№15

– Сейчас он всё ещё на ИВЛ и отходит от наркоза, если хотите к нему зайти, то оставьте свои контакты, и мы вам позвоним, как только пациент будет в состоянии. – И... что дальше? — Пиастри сам себя не узнавал. – Сейчас — покой и интенсивная терапия против отёка. Через семьдесят два часа мы проведём повторный тест. Но я должен быть с вами откровенен: мистеру Норрису предстоит долгий путь. Речь сейчас идёт не о возвращении в спорт, а о возвращении к базовой мобильности. Всё остальное — за пределами хирургического вмешательства. – Хорошо, мы вас услышали. Спасибо вам, мы будем надеяться на лучшее. – Мы сделаем всё возможное. Это всё было лавиной, что засыпала всё: старания, цели, душу. ВСЁ. Оскар сейчас не знал, что делать первым, всё сводилось к ненависти и гневу к себе, и плевать, что он никак не виноват, что он даже предположить не мог такого. Ему хотелось забиться в угол, спрятаться в тени и ждать, пока осознание собственной невиновности не вобьётся ему в голову штырями. Ему нужно было уйти, уйти домой, туда, где Лили, туда, где солнце и родной песок, где пахнет свободой и уютом, но он сидел здесь, в стерильной приёмной, среди запаха хлорки и антисептика, медленно поглощаемый ужасом происходящего. В голову стали лезть идиотские комментарии, что Ландо успел прыгнуть в последний вагон и забрать своё первое чемпионство, смешок, нервный и такой ненужный, невольно слетел с губ, а дальше всё больше и громче, он смеялся, как ребёнок, не замечая слёз, что вырвались бурным потоком, со стороны это выглядело жутко, он был виноват, и эта мысль стала мантрой крутиться вокруг него. Зака передёрнуло от этой картины, да, он был зол на австралийца, да, он думал, как исправить дерьмовое начало сезона, но ему было его жаль, искренне жаль, никто не мог нормально вынести такого, и Пиастри не был исключением. Он подошёл и сел рядом, наклоняя младшего к себе, по-отцовски хлопая по плечу. Он видел, что съедает гонщика, видел, как у того свербит от чувства вины, и он не в праве был судить его. Этот акт истерики длился десять минут без перерыва, Оскар то плакал, то хихикал, как дитя, и старшие впервые, кажется, не знали, что делать, единственное, что было сделано — это дать ему успокоительное и попытка уговорить на сон хотя бы на час. В конечном итоге, когда препарат подействовал, они смогли довести младшего до машины, где тот и вырубился, сморённый истерикой и таблетками.

~~~~~~

– Ты отстранён на два гран-при. Разговор окончен. В коридоре легче не стало. Лицо болело, а в голове была каша. Ему не сказали «уволен», это было хуже, теперь он не семикратный чемпион и любимец публики, а обычный инструмент для достижения результата. Он хотел уйти тихо, но перед лицом всплыло лицо напарника с явным вопросом: «зачем?». Все видели повтор, его вина бесспорна. Он пытается сделать вид, что ему нет дела, но крепкая рука с кольцами цепляет его за плечо и припечатывает к стене, не давая вариантов для побега. – Зачем? – Отпусти меня, мне нечего тебе сказать. – Уверен? Мы все, от механиков до пилотов, видели запись. Чем ты думал? Там места даже для муравья не было, и ты прекрасно знаешь, что случится, если провернуть такое. Ты столько лет в Формуле, а это словно понт от новичка! — миловидное лицо сейчас было искажено гневом и негодованием, Шарлю было сложно принять факт такого детского поступка от человека, что стал практически богом в этом спорте. – Мы все совершаем ошибки, Шарль, и я не исключение. – То есть ты мне хочешь сейчас сказать, что тебе абсолютно плевать, что будет с Норрисом из-за твоего эгоизма? Он задумался всего на секунду, и ответ родился сам собой. – Я не собираюсь растворяться в этом и тебе не советую, этот спорт заключает контракты со смертью с завидной регулярностью. Да, я не горжусь тем, что сделал, но ты не думаешь, что на нашем месте мог быть кто угодно? Ты бы так же ходил и плевался ядом? Я не знаю, что с ним, и мне уж точно не сообщат, я не изверг, Леклер, и если с ним всё плохо, то я анонимно помогу ему, но я не собираюсь приходить к нему и извиняться. Шарль замолк, неверяще смотря на напарника. Он сам не знал, что с младшим, но настолько пренебрежительно относиться к собственной ошибке... Шарль отпускает старшего и отходит на пару шагов, пытаясь найти хоть каплю вины и сочувствия, но в этих тёмных глазах был только профессиональный холод и страх за самого себя. – Ясно, делай, что хочешь. Но если с ним что-то произошло, тебя это так просто не обойдёт. – Ты мне угрожаешь? — Льюиса стала забавлять эта ситуация. – Предупреждаю, ты подставил не себя, ты подставил Феррари, и если ты думаешь, что из-за статуса тебе всё сойдёт с рук, то ты забываешь один пункт в контракте. – И какой же? – Если по твоей вине кто-либо из гонщиков не сможет вернуться или скончается, то тебя уволят. Вряд ли ты не видел его. Поэтому засунь своё эго куда подальше, я не позволю закапывать всё то, что я потратил здесь. Монегаск развернулся и ушёл в только ему известном направлении, оставив Льюиса обдумывать сказанное. Он знал, такое сложно забыть, но это его не остановило. Он видел, что Ландо был словно тряпичный и что это непростая контузия, но он был честен, его за столько лет мало волновала судьба соперников, слишком многое произошло за эти годы, чтобы скорбеть за каждым, да, в какой-то степени ему было жаль молодого соотечественника, но никто из них не застрахован от такого, поэтому он просто уходит, у него целых две недели на отдых.

~~~~~~

В коридоре отеля, в который разносился громогласный стук в дверь, за которой уже добрых десять минут была гробовая тишина. Ферстаппен прекрасно знал, что австралиец внутри, и ему уже становилось не по себе от этого молчания. – Пиастри! Открой дверь, живо! Макс смотрел на дверь и ходил по ковру как лев в клетке. И вот, спустя сорок минут его наблюдения за дверью послышался тихий шорох, и после — поворот замка. Из-за косяка показалось растрёпанное гнездо, некогда являющееся волосами. И ладно только это, весь вид младшего вопил, что случился полный пиздец: глаза опухли и покраснели, лицо отёкшее, нос припух от истерики, губы были искусаны настолько, что на подбородке застыл тонкий бордовый след. Макс толкнул дверь, резко морщась от густого, кислого запаха алкоголя и чего-то ещё. Взглянув на австралийца и оценив ситуацию, он первым делом открыл настежь все окна и усадил шатающееся тело на диван. Позвонив на ресепшн и попросив принести две бутылки воды, он сел рядом. – Оск, что случилось? Пиастри заторможенно развернул голову, и его глаза, некогда стеклянные, наполнились слезами, что срывались крупными потоками по светлым щекам. Ферстаппен растерялся, он очень плохо умел успокаивать людей, а тут целое комбо из стресса, алкоголя и истерики. – Эй, тише, ты не один, хорошо? — он только положил руку на плечо, но младший упёрся лбом ему в плечо, впиваясь пальцами в командную футболку практически до хруста. Он плакал, кажется, часа два безостановочно. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним стоял снимок, как кадры кино всплывали образы напарника, висящего просто поломанной марионеткой. Он, кажется, выпил целую бутылку Джека, но он всё ещё видел всё, что произошло, до сих пор слышал голос Ландо по радио — глухой, неразборчивый. В этот раз он был один, ему было не к кому пойти, некому выговорить, он не был камнем, он не робот, он такой же человек, и ему больно, ему страшно. Увидеть такое на экране — одно, стать причиной — другое. Он цеплялся за кофту голландца так, словно тот исчезнет. Макс не знал, что делать, младший явно был не в состоянии даже обычные просьбы понять, и его плач уже превратился в задушенные всхлипы и скулёж. – Оскар, пошли в ванную, тебе нужно умыться. — он взял под руки младшего и помог дойти до ванной, там он включил ледяную воду и аккуратно смывал следы истерики с красного лица. — Вот так, теперь дыши. Макс вывел Пиастри и уложил на постель, сейчас он явно не сможет что-либо узнать, поэтому лучше пусть тот проспится, а там и диалог сложится. – Тише, ты так начнёшь задыхаться. – Я виноват... – Всё хорошо, ты сейчас проспишься и станет легче. – Я виноват... Я всё испортил... Макс понимал, что это всё пьяный бред, но вся эта ситуация его значительно напрягала. Озадачивало ещё то, почему человека в не совсем стабильном состоянии оставили одного, и хорошо что младший просто напился, а если сделал что похуже? По телу прошёл холодок, и чтобы отвлечься Макс решил прибрать весь хаос. Кажется, прошло несколько часов, что он здесь находился в роли наседки, но радовало то, что младший пришёл в себя и сейчас пытался совладать с собой и поесть. Вопрос только — зачем он здесь до сих пор сидит? Он ведь мог просто найти кого-то из команды и сказать, что произошло, но нет — он здесь, следит, чтобы товарищ не перевернул тарелку с бульоном. – Спасибо. – Не за что. Почему ты один, где кто-то из сотрудников? – У них сейчас проблема похуже. – Интересно какая? – Я... я избил Льюиса. – Оу. Макс сейчас подбирал слова. Избиение — это было довольно серьёзным проёбом, но бросить человека в таком состоянии и не приставить штатного психолога? – А ты здесь зачем? – Пришёл задать пару вопросов, но ты был немного не в себе. – Ммм. – Оскар, мы видели, что произошло, ты не виноват, тогда просто невозможно было контролировать это. Тебе нужно сейчас это понять, это сложно, очень, но вина всецело на Хэмилтоне, ты не сделал ни единой ошибки, он должен был замедлиться и отступить, FIA так просто это не оставит, это не неисправность, это прямая ошибка пилота. Если ты хочешь, можешь полететь со мной до Монако, а после решить, что потом. — он понимал, что сейчас достучаться будет невозможно, но начать попытку было нужно. Оскар не знал, что ему делать, обычно был план на любой случай жизни, а сейчас словно весь блокнот сожгли без следа. Он не мог уехать, ему нужно хотя бы удостовериться, что Ландо придёт в себя, может к тому времени прилетит Лили и он вместе вернётся домой. – Я не могу. – Я не давлю, но ты не можешь сейчас быть один. – Лили должна завтра прилететь, так что всё в порядке. – Пиастри. – М? – Что случилось в госпитале? Он словно упал в снег, зрачки сузились в ужасе — снова этот момент. – Так, тише, возвращайся. – Я... не могу... – Оскар, он жив? – Да. Наверное. – В каком смысле «наверное»? – Он под ИВЛ. Ферстаппену кажется, что его огрели молотком прямо в висок. Это могло значить что угодно, но младший молчал как партизан в окопе, и это начинало зажигать страх, и он решает задать вопрос, довольно опасный для такого состояния австралийца. – Всё плохо? Пиастри молчал долгих десять минут, Макс видел, как тот взвешивает все варианты и как тому тяжело. Но в итоге он разворачивается лицом к старшему с невероятно серьёзным для всё ещё пьяного человека и говорит то, что Ферстаппен даже в страшном сне бы не придумал. – Его парализовало ниже пояса, не полностью, но о карьере можно забыть. — выплюнув этот груз, Пиастри залпом выпивает практически литр воды и отворачивается к окну, лишь бы не видеть шок на чужом лице. – Ты шутишь? – Ты думаешь, что мне настолько нехер делать? — австралиец зло развернулся на голландца, ему было обидно, что его хотят уличить во вранье, так ещё и настолько деликатную тему. – Насколько всё плохо? – Одного позвонка в пояснице нет, он буквально взорвался, он сможет максимум поставить ногу на кровать, но ходить — нет, он даже наклоняться нормально не сможет. — он зарывается пальцами в волосы, натягивая их так, что от боли перед глазами всплывают белые вспышки. Ферстаппен не находит, что ответить, он только прикрывает глаза ладонью, не в силах осознавать только что сказанное. – Как? – Я приземлился ему прямо на голову колесом и придавил его и машину на полном ходу, я не знаю, что мне делать, как смотреть ему в глаза. – Оскар, это не твоя вина, ты не мог ничего сделать, ты действовал как того требуют правила, не тебе перед ним оправдываться. – Прости, я не полечу, мне нужно вживую удостовериться. – Хорошо, но пообещай, что ляжешь поспать и завтра напишешь, как он. – Хорошо. – С тобой остаться? – Нет, спасибо, что пришёл. — Оскар слабо улыбнулся. – Всё в порядке. Тогда доброй ночи, и лучше не пей, это никогда не спасает от такого. Он остался один. Телефон молчал, Лили предупредила, что забыла зарядить телефон и напишет, как только появится возможность. Он говорил с мамой, та говорила то же самое, что и Макс, но в голове была каша, он боялся первой встречи да и не знал, нужно ли это. Утро для всех выдалось сложным. Команда отбивалась от прессы как могла, Зак был темнее тучи, Стелла старался отгородить Пиастри от журналистов, пиар-отдел делал всё, чтобы замять инцидент. Им сообщили, что Ландо пришёл в себя около часа назад, и всё окружение словно застыло. (За час до прибытия) Он чувствовал, как мир словно приобретает оболочку — вязкую, но на этот раз более уверенную и крепкую. Первым был свет, вспышка звезды, что зародилась прямо перед ним, но глаза упрямо не хотели открываться до конца, и он сквозь небольшую щелку осматривает потолок, белоснежный как первый снег, с несколькими трещинами над его головой. Вторым стало странное чувство дискомфорта, словно он съел ком риса, а проплатить не смог, но паники не наступает, воздуха достаточно, и он медленно всё же смог открыть веки. Он с трудом опустил глаза и увидел довольно широкую гофрированную трубку. Он уже хотел поднять руку и вытащить её, но конечности были очень слабыми, и единственное, что он смог сделать, это сжать руку в кулак и сразу разжать. Потом был запах — мерзкий, ненавистный запах антисептика и палёных зубов. От этого внутри начало зарождаться смятение, он помнил только толчок и то, что он был первым, но дальше плёнку словно сожгли. Его слух улавливает писк, размерный и не спешащий, а звук открытия двери был как удар биты по виску. Мужчина азиатской внешности осматривает экраны, светит ему фонариком в глаза и, убедившись в вменяемости пациента, начинает пока что односторонний диалог. – Мистер Норрис, доброе утро. Вы слышите меня? — голос хирурга звучит спокойно и гулко. — Попробуйте сжать мою руку. Он делает усилие. Правая ладонь слушается, пальцы слабо смыкаются на запястье доктора. – Хорошо, — кивает Судзуки. — Вы стабильны. Показатели кислорода в норме. Сейчас мы будем извлекать трубку. Я хочу, чтобы вы попробовали дышать сами. Вы готовы? Он моргает, давая положительный ответ, и анестезиолог, стоящий по другую сторону кровати, начинает манипуляции. – Сделайте глубокий вдох и выдох. Это было отвратительно, словно его выворачивали в замедленной съёмке. Этот первый самостоятельный выдох — словно взрыв петарды в его пояснице. Дальше было чувство першения, он автоматически издал кашель, и боль — адская молния прострелила его до самой головы, грудь сокращалась, глаза раскрылись в немом ужасе, датчики вопили о подскочившем пульсе. — Тише, тише. — Судзуки прижимает ладонь к его груди, помогая унять дрожь. Через минуту приступ кашля затихает. На него надевают лёгкую кислородную маску. Дышать самому непривычно, лёгкие кажутся маленькими и слабыми. – Дышите размеренно, мелкими вдохами. Ему становится легче, но боль — этот адский коктейль — оставался, и только когда хирург нажал на какую-то кнопку, из него словно вышла душа. Но дальше была другая проблема — жажда. В горле словно вилами скребли борозды. Его голос, словно хрип мученика, отскочил от стен. – Вода... — его голос превратился в хрип, словно он вопил от боли несколько часов. – Рано, — мягко отвечает она, поправляя датчик на его пальце. — Глотать пока нельзя. Он чувствует себя словно в пыточной. Каждая секунда была как тонна рыхлого песка, рассыпанного на рану. Но он замечает, как медсестра, милая невысокая девушка, берёт в руки палочку, с трудом, но он узнаёт в жёлтом наконечнике губку. Она макает её в стакан с водой, и ему кажется, что его зрачки сейчас заменили родной малахит. Он видит, как та подносит губку к его губам, и он готов проплатить тут целиком, лишь бы перестать чувствовать этот ужас. Но она читает его желание по глазам как открытую брошюрку и останавливает мягким, но уверенным касанием к плечу. – Только смочить язык. — предупреждает она. Медсестра аккуратно проводит губкой по его языку и нёбу. Но одна крошечная капля срывается с поролона и скатывается в горло. И это запускает новый поток ада. Он заходится в бесконтрольном кашле. Каждый спазм улетает ударами от груди до поясницы и обратно, простреливая насквозь. – Тише, — медсестра прижимает ладонь к его животу, пытаясь физически удержать его тело от вибрации. — Дыши через нос. Он замирает, вцепившись пальцами в бортик кровати. По щекам катятся слёзы — не от горя, а от физического перенапряжения. Он тяжело дышит в маску, слушая, как бешено колотится сердце на мониторе: пик-пик-пик... Когда приступ стихает, он остаётся лежать абсолютно опустошённый. Жажда никуда не ушла, но теперь к ней добавился ледяной ужас перед следующим глотком. – Ещё? — тихо спрашивает медсестра, снова окуная губку. Он медленно, почти незаметно, качает головой. Ещё одного приступа он не вынесет. Он переводит взгляд на хирурга, тот просматривает что-то в планшете и после поднимает глаза на британца. – Мистер Норрис, сейчас я проведу одну процедуру, а вы мне скажите, что вы чувствуете, хорошо? Он моргнул, не в силах двинуться и на миллиметр. Он видит, как мужчина подходит к подносу и берёт что-то похожее на иглу. Ландо ненавидел такое — ни уколы, ни брать кровь из пальца, а тут словно его сейчас заколят спицей для вязания. Он хмурится, когда видит, что японец подходит к другой части кровати и откидывает одеяло. Только сейчас Норрис может их рассмотреть: безвольные, словно ленты, они были в компрессионных чулках, которые он отвергает каждый полёт, несмотря на то, что потом мучается от отёков. Он видит, как врач собирается его уколоть, и инстинктивно хочет отдёрнуть конечности, но ничего не происходит, он пробует ещё раз, но всё глухо. Он видит, как японец прижимает тонкий металл к его пальцам, но единственное, что он может — увидеть сам факт, но ощущений нет. – Когда я давлю, вы что-то чувствуете? – Н-нет... – Хорошо. — хирург давит сильнее, вжимая иглу до бела. — А сейчас? Он прислушивается к себе, но всё ещё глухо. Он смотрит раскрытыми глазами на побелевший в зоне контакта палец и не может, не хочет осознавать то, что происходит. – Нет. – Угу. — Судзуки берёт его ступню в руки и сжимает так, что у обычного человека уже бы свело лицо. — Когда я давлю, есть ощущения? Это было странно. Он видел, что его ногу сжимают практически до синяков, но ощущение было, словно он чувствовал, как его ногу подвинули, и то где-то на задворках. – Что-то... есть, будто бы её подвинули, но через вакуум. – Это хорошо. Я проведу иглой ещё раз. Врач берёт иглу и со всей силы проводит по коже. Он чувствует это так, словно это везде и нигде одновременно, он немного морщится, но не от боли, а от попытки почувствовать что-то большее. – Да, но... это как будто бы везде и нигде. – Хорошо, я сделаю это со второй, и вы скажете, если что-то поменялось. Процедура та же, но ничего, одинаково. Его сердце замирает, а душа покидает, прощаясь лично. Он ничего не чувствует, он пытается пошевелить хотя бы пальцем, но единственное, что выходит, — представить это в голове. Он сжимает челюсть до хруста и зажмуривает глаза до мушек, но он не просыпается, это не сон. – Почему? Почему я их не чувствую? Судзуки смотрит на ужас на молодом лице и не выдерживает, сокращая профессиональную дистанцию. Он берёт стул и ставит его вплотную к кровати и, собравшись с мыслью, начинает объяснять. – С твоего позволения я перейду на ты. Твой позвоночник испытал колоссальное давление, в районе поясницы находится скопление нервов, отвечающих за нижнюю часть тела, и один из позвонков не выдержал, его осколки создали давление и контузию для нервов. Сейчас вместо позвонка у тебя титановый каркас, нам очень повезло — нервы не были перерезаны. Наша задача помочь восстановить хотя бы до 50 процентов возможностей. – Но... но если там всё есть, почему? – Представь кабель, который был переехан на скорости 300 км/ч. Внутри всё цело, снаружи обшивка не разрезана, но вес, который был приложен, придавил его так, что сейчас он просто не сможет пропустить достаточно электричества для включения лампы. – То есть шанс есть? — его голос был словно не здесь, он сам не верил, не мог поверить, что что-то получится. – Да, но всё зависит от того, как тело будет реагировать на заживление, насколько хорошо оно будет сотрудничать с терапией. Мы убрали все осколки и сняли давление, дальше всё, что будет происходить, уже вне хирургического влияния. Сейчас тебе, как бы глупо для тебя это не звучало, нужно верить, что всё получится, психосоматика — вещь очень сильная. Ты прекрасно знаешь, что сдаться намного проще. Сегодня второй день после операции, и главное — не делать резких движений, ни в коем случае не дёргаться, как только почувствуешь боль — нажми на кнопку на этом пульте. — хирург указал на маленький пульт у края постели. — Сейчас нам нужно, чтобы позвоночник пришёл в себя, а для этого нам нужно твоё сотрудничество. Мы сделаем всё возможное, чтобы ты смог, пусть не без труда, но ходить. Главная цель — восстановить базовую функцию. – Сколько я здесь проведу? – Пока об этом рано говорить. Твоё тело ещё не в себе, лёгкие могут банально не выдержать давления, 14 часов это очень много и это будет не просто перелёт, как если бы ты не ходил изначально, это будет словно перенести хрустальный бокал через Эверест, и любая ошибка может стоить слишком много. Поэтому пока рассчитывай на два месяца точно, дальше будем смотреть. Если ты захочешь пить, то медсестра может принести тебе небольшой кусочек льда, он как раз снимет небольшое раздражение от трубки. – Я вас понял. – Я могу спросить, кто может заходить? – Любой из команды и мои родители. Циска и Адам Норрисы. – Хорошо. Сейчас я должен осмотреть шов и проверить границу чувствительности. Говорю сразу, это будет трудно, но нужно попытаться расслабиться максимально, тебя будут держать крепко, всё будет хорошо. Он кивнул, всё ещё неверя в происходящее. В комнату пришло четыре довольно крепких санитара, казалось, что при желании они скрутят его в бантик и не заметят. – Сейчас тебя перевернут на бок, а после я дотронусь до твоей спины, если ты что-то почувствуешь, говори. На счёт три расслабься максимально: раз, два, три! Он заставил себя расслабиться настолько, насколько позволяло его сознание. – Нгх! - от непривычного положения из лёгких словно выбили весь воздух. – Дыши размеренно. - японец осматривает мешочек, за сутки натекло 45 миллилитров сукровицы, чистой и без примесей, а значит можно удалять дренаж. – Мне нужно вытащить дренаж. – Угу. – Ножницы. - хирург берёт из рук медсестры инструмент и разрезает небольшой узелок. – А теперь сделай глубокий вдох. Он выполняет требование, и ощущение было словно из него вытащили скользкого червя, но потом всё стало более целостным. – Отёк приемлемый, окружение раны абсолютно сухое. - он приклеивает новую накладку, но уже с прозрачным экранчиком. – Жидкости под тканями также нет. Сейчас перевернём обратно. Ему казалось, что это всё длилось вечность. – Итак, всё выглядит даже лучше, чем я ожидал, это прекрасно. – Это ведь... не все проблемы? – Нет, я объясню всё чуть позже, сейчас нужно найти предел чувствительности. - мужчина снова взял в руки иглу и занёс над ступнёй. – Теперь смотрите только на меня, только на моё лицо. Ландо силой заставил себя вцепиться в лицо напротив, а игла продолжала свой вальс от лодыжки до колена и вверх по бедру, и лишь когда металл довольно ощутимо царапнул его чуть выше лобка, он зашипел. – Хорошо, предел найден. – Зачем это? – Нам нужно понять, какой процент повреждений реален, результаты при операции и после могут кардинально отличаться, но сейчас я вижу, что всё идёт как по книжке, если говорить простыми словами. Это поможет выстроить путь реабилитации. – А что на счёт остального? Мужчина посмотрел на британца и попросил медсестёр выйти. Он снова сел на стул рядом с кроватью и неспеша начал. – Такие травмы затрагивают не только конечности. В том районе находятся нервы, которые отвечают за всю нижнюю часть тела, включая органы таза. Сейчас организм просто не понимает, как работать нормально и как контролировать то, чего не видит. Сейчас вам ввели катетер, но после, если чувствительность не поднимется вы 30 процентов, то и функции мочеполовой системы будут низкими для естественного хода событий, поэтому пока вы здесь вам нужно будет научиться обращаться с катетером самому, не сейчас, но момент придет, и если чувствительность останется низкой, то лучше будет ставить будильники, это поможет не забываться. – А если я забуду? – В случае с мочеиспусканием это будет чревато инфекцией почек и последующим отказом. – А... остальное? - ему было стыдно, мерзко, липко от осознания, что теперь он даже в туалет нормально без «приколов» не сможет пойти. – Специальные свечи, микроклизмы с препаратами, массажи, большое количество воды и еда богатая клетчаткой на постоянной основе, но ещё можно будет пить капсулы с повышенным её содержанием. Нужна будет специальная сидушка для ванной и для туалета, обычно есть специальные для кресла. В случае с принятием водных процедур лучше будет душ без поддона, но если вы сможете установить и ванну с гидромассажем, то это будет хорошо снимать спастику, это когда мышцы непроизвольно напрягаются, но душ будет оптимальнее.