластиком. — Сейчас может быть ощущение головокружения, это нормально. Через несколько секунд он действительно начал чувствовать, как потолок стал немного вальсировать по кругу, и последнее, что он увидел перед небытием — щурящиеся в мягкой улыбке глаза анестезиолога. И вот, его мягким толчком погрузили в вязкий пузырь покоя. Как только Норрис уснул, прибыло несколько санитаров, операционный стол уже был готов принять его в свои объятия. И с этого момента он был не более чем мешком или пакетом молока — одно неверное движение, и он лопнет безвозвратно. Теперь нужно было действовать быстро, но с ювелирной точностью. Сейчас операционная была похожа на маленький улей, анестезиологическая команда готовила поле боя, главный анестезиолог осторожно приподнимает его голову и вводит трубку для интубации, а медсестра проверяет количество препаратов. – Глубокий сон, пульс стабилен, можем переворачивать. — врач даёт знак бригаде приготовиться. — И раз, два, три! Его тело теперь лежит на животе безвольно, полностью беспомощно. Его накрывают специальной, похожей на простыню голубой тканью с маленьким окошком, что идеально ложится на повреждённый участок, проходят последние приготовления: фиксации, обработка, датчики. Но сейчас настаёт момент, когда дороги назад больше не будет. Нейрохирург, облачённый в халат, маску и перчатки, словно рыцарь, идущий на судьбоносный поединок. Он берёт в руки скальпель, и с этого момента начинается гонка на совсем другой трассе, приз на которой — возможность снова ходить. Весь мир сейчас становится таким незначительным, сузившись до одного единственного участка, работа здесь была поистине деликатной, хирург через микроскоп извлекал мелкие осколки, он видел, как были шокированы пережитые нервы, маленькие гематомы, как капли чернил на идеальном письме, превращали выверенный механизм в истинный, вызванный чужой гордыней хаос. Осколок за осколком, минуты превращались в часы, нейрофизиолог отслеживал реакцию нервов, хирург-вертебролог только и ждёт отмашки на продолжение работы. Внутри не было команды «стоп», словно прогретый двигатель, команда двигалась в идеальном балансе, они профессионалы, но каждому здесь было жаль молодого парня. Нейрохирург убирал последние зажимы, постепенно подготавливая почву для другого специалиста. И вот, спустя два часа последние осколки были убраны, проверена работа нервов и проведён контроль наличия больших повреждений. Удостоверившись в успехе, нейрохирург уступает место, теперь на арену выходит вертебролог, сразу начинает проверять стабильность каждого винта специальным динамометрическим ключом, чтобы убедиться, что они не разболтались во время работы нейрохирурга. Дальше стержни, он берёт инструмент, похожий на очень модные плоскогубцы, и выгибает их по форме поясничного изгиба, и вставляет их в головки винтов, проверяя, не пережаты ли нервы. Осталось совсем немного, он берёт блокирующие винты и начинает вкручивать их в основные винты, и вот последние несколько поворотов перед клетчатыми флагами. – Фиксатор, — коротко бросил он ассистенту. В операционной воцарилась тишина, нарушаемая только шипением аппарата ИВЛ. Вертебролог начал затягивать блокирующие гайки. Раздался резкий, сухой щелчок динамометрического ключа — один, второй, четвёртый. Позвоночник гонщика теперь был не просто костью и плотью, он стал жёсткой конструкцией из авиационного титана, способной выдержать удар, который разрушил бы обычного человека. Они стражи, воюющие со смертью, лишённые на момент битвы сострадания к костлявой царице, но даже они не лишены слабых мест, поэтому их вторым помощником укатывают рентгеновский аппарат. С-образная дуга словно обнимает пациента, на команде уже были надеты свинцовые фартуки, и щелчок — все замирают, боясь совершить неверный вдох. Нейрохирург вместе с вертебрологом проверяет снимок, все ждут вердикт. Нейрофизиолог говорит, что сигнал стабилен, и это означает лишь одно. – Установка прошла успешно, зашиваем. — хирург даёт отмашку на зашивание. Снимаются расширители, ставится тонкий дренаж, протираются места для манёвра, и иголка, словно фигуристка, скользит в своём выверенном, эстетичном танце, ведомая умелыми руками младшего хирурга, создавая аккуратный внутрикожный косметический шов. Сверху клеят специальную повязку с впитывающей подушечкой. Дальше проверяют все показатели, и, как единый организм, санитары снова переворачивают британца на спину. В операционной уже стоит кровать, что будет служить верой и правдой те дни, которые Норрис будет приходить в норму. Стол, на котором он лежит, соединяют с кроватью специальным низкофрикционным полотном и по команде анестезиолога максимально осторожно перетягивают Ландо на кровать. Он выглядит изнемождённо, трубка от ИВЛ выглядит как элемент фильма ужасов, но он жив, а это главное. Его везут в реанимацию, главный анестезиолог вручную помогает его лёгким совершать новые вдохи. И только хирург, Хитоси Судзуки, понимает — они спасли жизнь физически, но не душу. Он прекрасно знал, кого к ним везут, знал, что будет после, его пациент был старше его собственного сына всего лишь на год, и мужчина прекрасно знал, сколько амбиций и сколько целей хранится в молодой душе. Но сегодня судьба вскрыла карты, её стрит-флеш, словно гильотина, обрубила чужой блеск. Он не колеблется, собран и несгибаем, он выходит к ожидающим и видит в их глазах немую мольбу и вопросы, что нескончаемым потоком путаются в ком тревоги. Он подходит к группе и начинает свой диалог, чувствуя себя сейчас не ангелом, а судьёй, выносящим приговор о пожизненном заключении для невиновного. – Операция прошла успешно. — он слышит поток облегчённых вздохов. — Но ситуация сложная. Удар вызвал взрывной перелом второго поясничного позвонка. Костные фрагменты серьёзно деформировали позвоночный канал. Мы провели декомпрессию и стабилизировали сегмент титановой системой. Конструкция надёжна, здесь вопросов нет. – Мне доложили, что он не смог выбраться сам. Насколько всё серьёзно? — Стелла сильнее нахмурился и сжал руки на груди. Судзуки посмотрел на собравшихся и понял, что лучшим решением будет принести наглядный пример. Извинившись, японец ушёл к себе в кабинет, где уже лежал рентген его нового подопечного. Он ещё раз осмотрел снимок и направился к посетителям. В приёмной стояла такая звенящая тишина, что можно было услышать биение чужого сердца. Никто не знал, что сказать, каждый боялся дать хоть какое-то предположение. Он боялся предположить, что сейчас происходит в паддоке, инцидент с Пиастри стал апогеем, вишенкой на торте череды трагической цепочки. Он понимал, почему так произошло, но больше всего он боялся, что ФИА просто дисквалифицируют австралийца или, того хуже, снимут с сезона, если они потеряют сразу двух своих сильнейших на данный момент гонщиков, то Макларен может просто забыть о какой-либо награде. Он знает, родители британца видели аварию, они точно прибудут сюда, и он просто не представлял, как сказать им, что произошло. Они все надеялись, что Норриса просто контузило, но теперь, когда он стоит здесь, когда ему озвучили лишь малую часть проведённых манипуляций, надежды больше не было, была реальность, мерзкая, которую хочется уничтожить, лишь бы не видеть, как человек, положивший жизнь на это, будет угасать с каждой секундой всё больше из-за чужой дурости. В какой-то момент, когда мысли были слишком далеко, в коридоре послышался грохот. Джозеф, стоящий рядом, заметно напрягся, и не успел он открыть дверь, как та сшибает его с ног. Андреа кидается к коллеге, но его за плечи стальной хваткой цепляется Пиастри. – Где он?! Где он, Стелла!? Говори! — тот смотрит красными, практически безумными глазами, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию на лице старшего, но видит лишь ответный испуг, он виновато отступает, но смотрит всё так же отчаянно. — Пожалуйста, скажи, что он хотя бы живой. Следом зашёл Браун, он выглядел сердито, явно не желая продолжать этот концерт, пусть и понимает причину этого. – Жив, хирург сейчас должен дать полную картину, сядь, ты сейчас не в состоянии нормально думать. Стелла был удивительным человеком, без крика, без ругани он затыкал любого, вот и сейчас что Оскар, что Зак молча присоединились к ожиданию. Оно длилось ещё минуту, пока в комнате не появился хирург. – Для полного понимания картины я покажу вам рентген. Вот здесь, — мужчина указал на место крепления, — произошёл взрыв позвонка, произошла компрессия позвоночника, ему очень повезло, не будь защитного обода, то перелом шеи был бы гарантирован. – То есть всё не так плохо? – Прямого разрыва спинного мозга нет, и это — наш главный аргумент в пользу пациента. Но травма вызвала тяжёлый ушиб и отёк нервных корешков. Сейчас сигналы блокированы. Мы называем это состоянием «оглушения» нервной ткани. То, что мы сохранили анатомическую целостность нервов, даёт ему шанс на восстановление функций. Однако на данный момент у него нет моторного контроля над нижними конечностями. Мы зафиксировали частичную чувствительность, но этого недостаточно для вертикальной нагрузки. Оскару показалось, что он спит, что это всё просто кошмар, и ему всё лишь слышится. – В каком смысле недостаточно для вертикальной нагрузки? Судзуки перевёл взгляд на парня, только силой воли заставляя себя не сжимать губы в красноречивой реальности. – Если говорить проще, то это состояние, когда человек может с усилием согнуть ногу на кровати или слегка подвигать пальцами, но поддерживать собственный вес он не в состоянии. Ему повезло, что осколки не перерезали нервы. – Каков шанс, что он сможет вернуться за руль? Австралиец не верил своим ушам. О каком возвращении можно говорить, если тебе прямым текстом говорят, что это практически пожизненный приговор. Оскар смотрел на руководителя, и на секунду его пробрало, его взгляд выражал лишь профессиональный интерес, и где-то там, глубоко за гранью сознания, было сочувствие. – Скажу как есть: о гонках можно забыть. Если вы посмотрите на снимок, то можете понять, что позвонка там нет, место между первым и третьим позвонками — теперь пустота, тело позвонка буквально взрывается на осколки, а конструкция, которую мы установили, заменяет его, но вы должны сейчас понять — это не то же самое, что и кость. Каркас не даст ему сильно наклоняться, если достать вещь с пола, к примеру, то только присаживаясь на корточки. Ему нужно хотя бы попробовать поставить ногу на матрас, о таких нагрузках, как в таком специфическом спорте, теперь и речи не идёт. Нужно переждать первые сутки и наблюдать, какие скрытые травмы ещё могут быть. И попрошу вас любые разговоры о травме в лоб не озвучивать, для этого у нас есть специалисты.