Торможу позже, чем ты

Ландо проснулся от того, что в дверь колотили кулаком. Не вежливо стучали костяшками, а именно колотили, часто и настойчиво, как будто за дверью горел пожар или как минимум пропал кофе из командной кофемашины. Он открыл глаза и первые несколько секунд не мог понять, почему он лежит на полу, почему на нём нет одежды и почему его спина ноет так, словно он провёл гонку без подушки в кокпите. Потом он повернул голову и увидел Оскара. Альфа спал рядом, раскинувшись на животе и зарывшись лицом в скомканную простыню. На его спине красовались длинные царапины, которые Ландо оставил ночью, и выглядели они так, будто Оскара пытался убить дикий кот. В дверь снова забарабанили, и голос Зака Брауна разнёсся по комнате, как сирена гоночного радио. — Ландо, ты там? Открой, нам нужно обсудить график на следующую неделю. И Оскар куда-то пропал, его нет в номере. Ты не знаешь, где он? Ландо подскочил так резко, что в глазах потемнело. Он схватил Оскара за плечо и потряс с такой силой, что альфа моментально проснулся и попытался принять боевую стойку, запутавшись в простыне. — Зак, — прошипел Ландо, указывая на дверь. — Зак за дверью. Он ищет тебя. Вставай, одевайся, делай что-нибудь. Оскар моргнул, перерабатывая информацию, потом посмотрел на Ландо, на разгромленную комнату, на свой голый торс и, видимо, осознал картину целиком. Его глаза расширились, но он не запаниковал. Вместо этого он встал, быстро и бесшумно, подобрал с пола свои штаны и начал натягивать их с той же эффективностью, с какой выезжал с пит-стопа. — Я не знаю, где Оскар, — крикнул Ландо через дверь, параллельно судорожно оглядывая комнату в поисках своей футболки. Футболка нашлась под тумбочкой, скомканная и пыльная. — Может, он пошёл на пробежку. Ты же знаешь, он любит бегать по утрам. — В шесть утра после Гран-при Монако? — с сомнением спросил Зак. — Да, он маньяк, — ответил Ландо, натягивая футболку через голову. — Спортсмен, режим, всё такое. Я не знаю, где он. Спроси у кого-нибудь ещё. Оскар тем временем уже полностью оделся, собрал рассыпанные таблетки с пола в коробочку и сунул её в карман своих штанов, бросив на Ландо многозначительный взгляд. Потом он оглядел комнату, заметил окно, которое выходило на узкий технический балкончик, и направился к нему. — Ты серьёзно? — прошептал Ландо. — Через окно? У нас третий этаж. — Я справлюсь, — так же шёпотом ответил Оскар, открывая раму. — Встретимся позже. И Ландо? — Что? — Прими таблетку. Твоя коробочка у меня, но я оставил одну на тумбочке. Я не хочу, чтобы ты сорвался. Ландо обернулся и действительно увидел одну таблетку, аккуратно положенную на угол тумбочки. Он схватил её, проглотил, запил остатками воды из вчерашнего стакана и повернулся обратно к окну. Оскар уже перекинул ногу через подоконник, собираясь спускаться по пожарной лестнице. — Ты идиот, — сказал Ландо. — Но спасибо за таблетку. Оскар ухмыльнулся и исчез за окном. Ландо закрыл раму, оглядел комнату, которая всё ещё выглядела как место преступления, и пошёл открывать дверь Заку, надеясь, что его волосы не выглядят так, будто кто-то в них вцеплялся всю ночь. *** Следующие две недели превратились в тест на выживание. McLaren готовился к Гран-при Испании, и команда работала в бешеном режиме, перебирая настройки, тестируя обновления на симуляторе и проводя бесконечные брифинги. Ландо и Оскар видели друг друга каждый день, по восемь часов минимум, и при этом не могли позволить себе ни одного прикосновения, ни одного лишнего взгляда, ни одного слова, которое выходило бы за рамки профессионального общения. Это было похоже на пытку, и Ландо начал понимать, почему Оскар полгода мучился молча. Скрывать то, что между ними произошло, было почти так же тяжело, как скрывать свою природу. Первые дни давались хуже всего. Каждое утро Ландо просыпался в своём номере, всё ещё ощущая фантомное тепло рук Оскара на своей коже, и заставлял себя идти на базу с таким лицом, будто ничего не случилось. Оскар справлялся лучше — или, по крайней мере, лучше притворялся. Его лицо на брифингах было непроницаемым, как визор шлема, и он обращался к Ландо исключительно по делу: «Передай мне данные по третьему сектору», «Ты пробовал настройки на симуляторе?», «Инженеры хотят обсудить баланс». Ни одного личного слова, ни одного намёка на то, что два дня назад они лежали на полу в Монако и признавались друг другу в любви. Ландо это бесило. Он ловил себя на том, что смотрит на Оскара слишком долго, когда тот склонялся над монитором с телеметрией, и ему приходилось резко отводить взгляд, чтобы никто не заметил. На общих обедах в моторхоуме он садился на противоположный конец стола и делал вид, что увлечённо жуёт сэндвич, хотя на самом деле следил за каждым движением Оскара. Оскар, в свою очередь, научился избегать его в коридорах. Если Ландо шёл на симулятор, Оскар внезапно вспоминал, что ему срочно нужно к инженерам. Если Ландо заходил в комнату отдыха, Оскар поднимался и выходил, бормоча что-то про забытый планшет. Это было невыносимо, и однажды Ландо не выдержал. Он поймал Оскара в пустом коридоре возле склада шин, схватил за рукав и затащил в нишу за стеллажами. Оскар напрягся, но не вырвался, и его глаза на мгновение вспыхнули тем самым тёмным огнём, который Ландо помнил с Монако. — Ты избегаешь меня, — сказал Ландо, и его голос прозвучал громче, чем он хотел, в тесном пространстве между стеллажами. — Ты даже не смотришь на меня. Мы работаем вместе, Пиастри, мы должны разговаривать. — Мы разговариваем, — ответил Оскар, и его голос был спокойным, как всегда, но Ландо заметил, как он сжал челюсти. — На брифингах. По делу. Этого достаточно. — Мне не достаточно, — сказал Ландо. — Ты знаешь, что мне не достаточно. Ты сбежал через окно, а теперь делаешь вид, что ничего не было. Я не могу так. Я не умею притворяться. Оскар долго смотрел на него, и в этом взгляде было что-то мучительное. Потом он сказал, понизив голос до шёпота: — Я не делаю вид, что ничего не было. Я делаю вид, что я могу держать себя в руках, когда ты стоишь в метре от меня и пахнешь так, что у меня кружится голова. У меня не получается, но я стараюсь. Ты сам сказал, что мы должны быть осторожны. Вот я и осторожен. Я не могу позволить себе прикоснуться к тебе в паддоке, потому что если я это сделаю, я не смогу остановиться. Понимаешь? Ландо смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он понимал. Он понимал слишком хорошо. — Тогда перестань смотреть на меня как на чужого, — сказал он. — На брифингах. Ты обращаешься ко мне так, будто я посторонний. Меня это бесит. — А как я должен к тебе обращаться? — спросил Оскар, и в его голосе проскользнула тень раздражения. — «Дорогой»? «Любимый»? Перед Заком и инженерами? Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты не отводил взгляд, когда я вхожу в комнату! — выпалил Ландо. — Хочу, чтобы ты не выходил, когда я сажусь рядом. Хочу, чтобы ты вёл себя как человек, который меня знает, а не как робот, запрограммированный на вежливость! Оскар молчал, переваривая его слова. Потом он медленно выдохнул и прислонился спиной к стеллажу. — Хорошо, — сказал он. — Я постараюсь. Но ты тоже должен кое-что пообещать. — Что именно? — Не трогай меня в паддоке. Вообще. Даже случайно. Ты иногда кладёшь руку на моё плечо, когда показываешь что-то на планшете, и я каждый раз забываю, как дышать. Если ты продолжишь, кто-нибудь заметит. И тогда наш секрет раскроется не из-за таблеток, а из-за того, что я не могу скрыть, как на тебя реагирую. Ландо усмехнулся и скрестил руки на груди. — Значит, ты тоже страдаешь, Пиастри. Это утешает. — Я страдаю с того самого дня, как впервые тебя увидел, — ответил Оскар, и его губы дрогнули в той самой редкой улыбке, которая была предназначена только для Ландо. — Привыкай. После этого разговора стало немного легче. Оскар перестал выходить из комнаты, когда Ландо входил. Он всё ещё держал дистанцию и избегал прикосновений, но теперь хотя бы смотрел на Ландо, и в его взгляде больше не было той пугающей пустоты. Они даже начали обедать вместе, сидя за одним столом в моторхоуме, хотя и с противоположных концов, и обсуждая предстоящую гонку так, будто они просто напарники. Никто из команды ничего не заподозрил, потому что внешне всё выглядело обычным. Но Ландо знал, что под столом Оскар иногда сжимал кулаки так сильно, что костяшки белели. Подавители Ландо продолжал принимать, но теперь не горстями, а по схеме, которую Оскар буквально заставил его соблюдать. Альфа где-то нашёл врача, того самого, который умел держать язык за зубами, и Ландо получил рецепт на новое лекарство с меньшей дозировкой и меньшими побочными эффектами. Старую усиленную формулу Оскар конфисковал и выкинул в мусорный бак на заправке где-то за пределами Монако, предварительно раздавив каждую таблетку каблуком. Ландо пытался протестовать, потому что новая схема держала его цикл на грани, а не глушила полностью, и теперь он постоянно чувствовал лёгкий фоновый запах собственных феромонов. Но Оскар был непреклонен. Они стояли в углу пустого гаража после очередной симуляции, и Ландо вдруг осознал, что это первый разговор наедине за три дня. Он скрестил руки на груди и прислонился к стене. — Лучше лёгкий запах, чем отказ печени через два года, — сказал Оскар, когда Ландо в очередной раз попытался возразить. — И новая схема даёт тебе больше энергии. Ты сам говорил, что на старых таблетках чувствовал себя зомби к вечеру. — Я и сейчас чувствую себя зомби, — проворчал Ландо. — Но теперь ещё и пахну. Если кто-то заметит, я скажу, что это твой новый парфюм. — Мой парфюм пахнет по-другому, — спокойно ответил Оскар. — И никто не заметит. Твой запах слабый, его чувствую только я, потому что я знаю, что искать. Ландо опустил руки и посмотрел на Оскара. — Значит, только ты, — сказал он. — Это не опасно? Если ты чувствуешь меня постоянно? Оскар пожал плечами. — Я привыкаю. Первые дни было тяжело. Сейчас нормально. Но когда у тебя будет течка, будет хуже. Ландо поёжился. О течке он старался не думать, потому что это была проблема, которую он пока не решил. Подавители новой схемы сдвигали цикл, делали его непредсказуемым, и Ландо понятия не имел, когда наступит следующий пик. Старые таблетки глушили всё полностью, лишая его не только запаха, но и ощущения собственного тела. Новые давали больше, и он всё ещё учился с этим жить. — Когда это случится, — сказал Ландо, — я запрусь в номере на три дня. Ты будешь гоняться один. Скажешь Заку, что я отравился устрицами или что-то такое. — Или мы придумаем что-то другое, — ответил Оскар. — Но это позже. Сейчас у нас Барселона через четыре дня. Ты готов? — Я всегда готов, — сказал Ландо. — Вопрос в том, готов ли ты проиграть мне на испанской земле. Оскар улыбнулся той самой улыбкой, которая не касалась глаз. — Посмотрим. Барселона встретила их жарой и сухим ветром, который гонял пыль по паддоку. Ландо любил эту трассу. Длинные скоростные повороты, требовательные к аэродинамике, и сектор с медленными шиканами, где можно было отыграть время на торможениях. На тренировках McLaren выглядел сильно, и Ландо был быстрее Оскара на две десятых в пятницу и на одну десятую в субботу утром. Но в квалификации всё пошло не по плану. Ветер изменил направление в третьем секторе, и Ландо поймал порыв в последнем повороте, потеряв заднюю часть машины и проехав по гравию. Он удержал машину, но круг был испорчен, и он квалифицировался шестым. Оскар проехал чисто и взял поул с отрывом в три десятых от Феррари. Когда Ландо вернулся в боксы и увидел результаты, он швырнул перчатки в угол и вырубил радио, не дожидаясь комментариев инженера. Оскар нашёл его через час в маленькой комнате отдыха за боксами, где Ландо сидел на диване и смотрел повтор своего испорченного круга на планшете, снова и снова пересматривая момент, где задняя ось сорвалась в занос. — Это был ветер, — сказал Оскар, закрывая за собой дверь. — Не ты. Просто ветер. — Я знаю, — ответил Ландо, не поднимая головы. — Но ветер был и у тебя, и у Леклера, и у Ферстаппена. Ты проехал чисто. А я нет. — Я проехал чисто, потому что вошёл в поворот на два километра в час медленнее, чем обычно, — сказал Оскар. Он подошёл ближе и сел на подлокотник дивана, рядом с Ландо. — Я видел твой круг. Ты атаковал так, будто хотел выжать из машины всё до последней капли. Это сработало бы в штиль. При таком ветре нужно было быть осторожнее. Ландо наконец поднял голову и посмотрел на Оскара. — Ты даёшь мне советы? Ты, который только что взял поул? Серьёзно? — Я даю тебе информацию, — поправил Оскар. — Ты можешь её использовать или не использовать. Но завтра гонка, и если нас будут разводить по стратегии, нам нужно работать вместе. Если я выиграю, а ты финишируешь в очках, команда получит максимум. Это наша работа. Ландо отложил планшет и встал с дивана. Он подошёл к Оскару, который продолжал сидеть на подлокотнике, и остановился прямо перед ним, так близко, что их колени соприкоснулись. — Наша работа, — повторил Ландо. — Только работа? После Монако что-то изменилось? Оскар посмотрел на него снизу вверх. — Ты сам сказал, что это ничего не меняет. Я уважаю это. Но это не значит, что я перестал быть твоим напарником. И не значит, что я перестал заботиться о том, чтобы ты не убил себя подавителями или суицидальными атаками в третьем секторе. Ландо наклонился и поцеловал его. Это был быстрый, почти агрессивный поцелуй, который длился не больше трёх секунд. Потом он отстранился и отошёл к двери. — Я всё ещё злюсь, — сказал он, взявшись за ручку. — Но спасибо, что пришёл. И поздравляю с поулом, Пиастри. Завтра я тебя обгоню. — Попробуй, — ответил Оскар, и его губы дрогнули в усмешке. Гонка в Барселоне стала ещё одной главой в их внутренней войне. Ландо стартовал шестым, но благодаря агрессивной стратегии и удачно вышедшей машине безопасности прорвался на третье место к середине дистанции. Оскар лидировал от старта до финиша, контролируя темп и не допуская ошибок. На последних кругах Ландо догнал Феррари и в блестящем манёвре прошёл его в первом повороте, забрав вторую ступень. McLaren оформил дубль, второй за сезон, и команда ликовала. На подиуме они стояли вместе, ровно как в Монако, но на этот раз Оскар был выше. Ландо смотрел на него снизу вверх, слушал австралийский гимн и думал о том, что проигрывать напарнику оказалось не так больно, как он ожидал. Может быть, потому что это был Оскар. Может быть, потому что он знал, что завтра они снова будут бороться, и эта борьба ещё далеко не закончена. После церемонии, после пресс-конференции и командного ужина они снова оказались в гостиничном номере Ландо. На этот раз Оскар вошёл через дверь, а не через окно, и комната не была разгромлена. Ландо сидел на кровати, скрестив ноги, и вертел в руках бутылку воды. — Ты выиграл честно, — сказал он. — Я пытался догнать, но ты был слишком быстр сегодня. Признаю. Оскар сел рядом, на безопасном расстоянии. — Ты был великолепен, — сказал он. — Твой обгон Феррари войдёт в хайлайты сезона. Я смотрел его на экране, пока ехал, и чуть не пропустил точку торможения. — Ты смотрел мой обгон вместо того, чтобы следить за трассой? — Ландо недоверчиво уставился на него. — Ты ненормальный. — Я уже говорил тебе это в Монако, — напомнил Оскар. — Ты отвлекаешь меня. Всегда отвлекал. Я просто научился с этим жить. Ландо помолчал. Потом поставил бутылку на тумбочку и подвинулся ближе. — Я хочу, чтобы мы продолжали, — сказал он. — Не только на трассе. То, что было в Монако. Я не знаю, что это, и не знаю, как это назвать. Но я не хочу делать вид, что этого не было. Оскар медленно выдохнул, словно сдерживал дыхание всё это время. — Я тоже. Но у меня есть условие. — Опять условия, — фыркнул Ландо. — Ты вообще без условий можешь? — Нет, — спокойно ответил Оскар. — Моё условие: мы не скрываем это друг от друга. Вся эта херня с подавителями, со страхом раскрытия, с гонками на пределе. Ты больше не справляешься один. Если тебе плохо, ты говоришь мне. Если тебе нужна помощь, ты просишь. Если ты чувствуешь приближение течки, ты предупреждаешь меня заранее, и мы вместе придумываем, как это разрулить. Я не твой опекун, но я твой... Он запнулся, подбирая слово. — Напарник? — подсказал Ландо. — Больше, чем напарник, — сказал Оскар. — Я пока не знаю, как это назвать. Но я не хочу, чтобы ты снова травился таблетками в одиночку, пока я сижу в соседнем боксе и делаю вид, что ничего не замечаю. Ландо наклонил голову и долго смотрел на Оскара. Потом он кивнул, медленно, как будто пробовал это решение на вкус. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но ты должен знать: я всё ещё хочу тебя побеждать. Каждую гонку. Каждую квалификацию. Я не собираюсь уступать тебе только потому, что у нас теперь есть это. — Я и не просил тебя уступать, — ответил Оскар, и его глаза блеснули тем самым хищным огнём. — Я хочу выиграть у тебя честно, помнишь? Я хочу, чтобы ты боролся со мной каждой клеткой своего тела, на трассе и вне её. Это единственный способ, который делает победу настоящей. Ландо усмехнулся и протянул руку, хватая Оскара за воротник футболки и притягивая к себе. — Тогда давай, Пиастри, — прошептал он в самые губы. — Покажи мне, как альфа празднует победу. Ландо притянул Оскара за воротник футболки и поцеловал первым, потому что ждать больше не было сил. Он ждал две недели. Две недели он сидел с ним на брифингах, смотрел на его руки, перебиравшие бумаги с телеметрией, и вспоминал, как эти руки держали его за бёдра в Монако. Две недели он слушал его голос по радио во время практик и вспоминал, как этот голос звучал, когда Оскар шептал ему в шею, что он сладкий. Теперь они наконец были одни, и Ландо собирался взять от этой ночи всё, что ему причиталось. Оскар ответил на поцелуй с той же голодной поспешностью, и его руки легли на талию Ландо, сжимая, притягивая ближе. Они оба были ещё в командных рубашках, пропотевших после гонки и церемонии, и Ландо пах солью, шампанским и чем-то своим, омежьим, что пробивалось сквозь новую схему подавителей лёгким цветочным оттенком. Оскар вдохнул его и застонал прямо в поцелуй. — Я скучал по этому запаху, — сказал он, отрываясь от губ Ландо и прокладывая дорожку поцелуев по его подбородку к шее. — Новая схема делает его тише. Но он всё равно есть. Я чую его, даже когда ты на другом конце паддока. — Ты преувеличиваешь, — выдохнул Ландо, откидывая голову назад и давая Оскару больше доступа к шее. — На другом конце паддока ветер и бензин. Ты просто хочешь меня учуять. — Я всегда хочу тебя учуять, — пробормотал Оскар в его кожу и прикусил место над ключицей, там, где пульс бился ближе всего к поверхности. Ландо вскрикнул и стукнул его кулаком по плечу, не сильно, но ощутимо. — Не кусай там, где видно, — возмутился он. — У меня завтра интервью. Если я приду с засосом, журналисты напишут, что я подрался с барьером или что у меня аллергия на шампанское. Оскар хмыкнул и переместился ниже, туда, где кожа скрывалась под воротником рубашки. Его пальцы тем временем расстёгивали пуговицы одну за другой, медленно, слишком медленно для Ландо, который уже начал ёрзать на кровати от нетерпения. Он оттолкнул руки Оскара и сам рванул рубашку, не заботясь о том, что пара пуговиц отлетела и покатилась по полу. — Ты испортил мою рубашку, — заметил Оскар, глядя на него с усмешкой. — Вычти из моей зарплаты, — огрызнулся Ландо и стянул рубашку с плеч Оскара, обнажая его торс. На коже всё ещё виднелись следы от ногтей, оставленные в Монако, бледные розовые линии, которые почти зажили. Ландо провёл по ним пальцами, и Оскар вздрогнул. — Мои метки. Ты носил их две недели. — И каждый раз, когда я видел их в зеркале, я думал о тебе, — сказал Оскар. Он потянул Ландо за бёдра, укладывая на спину, и навис над ним, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы. — Ты даже не представляешь, сколько раз за эти две недели я хотел зайти в твой номер. Но ты сказал, что мы должны быть осторожны. И я ждал. — Ты был терпеливым альфой, — Ландо ухмыльнулся и обхватил его бёдра ногами, притягивая ближе. — Теперь получай награду. Но предупреждаю, я сегодня в настроении командовать. Ты выиграл гонку, а я всё ещё злюсь из-за этого. Так что заткнись и делай, что я говорю. Оскар рассмеялся, низко и хрипло, и его глаза потемнели. — Ты не умеешь командовать. Ты пытаешься, но у тебя не получается. Ты начинаешь стонать через минуту и забываешь, что хотел сказать. — Это был Монако, — возразил Ландо. — В Монако у меня была передозировка подавителей и шок от того, что ты узнал мой секрет. Сегодня я в полном порядке. Сегодня я доведу тебя до такого состояния, что ты забудешь, как тебя зовут. — Попробуй, — сказал Оскар и склонил голову, ожидая. Ландо попробовал. Он толкнул Оскара в плечо, заставляя перевернуться на спину, и сел сверху, упираясь ладонями в его грудь. Альфа под ним был горячим и твёрдым, и Ландо чувствовал, как его собственное тело отвечает на эту близость, как естественная смазка начинает выделяться, увлажняя вход. Он потёрся о член Оскара, всё ещё скрытый под тканью штанов, и с удовлетворением услышал сдавленный стон. — Сними штаны, — скомандовал он. — Ты всё ещё в них. Почему ты всегда медлишь со штанами? В Монако было то же самое. — В Монако ты не дал мне времени, — ответил Оскар, торопливо расстёгивая ремень. — Ты набросился на меня, как дикий кот. — И наброшусь снова, если ты не поторопишься. Оскар наконец справился со штанами и сбросил их на пол вместе с бельём. Его член, полностью возбуждённый, лег на живот, и Ландо посмотрел на него с откровенным голодом. Он всё ещё не привык к размеру альфы, к тому, как Оскар заполнял его целиком, до ощущения распирания изнутри. В прошлый раз это было неожиданностью, шоком, почти болью, смешанной с удовольствием. Теперь он знал, чего ожидать, и его тело уже готовилось, раскрывалось, приглашало. — Я хочу попробовать тебя, — сказал Ландо и, прежде чем Оскар успел ответить, опустился ниже, устраиваясь между его ног. Он провёл языком по всей длине, от основания до головки, пробуя солёный вкус кожи и капельку смазки, выступившей на кончике. Оскар застонал и вцепился пальцами в простыню, сминая ткань. — Чёрт, Ландо, — выдохнул он, и его голос сорвался на рычание. — Ты сказал, что у тебя не было опыта с альфами. Откуда ты умеешь так? — Я смотрел порно, — невозмутимо ответил Ландо, отрываясь на секунду. — И у меня хорошая координация. Гонщику нужна координация. Он снова взял член в рот, на этот раз глубже, и почувствовал, как Оскар запустил пальцы в его волосы, не направляя, просто держась, словно Ландо был единственной точкой опоры в этом мире. Он работал языком и губами, наслаждаясь реакцией альфы, каждым стоном, каждым сдавленным ругательством, каждым движением бёдер, которые Оскар сдерживал из последних сил. Это была власть, опьяняющая и сладкая, власть заставлять того, кто только что выиграл Гран-при, дрожать и забывать слова. Ландо чувствовал, как его собственная смазка течёт по внутренней стороне бедра, как член ноет от возбуждения, но он не торопился. Он хотел растянуть этот момент, хотел, чтобы Оскар запомнил эту ночь так же ярко, как он запомнил Монако. Когда Оскар начал дышать слишком часто и сбивчиво, Ландо отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони, и снова сел сверху. Его лицо раскраснелось, волосы растрепались, и он выглядел как человек, который только что выиграл что-то гораздо более важное, чем гонка. — Теперь ты, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Медленно. В прошлый раз мы спешили, и я хочу прочувствовать каждую секунду. Оскар смотрел на него снизу вверх, и в его глазах горело что-то тёмное и глубокое. Он протянул руки, обхватывая бёдра Ландо, и помог ему приподняться. Ландо взял член Оскара, направляя к себе, и начал опускаться. Головка коснулась входа, горячая и влажная от его собственных стараний, и Ландо застонал, медленно принимая альфу внутрь, чувствуя, как стенки растягиваются, подстраиваясь под него. Смазки было много, и член входил легче, чем в первый раз, но ощущение наполненности всё ещё было ошеломляющим. — Ты такой горячий, — прошептал Оскар, сжимая его бёдра. — И такой тесный. Я никогда не привыкну. — Привыкай, — выдохнул Ландо, опускаясь до конца. Он замер на мгновение, привыкая к размеру, и начал двигаться. Медленно сначала, поднимаясь и опускаясь, находя ритм, который заставлял его стонать и вцепляться в плечи Оскара. — Потому что я планирую делать это часто. Очень часто. Ты и я, каждый гоночный уикенд. После квалификации, после гонки, может быть, даже перед, если я буду слишком нервничать. — Перед гонкой? — Оскар рассмеялся, но смех тут же перешёл в стон, когда Ландо сжал его внутри, намеренно напрягая мышцы. — Ты невозможный. Кто трахается перед гонкой? — Мы будем, — ответил Ландо, ускоряя темп. — Если ты, конечно, не боишься, что я высосу из тебя всю энергию и ты проиграешь. — Я никогда не проигрываю из-за тебя, — прорычал Оскар и внезапно сел, меняя позицию. Теперь Ландо оказался у него на коленях, их лица были вплотную, и Оскар начал двигаться снизу, задавая собственный ритм, быстрый и глубокий. Ландо вскрикнул, обхватывая его шею руками, и его мир сузился до одной точки, до места их соединения, до трения и жара и запаха, который окутывал их обоих. — Глубже, — потребовал он, царапая спину Оскара. — Ещё. Ты можешь лучше, Пиастри. Я знаю, что можешь. Не сдерживайся. Оскар зарычал и перевернул их, снова укладывая Ландо на спину и закидывая его ноги себе на плечи. Теперь он мог входить под таким углом, что каждый толчок задевал ту самую точку внутри, от которой у Ландо перед глазами вспыхивали белые искры. Ландо больше не мог говорить, не мог шутить, не мог командовать. Он только стонал, громко и не сдерживаясь, впиваясь ногтями в плечи Оскара и выгибаясь ему навстречу. — Вот так, — прошептал Оскар, и его голос был хриплым и низким. — Вот так ты выглядишь по-настоящему. Не на подиуме, не на брифинге, не перед камерами. Здесь. Со мной. Только со мной. Ландо хотел ответить что-то едкое, но в этот момент Оскар вошёл особенно глубоко и сильно, и вместо слов получился только долгий, сдавленный крик. Он кончил, выгнувшись дугой, и его сперма выплеснулась на живот и грудь Оскара. Оскар продолжал двигаться, продлевая его оргазм, и через несколько секунд сам замер, изливаясь внутрь с низким гортанным рыком. Они лежали на скомканных простынях, тяжело дыша, и кондиционер гудел где-то под потолком, безуспешно пытаясь охладить разгорячённые тела. Ландо смотрел в потолок, чувствуя, как сперма Оскара вытекает из него на простыню, и думал о том, что в этой жизни определённо есть вещи получше, чем победа в Гран-при. — Мы делаем это после каждой гонки, которую ты выигрываешь, или после каждой гонки, которую выигрываю я? — спросил он, всё ещё не восстановив дыхание. — Думаю, после каждой, независимо от результата, — ответил Оскар, перекатываясь на бок и кладя руку на живот Ландо. — Иначе как мы будем справляться со стрессом? — У других пилотов есть йога и медитация, — заметил Ландо. — У других пилотов нет тебя, — сказал Оскар и поцеловал его в плечо. Ландо фыркнул, но руку не убрал. Они лежали в тишине, и за окном шумела ночная Барселона, а завтра им предстояло лететь на следующий этап и снова делать вид, что они просто напарники. Но сегодня, в этом номере, на этих скомканных простынях, они были кем-то другим. Кем-то, у кого наконец начало получаться что-то похожее на отношения, пусть даже эти отношения начались с драки и закончатся, возможно, ещё не скоро. — Оскар, — позвал Ландо, когда дыхание выровнялось. — Ммм? — Я всё ещё злюсь, что ты выиграл. — Я знаю, — ответил Оскар, и Ландо услышал улыбку в его голосе. — Это взаимно.