№15

Так как ноги будут очень уязвимы к любой температуре, а в душе можно будет легко регулировать температуру. Я дам вам совет: пока вы здесь, объясните ситуацию и попросите переделать ваше жилище. – Ясно, что-то ещё? – Нужно будет приобрести специальную кровать с механизмом и менять расположение полок и предметов, нужно убрать пороги и убедиться в возможности полноценного попадания в дом. – Мы можем закончить? – Конечно, попозже вас ещё раз проверят, но пока можете принять посетителей. – Кто? – Ваши руководители, инженер, мистер Саинз и ваша девушка Маргарида Корсейро. На последнем у него потянуло где-то в макушке. – Если не хотите, я скажу, что сегодня вы не в состоянии. – Нет, всё в порядке. – Хорошо, тогда ожидайте, а я пока попрошу вписать ваших родителей в список и скажу принести лёд. – Угу. Ему хотелось рыдать, просто взять и разрыдаться, как ребёнок. Он не хотел представлять, как он из человека, которого хоть в космос запускать можно, превратился в существо, чья жизнь теперь зависела от будильника, иначе он просто отъедет к Айронтону и поздоровается лично. Мерзко, это было мерзко, его тошнило, ему хотелось разбить лицо тому, кто это сделал, он хотел домой, запереться в углу и сгнить, раствориться. Он больше не будет нужен, он себя отработал, это место не прощало ни своих, ни чужих ошибок. Он знал, что Оскар отдал позицию, становясь щитом, но вот кто был сзади — он не знал, не знал, кто так по-тупому решил выгрызть позицию, пренебрегая безопасностью и жизнью. Он знал, что родители и Макс, скорее всего, будут уже вечером, но он не хотел видеть никого, и себя в том числе. Ему жутко хотелось пить, горло саднило, а язык еле ворочался, хотелось почистить зубы, до крови на дёснах, лишь бы смыть этот запах стерильности. Если верить часам, он провалялся ещё десять минут до вторжения в его персональный ад. Первым вошёл Уилл Джозеф, его инженер выглядел истощённо, словно не спал все сутки. Он робко встал рядом с дверью, боясь и слова сказать, так и не скажешь, что именно он не даёт британцу улететь в кювет из-за самоуверенности. Тот ждал, пока войдут оставшиеся, и единственное лицо, которое, наверное, он бы пожелал увидеть только после реабилитации — это Магуи. Она выглядела испуганной, озадаченной, так же не знающей, что теперь будет. Но самое отвратительное — она неосознанно смотрела с жалостью, обычной, автоматической и такой человечной. Ему хотелось закричать, выгнать всех, сказать им пойти вон и забыть дорогу, но лицо руководителя заставило его замолчать. Тот был не просто недоволен, он был явно чем-то зол, и пусть причиной был не он, Ландо ненавидел, когда босс был в плохом расположении духа. Он осмотрел его с головы до ног, останавливаясь на ногах, и тяжело вздохнул, и от этого хотелось разбить тому лицо до кровавых фейерверков. – Ты как? – Пойдёт. – Ясно. — сухо, очень сухо, это не то, что ждёшь от человека, который практически вырастил тебя как спортсмена. — Нам доложили, что произошло, вашей вины нет, гонки приостановили на три уикенда для разбирательств. – С Оскаром всё хорошо? — он хотел услышать, что хотя бы напарник в норме, что сейчас есть хоть что-то хорошее. – Да, отделался лёгким растяжением. – Что произошло? В комнате воцарилась тишина. Уилл достал планшет и подошёл к кровати, садясь на стул рядом. – Твоя машина толком не пострадала, только днище стёрто, перегрузка на момент приземления болида Пиастри была 70G, хало помогло спасти тебя от перелома шеи, но тебя припечатало к земле на полном ходу. FIA ведут расследование и рассматривают решение о пожизненной дисквалификации Хэмилтона. – Что... Льюис, но почему? Он не мог так бездумно поступить. Или… – Он не снизил скорость намеренно, запись радио доказывает, что его предупреждали, но он отключил связь, и инженеры остались практически слепы. Оскар не смог бы ничего сделать, болид Хэмилтона стал трамплином, и Пиастри потерял управление практически сразу. Его обяжут выплатить компенсацию и оплатить все твои нужды в оплату ущерба физическому здоровью. Гнев. Чистая, неприкрытая ярость. Эта мразь ради своей победы чуть не угробила их всех троих, а единственное — это бездушные бумажки!? – Где Оск? – Он улетел. Нам пришлось попотеть, чтобы уничтожить запись избиения Льюиса. — Зак, смотрящий всё это время в окно, наконец заговорил, и тон его был тот, которым он оповещал их о огромных проёбах. — Пусть пересидит, мы сможем спустить это всё на нет. – Что дальше? – Увольнять тебя с концами будет слишком большой потерей, поэтому посмотрим, насколько ты восстановишься, и будем думать, но мозговитые нам нужны всегда, поэтому не пропадёшь. – Ясно. Брауну это не понравилось. Он предлагал варианты, и слышать, как перед ним крутят носом, он не собирался. – Норрис, я не собираюсь носиться с тобой, как курица с яйцом. Ты прекрасно знаешь, какая плата в этом мире за любые ошибки. Хочешь крутить носом — я тебя не держу, тони в этом в одиночестве, но если хочешь быть в этом всём, то придётся выбирать из того, что осталось. У меня проблем сейчас немерено, и выслушивать твоё нытьё я не собираюсь. Ландо не верил своим ушам. Он знал, что этот спорт жесток, но в чём он виноват? Он из-за чужого эго остался инвалидом на всю жизнь, а его ещё начинают обвинять в капризничестве!? Гнев, плескающийся в душе, вырвался наружу, через адскую боль в горле, через иглы в сердце. – Да пошёл ты со своими вариантами! Я положил на это всё, всю свою жизнь, я принёс тебе победы, которые эта контора не видела 26 лет, а ты бросаешь мне подачки!? Иди нахер с таким отношением, я не виноват в этом всём! Ты думаешь, мне легко понимать, что я буквально стал никем, обычным мешком с костями? Иди и сядь в это ведро и выиграй хоть один раз! Ты видишь во мне отработанный материал, вещь, я человек, Зак, и мне осточертело, что, что бы я ни делал, это выходит мне ножом в спину от каждого вокруг меня. Мне срать, что ты мне предложишь, я не собираюсь смотреть на то, как ты просто терпишь меня из жалости. Его тирада обрывается, он заходится в неконтролируемом кашле, и с каждым разом в глазах темнеет от боли, но он не может остановиться, у него нет сил, чтобы нажать на кнопку и прервать пытку. Его терзания прерывает зашедший хирург, филигранно прерывая адовую вспышку. – Я говорил вам, что пациенту нельзя нервничать и активно говорить. — мужчина останавливает кашель и даёт небольшой кусочек льда. Ландо чувствует, как с этим холодом приходит облегчение и покой, но его перекрывает обида, такая банальная и жгучая. – Мне нужно посоветоваться с вами о его переводе в британский госпиталь. – Никакого перевода! Он не перенесёт перелёт. – Значит, сделайте так, чтобы избежать последствий, он ведь живой, дышит сам, так что вам мешает? – Его лёгкие не выдержат перепада давления, позвоночник ещё слаб, и любая тряска грозит перерезать нервы, он полностью потеряет чувствительность. Это не моя прихоть, мистер Браун, это протокол безопасности, и вы не вправе распоряжаться жизнью моих пациентов. Через полтора месяца мы проверим его состояние, и если оно будет приемлемо, то будет выстроена операция по переводу его в Британию, но не раньше, а теперь попрошу вас уйти, на сегодня приём окончен. Если вы будете препятствовать реабилитации, мне придётся вызвать полицию и внести в чёрный список посещений. Зак разворачивается и, словно разъярённый хищник, идёт в сторону хирурга. Остановившись практически вплотную, он наклоняется к лицу японца и, словно змея, начинает шипеть: – Мне плевать, что у тебя написано в протоколе. Если он не окажется в Британии в течение недели, я и пальцем не пошевелю в его сторону. И не советую угрожать: уволить тебя — секундное дело, и если ты будешь вставлять мне палки в колёса, тебя за воротник выкинут, как дворовую псину. Японец и глазом не повёл. – Я попрошу вас покинуть учреждение. Зак, сощурив глаза, переводит взгляд на британца и обратно, мерзко ухмыляясь. – Надеюсь, скопившихся денег хватит на все твои нужды. И, заглянув прямо в шокированные глаза, уходит. Ландо смотрит на дверь, всё ещё пытаясь переварить происходящее. Его только что бросили, и, зная Зака, тот аннулирует все документы, сотрёт его из папки с сотрудниками. Но больше всего его волновала страховка, она давала прочную подушку, а сейчас он понял, что его язык снова предал его. По щекам одна за другой срывались слёзы, горькие, полные скорби по прошлой жизни. Он видит, как к нему не спеша подходит Магуи, девушка платком утирает ему слёзы. Их отношения перестали быть таковыми ещё пару месяцев назад, но та осталась ему неплохим товарищем, и они иногда виделись просто поговорить, если кого-то снедало одиночество. Но сейчас он не хотел, чтобы она была здесь, чтобы видела его таким. – Уйди. – Нет, Ландо, я не уйду, хоть три мне в ухо. – Зачем? – Затем. Я не собираюсь смотреть, как хороший человек тонет в чужом эгоизме, поэтому помолчи и успокаивайся, тебе сейчас можно только дышать. — девушка утёрла лицо друга и убрала спутанные волосы. — Я попрошу отца помочь со страховкой. – Нет. – Да! Он не имеет права лишать тебя её, у моей семьи есть хороший юрист, он составит бумаги, тебе нужно будет только перечитать и подписать их. Прости, если тебе кажется, что я думаю, что ты жалкий. Мне тебя жаль, но по-человечески, это нормально — сочувствовать близким людям. – Спасибо. – Не за что. Ты что-то хочешь? – Мне сейчас можно только дышать. — он повторил её же фразу и улыбнулся. – Лучше улыбайся, мне так больше нравится. – Тебе всегда нравились блестяшки. – Ага. — та надела очки, и Ландо вопросительно поднял бровь. — Ну, мне всегда нравились блестяшки. – Ты невыносима. – Взаимно. – Ландо. Британец перевёл взгляд на другого руководителя, Стелла стоял, как в воду опущенный, явно стыдясь такого поведения начальника. – Я не знаю, захочешь ты когда-нибудь или нет, но я предлагаю тебе место стратега или инженера, это не то, чего ты хочешь, но я не могу позволить лишить тебя всего того, что ты заработал. – Я... я подумаю. – Твои вещи в рюкзаке на стуле, телефон там же, мы оповестили твоих родителей, они в скором времени прибудут. – Хорошо. – Нам придётся вернуться в штаб, держи меня в курсе по возможности. – Угу. Андреа больше не нашёл, что можно сказать, дверь за ним и инженером закрылась с тихим щелчком. Теперь они остались одни, он хотел спать, и пить, и домой, и, может, немножко исчезнуть. Но ему чего-то не хватало, точнее, кого-то.

~~~~~~

Он не спал, его глаза покраснели и слезились в жалкой попытке остудить раскалённые белки. Он просидел на балконе, кажется, четыре часа, пока в дверь не начали тарабанить. На часах было 8:14, довольно рано для гостей, но он всё равно идёт открывать. За дверью стояла взволнованная и напуганная Лили. Как только преграда ушла, она кинулась ему на шею, осматривая со всех сторон. Он аккуратно закрыл дверь, зарываясь в ворох светлых волос, от неё пахло чем-то цветочным и ягодным гелем для душа, его худи была для неё как одеяло, но она всё равно его носила, словно срослась с ней. Она продолжала что-то щебетать, но он её не слушал, к сожалению, ему было не до этого, он толком не протрезвел, голова болела, а во рту словно кто-то умер. Он не хотел, чтобы та видела его таким... поломанным. Не дождавшись ответа, она отодвигается и насильно поднимает его лицо, всматриваясь всё ещё в шальные глаза. – Оззи, малыш, почему ты молчишь? У тебя что-то болит? — её голубые глаза, такие честные, сейчас бушевали, словно Тихий океан в пик шторма. — Оскар, не молчи, я не смогу понять, как тебе помочь, если ты молчишь. Он смотрел на неё, и улыбка, глупая и немного истеричная, выступила на губах. – Всё хорошо, давай просто вернёмся домой. — он видит: она не верит ни единому слову, ни одному изгибу его улыбки. Ему больно, ему страшно, он хочет сказать, но петля вины стягивает горло удавом, готовая проглотить грешника живьём. Она не кивает, не хмурится, просто садит его на диван и идёт в спальню. Он слышит, как она складывает вещи, без вопросов о пьянке, без криков и споров, потом она ведёт его в ванную, заставляя почистить хотя бы зубы и причёсывая его. Он должен быть не здесь, он должен ночевать под дверью 401 палаты и молить о прощении, но он смотрит, как его девушка выкупает самые ближайшие билеты до Мельбурна и заказывает доставку абсорбирующего. Ему противно, даже если он такая же жертва обстоятельств, он даже не знает, как справляться с таким, он не имеет понятия, можно ли выйти из этого состояния. Он очнулся только сидя в кресле самолёта, когда Лили пристёгивала его и накрывала одеялом. Они не говорили, она знала, что сейчас это будет как последний выстрел сразу в голову. Она смотрит на него, оценивая ущерб, без жалости, только холодный расчёт, не требующий диалога. Он вырубается спустя пять минут, проваливаясь в глубокий сон, надеясь хоть там не думать о вчерашнем. "Темно. Очень темно. Он крутит головой, но зрение словно выключили. Его оглушает громогласный мужской, до боли знакомый голос, который пока он не может разобрать. – ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ! СЕГОДНЯ И ТОЛЬКО СЕЙЧАС ВЫ СТАНЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ ВЕЛИЧАЙШЕГО В ИСТОРИИ ЭТОЙ СЦЕНЫ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ! Он хочет закрыть уши, но дёрнуться не получается. Голос бил прямо по вискам, после резко затихая. Но дальше он коротко вскрикнул, когда яркий, ледяной свет прожектора впился ему в глаза, уходя медленно по залу и останавливаясь в самом центре сцены. Тишина была оглушающей, пока он не услышал знакомую мелодию. На секунду свет погас, и после на сцене появилась фигура. Её нежное, словно бутон тюльпана, розовое платье обволакивало каждый изгиб, на ногах были светло-розовые пуанты с бантиками на икрах. Мелодия всё играла, а фигура, чью голову скрывала тьма, всё стояла, но потом, как по приказу, та села в демиплие, после встав на пуанты. Он вслушивался и наконец узнал — «Щелкунчик». Он один раз ходил с бабушкой в театр, и эта композиция засела в голове у него на годы. А фигура продолжала танец: прыжки и шпагат, верчение и падение, всё это собралось в единый механизм из лёгкости и, как ему показалось, боли. И вот, самый высокий прыжок. Время словно замедлилось, и его руки, некогда скованные, держали в руке что-то тяжёлое. Ножницы. Огромные, швейные. Голос просит выбрать две ленты и перерезать их. Он не хочет, но руки, словно чужие, режут красный шёлк с мерзким скрежетом, и тут случается неожиданное — фигура падает, и он слышит пробирающий душу хруст. Его трясёт, ножницы падают, отражаясь металлическим звоном, настолько сильным, словно ему прямо в голову вставили камертон. Он рвётся к фигуре, но его держат, он кричит, просит отпустить, и его просьбу, как по щелчку, исполняют. Он падает, ударяясь лицом, сдирает ногти, заползая на сцену, не разбирая боли. Он поднимает на руки фигуру, и его словно кипятком окатили. Он видит знакомое, слишком знакомое лицо с этими невозможно зелёными глазами, что застыли в ужасе и боли. Он хочет сбежать, но руки словно были пришиты. Он перевёл взгляд ниже, и его чуть не стошнило. Кости, вывернутые, смотрящие из плоти, как копья, с лохмотьями мышц. Противно, мерзко, страшно. Он смотрит, смотрит на него с немым вопросом, но ни слова не может вырваться. Перед ними возникают начищенные до зеркального блеска туфли. Подняв голову, он встречается с наглыми, лишёнными какого-либо сочувствия карими глазами. – Ц-ц-ц, так нельзя, зритель не может вмешиваться в представление, это против правил. — Хэмилтон присаживается напротив них и смотрит в застывшие в ужасе глаза. — Ничего нельзя доверить, бедняжка, смотри, как ему страшно, он похож на кролика. Ты сломал его, Оскар, лишил всего. – Нет! Я не виноват! Это ты! Ты и твой эгоизм! – Хм, уверен? Это не я на него наехал, не я лишил его смысла. – Нет! Это ты! Ты в этом виноват! – Как знаешь. – Вернись! Ты не можешь его бросить! – Оска. Он переводит взгляд обратно на напарника, и всё кажется слишком сюрреалистичным. – Тише, всё будет хорошо, я вытащу нас. – Зачем? – Что... – Зачем ты это сделал? — его голос был тихим, настолько хрупким, что коснись его — и он рассыпется. – Я не хотел, это не я, Ландо, я не... – Ты всё испортил. – Нет. – Ты меня убил. – Нет! – Ты лишил меня всего. – НЕТ! МОЛЧИ! ЗАМОЛЧИ СЕЙЧАС ЖЕ! Он хотел закрыть уши, хотел сбежать. Этого нет, он не виноват, это не он. Почему Ландо продолжает его винить? Почему? Почемупочемупочему?! Последнее, что он увидел — как из глаз напротив скатилась одинокая слеза и как эти глаза теряли жизнь." Он рывком подрывается в холодном поту, как безумный оглядываясь, пытаясь найти напарника, но начинает понимать, что он в самолёте, а рядом сидит испуганная Лили. Она протягивает ему бутылку воды, и он трясущимися руками забирает её. Ледяная жидкость обжигает похлеще магмы, он морщится и благодарно кивает. – Оззи? Он знает, чего она хочет. Он не может, не может даже себе признаться. Он мотает головой, не в силах издать хоть слово. Она поджимает губы, а он чувствует себя уродом, она понимает, что всё плохо, но он, наверное, никогда не сможет ей сказать. Он позорно сбежал, с драматизмом оставив после себя концерт из хаоса. – Тише, если не хочешь — не говори, я не настаиваю. — она обнимает его за голову, целует прямо в макушку, утирая горячие слёзы. Он жмётся к ней, как ребёнок, глотая всхлипы и пачкая её кофту. – Мы скоро будем дома, всё будет хорошо.

~~~~~~

Почему-то всё кажется не таким плохим. Он может спать теперь сколько хочет, стримить хоть три дня без остановки. Минусы были, но к чему человек не привыкает, он уверен, что его племянница обклеит потом коляску всеми возможными наклейками и стразами. Магуи просидела с ним до победного, с её помощью он позвонил Максу, тот сказал, что убьёт, если он, не дай бог, передаст привет Бьянки лично. Ему вдруг стало грустно: у него большой автопарк, несколько машин даже свет не увидели, а он теперь немощь, и что с ними делать, он не знал. Его родители прилетели чуть позже вечером, и он ждал их приезда, наверное, как второе пришествие, Карлос также обязал себя зайти обязательно. Пока его существование омрачает отсутствие еды и толкового питья, а так он смог поспать и даже без боли. Он не хотел задумываться над тем, что будет, не хотел омрачать и так сломленную душу. Было немного грустно, когда девушка ушла, но он понимал: у той своих забот хватает, а он как раз опять поспит. Его разбудили вечером, сказали, что нужно собрать анализы и сделать небольшой массаж, чтобы кровь не застаивалась. Это было странно: он видел ноги, видел бёдра, но ощущения, словно они были где-то сзади. Он невольно морщился, и медсестра несколько раз спрашивала, что не так, но он просто говорил, что пытается сконцентрироваться и почувствовать чуть больше, но та его осадила и сказала, что пока нервы отёкшие, ничего не поменяется, и ему пока лучше максимально расслабиться и не геройствовать в первые дни. Он понял, что пришло время ему молчать и стать покорным слушателем. Его тело стало невольным молчаливым зрителем и участником. Когда девушка закончила, она ещё раз проверила его показатели, смочила губы губкой и ушла. Скука была неимоверная, телефоном пользоваться ему пока запретили, чтобы совсем минимизировать любые движения. Он представлял, какая реакция будет у Макса или Карлоса, он кожей ощущал, как испанец терроризировал руководство Макларен, пытаясь выяснить хоть что-то. Он стал думать, как ему быть с жильём, куда лучше будет окончательно перебраться: в Монако или лучше остаться в Уокинге. Ему было это очень важно, ведь в родной Англии у него была рядом семья, а вот в Монако… Там он мог каждый год наблюдать за прошлым, да и просто видеться с большинством коллег и друзей. Эти мысли стали погружать его в меланхолию, слишком глубоко, слишком плотно охватывая сознание. Душа хотела обратно, к скорости, к адреналину, он не должен быть здесь, у него защита первого титула. И тут его накрывает осознание. Титул. Первый, он же и последний. Это было не цунами или лавина, а методичное и кропотливое проникновение раскалённой иглы прямо в сердце. Картинг, F4, F3, F2, F1, первый подиум, первая победа, первый титул. Все двадцать лет были спущены с утёса за секунду, он хотел понять, опять, почему он? Каждый раз, что бы ни происходило, он получает по горло, захлёбываясь в обиде и несправедливости. Ему было неприятно, что когда их с Магуи отношения ещё можно было такими назвать, ей угрожали убийством, и из-за чего? Из-за того, что та просто рядом с ним. Недавний скандал с эскортом? Пожалуйста, он главная звезда. И плевать, что они с Пиастри были на тестах и чисто физически не могли уехать, даже к себе домой. Мысль, метнувшись к напарнику, так же кольнула его слишком глубоко. Он не понимал, почему австралиец не пришёл, почему даже не поинтересовался? Это было больно, обидно до жжения в лёгких. Неужели младшему плевать, что с человеком, буквально напарником, который непонятно — умер или нет? Неужели четыре года бок о бок, все те слова, всё то время и все их диалоги были пустым местом?! Ему захотелось закричать так, чтобы содрогнулись стены от его боли. Ему хотелось увидеть эти наглые глаза, спросить, насколько нужно быть моральным уродом, чтобы так врать в глаза человеку, который ничего плохого тебе не сделал. Горячие слёзы жгли глаза, затекая в волосы и уши, он сжимал зубы, лишь бы не выдать собственной слабости даже себе. Он знал, кто его заменит, знал, что его выкинут, как ненужную тряпку, он чувствовал, что своим титулом отработал всё то, что в него вкладывали, и теперь он стал ненужен. Но всё равно ему было недосягаемо, как можно было так поступить с тем, кто вернул тебя на вершину? Как можно было бросить буквально на произвол, угрожать отобрать всё, что он заработал своим потом и кровью? Зак был с ним с самого начала, вытягивал его из такого эмоционального дерьма, что Ландо иногда задумывался, о том, чей он ребёнок, пусть даже в шутку. Но то, что произошло сейчас, было чем-то странным, словно Заку сам дьявол шептал на ухо, что Норрис теперь ни на что не годен. Но сам Ландо так не считал, позиций, не требующих физической нагрузки, в Макларен достаточно, и он точно не собирается сидеть без дела. Не в Макларен — так в Феррари, не в Феррари… да плевать! Если он захочет, он будет курировать Карлоса и назло всем подарит Вильямс чемпионство и в Кубке конструкторов, и в личном зачёте. Но запал гас на глазах. Планы его были наполеоновскими, а вот исполнение сейчас он сможет реализовать только в голове, и сколько времени он потратит на реабилитацию, Ландо понятия не имел. Но то, что творилось вокруг, было просто волшебным пиздецом, просто тотальным. Он застрял в другой стране с языком, который даже близко не похож на английский или хотя бы бельгийский, и осознание, что 61 день, два месяца или восемь недель он проведёт здесь, доводило до ледяного иступления и какого-то сюрреалистичного страха. В какой-то момент комната стала сжиматься, его тело словно проваливалось сквозь матрас. Стало тяжело дышать, горло сдавило, как в ручном удушье, и холодный пот скатился по виску. Паника стала душить его, не выжидая момента, его глаза не знали, за что зацепиться. Ландо пытался использовать инструкции при панической атаке, но его только больше вдавливало в пучину этого липкого дёгтя. Он не мог избавиться от ужаса осознания ситуации, и ему пришлось нажать на кнопку вызова персонала. Эти несколько мгновений длились словно несколько часов, он сжал покрывало, что-то начало трещать. Он не понял, когда прибежала дежурная медсестра, девушка сразу проверила пульс и общее состояние, после начиная попытку успокоить его словами. – Мистер Норрис, попытайтесь сосредоточиться на моём голосе, попробуйте дышать ровнее: вдох — выдох, вдох — выдох. Он попытался, но из горла вырвался только сип, тихий и свистящий. Он смотрел на её милое лицо и видел только, как оно расплывается. В голове начал всплывать страх удушья, он не мог перестать думать, что умрёт, задохнётся насмерть. Он хотел схватить себя за горло, снять эту удавку, которой не существовало, но тело было парализовано и отказывалось подчиняться. Спасение пришло в лице его ведущего хирурга. – Что случилось? – Паническая атака, пульс 150, нужно срочно купировать, риск спастики. – Вводим два кубика Сепсина внутривенно. Быстро. — японец осматривает его зрачки, и те неохотно сокращаются, снова быстро скрывая радужку. Его начала бить дрожь, и напряжение в руках становилось невыносимым, стены продолжали сжиматься, угрожая и вовсе рухнуть. Медсестра, вернувшись, вскрыла ампулу и, набрав препарат в шприц, аккуратно, чтобы не усугубить ситуацию, берёт его ладонь в свою, не спеша начиная вводить лекарство. – Сейчас может быть тепло. — она надавливает на поршень, и жидкость постепенно исчезает в нём. — Попробуйте закрыть глаза. Веки стали свинцовыми, теперь его не затягивало вниз, а обволакивало со всех сторон, словно пуховое одеяло, руки стали ватными, в голове стало медленно пустеть. Последнее, что он успел осознавать перед отключкой — серьёзное лицо врача, смотрящего его зрачки. – Хорошо. — хирург поправил одеяло в ногах пациента, проверяя их положение. — Добавьте в капельницу тандоспирон. Когда проснётся, он должен быть стабилен. Нужно проверить сердечно-сосудистую систему, нужно исключить осложнения, вызванные наркозом и этим приступом. — Судзуки сжал переносицу, потирая напряжённую кожу. — Поставьте это первым на завтрашнюю проверку, и в течение первых трёх часов проверка каждые полчаса, любое изменение записать в анамнез и мне на стол. Это будет длинная ночь.