Торможу позже, чем ты

Ландо всегда знал, что тайны в «Формуле-1» живут недолго. Слишком много людей, слишком много камер, слишком много языков, которые начинают чесаться после третьего бокала шампанского на корпоративе. Он знал это теоретически, понимал головой, готовился морально. Но когда разоблачение наконец произошло, оно всё равно ударило его под дых с силой выпущенного из рогатки болида. Гран-при Австрии, Шпильберг. Трасса, зажатая между зелёными холмами, с длинными прямыми и жёсткими торможениями. McLaren привёз пакет обновлений, и обе машины летели. Ландо взял поул в пятницу, опередив Оскара на полторы десятых, и был в том состоянии холодной ярости, которую так боялись соперники. Оскар стартовал вторым, третий сезон подряд они вдвоём оккупировали первый ряд стартового поля, и пресса уже начала называть их самой взрывоопасной парой напарников в истории команды. Субботний спринт Ландо выиграл, отбившись от Оскара в первом повороте и удерживая разрыв в секунду все двадцать четыре круга. После спринта они сидели в комнате отдыха, разделённые двумя креслами и холодной профессиональной вежливостью, которая стала их щитом на публике. Оскар листал телеметрию на планшете и ни разу не поднял глаз. Ландо смотрел на его руки и вспоминал Барселону, вспоминал, как эти руки держали его за бёдра, и ненавидел себя за то, что не может сосредоточиться на предстоящей гонке. Воскресная гонка обещала быть жаркой. И она стала жаркой, но совсем не в том смысле, в каком Ландо ожидал. Проблемы начались на прогревочном круге. Ландо выехал из боксов и почувствовал, как внутри всё сжалось в знакомый тугой узел. Это было похоже на спазм, глубокий и горячий, который расходился от низа живота к пояснице. Он стиснул зубы и проверил показатели на руле, надеясь, что это просто мышечное напряжение после вчерашнего спринта. Но спазм повторился через минуту, и Ландо понял с леденящей ясностью, что это такое. Течка. Она начиналась. Здесь и сейчас, в кокпите, за десять минут до старта Гран-при. Он нажал кнопку радио. — Инженер, у меня проблема. — Что за проблема, Ландо? — Медицинская, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Похоже на спазм в животе. Может быть, что-то съел за завтраком. Могу вести машину, но будет некомфортно. Инженер помолчал, переваривая информацию. — Медицинская машина может осмотреть тебя на решётке. У нас есть десять минут. — Нет, — слишком резко ответил Ландо. — Никаких медиков. Я в порядке. Просто небольшой дискомфорт. Я справлюсь. Он переключил радио на частоту Оскара, что было запрещено во время гонки, но ему было плевать. Оскар ответил после первого же гудка, и Ландо услышал в его голосе напряжение. — Я чую тебя, — сказал Оскар без предисловий. — Твой запах изменился. Он стал сильнее в десять раз. Ты понимаешь, что происходит? — Понимаю, — ответил Ландо, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Течка начинается. Новая схема подавителей сдвинула цикл. Я не знал, что она начнётся сегодня, прости. В наушниках повисла пауза. Ландо слышал только дыхание Оскара, тяжёлое и частое, и представлял, как альфа сидит в кокпите позади него, вдыхая его запах через систему вентиляции. Потом Оскар заговорил, и его голос был непривычно слишком жёстким и командным. — Ты сходишь с дистанции. Сейчас. Говоришь инженеру, что спазм усилился, и заезжаешь в боксы, а причину мы придумаем позже. — Нет, — отрезал Ландо. — Я не сойду, у меня поул и выиграл спринт, и не отдам гонку из-за того, что мой организм решил устроить истерику! — Ландо, послушай меня. — Голос Оскара стал ниже, в нём появилась та самая настойчивость, которая обычно заставляла Ландо закатывать глаза, но сейчас отозвалась где-то глубоко внутри, ослабляя и без того шаткий контроль. — Ты в кокпите на стартовой решётке. Вокруг тебя двадцать машин и из них половина альф. Когда ты начнёшь пахнуть в полную силу, они все это почувствуют. Весь пелотон. Ты понимаешь, что тогда будет? — Я принял дополнительную таблетку перед выездом, — соврал Ландо, хотя на самом деле он не принял ничего, потому что не ожидал, что течка начнётся так рано. — Я продержусь. Гонка всего два часа. Я справлюсь. — Ты не справишься, — сказал Оскар, и в его голосе послышалось что-то новое, что-то похожее на страх. — Ты уже сейчас сводишь меня с ума. Остальные почувствуют через пять минут после старта. Ты подставишь себя и команду. — Я не просил тебя меня покрывать, — огрызнулся Ландо. — Если хочешь, докладывай Заку прямо сейчас. Скажи, что твой напарник омега и у него течка на стартовой решётке. Давай! Сделай это! Оскар не ответил и Ландо слышал его дыхание в наушниках, тяжёлое и частое, и понимал, что альфа борется с собой. С инстинктами, которые требовали найти омегу, защитить, увести, покрыть. С рациональной частью, которая понимала, что разоблачение Ландо уничтожит их обоих. С тем странным чувством, которое Оскар до сих пор не мог или не хотел называть любовью. — Я не сдам тебя, — сказал Оскар наконец. — Но я сделаю кое-что другое, если ты не сойдёшь сам, я заставлю тебя сойти. — Что это значит? — Узнаешь. Радио щёлкнуло и замолкло. Ландо выругался и стукнул кулаком по рулю. Машины вокруг начинали выстраиваться в стартовую решётку, механики разбегались, и до старта оставалось меньше пяти минут. Он глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться на гонке. Но его тело предавало его. Каждый вдох приносил запах собственных феромонов, и он понимал, что система вентиляции в кокпите не справляется, что запах просачивается наружу, что ещё немного, и даже беты начнут оборачиваться. Старт прошёл как в тумане. Ландо сорвался с места, удержал позицию в первом повороте и повёл пелотон за собой. Первые круги он ехал на автомате, на мышечной памяти, вбитой годами тренировок. Тело знало, когда тормозить, когда поворачивать, когда ускоряться. Но спазмы внизу живота становились всё сильнее, и к десятому кругу его комбинезон насквозь промок от пота. Смазка текла из него внизу, пропитывая ткань, и запах становился гуще и слаще. — Ландо, твой темп падает, — сказал инженер в наушниках. — Оскар в секунде позади. Всё в порядке? — Да, — выдавил Ландо, чувствуя, как очередная волна жара проходит по телу. — Просто шины скользят. Оскар действительно был в секунде позади. Ландо видел его в зеркалах, оранжевый нос его McLaren, который висел на хвосте и не атаковал. Просто ждал. И это ожидание пугало больше, чем любая агрессия. На пятнадцатом круге всё рухнуло. Ландо проходил третий поворот, длинный правый изгиб, где машина держалась на грани сцепления, и очередная волна жара прошла по телу, заставляя ногу дрогнуть на педали газа. Машина вильнула, он поймал её, но потерял две десятых. В зеркалах Оскар немедленно приблизился. А потом Ландо услышал по радио то, от чего кровь застыла в жилах. — Ландо, слушай приказ команды, — раздался голос Зака Брауна, не инженера, а самого руководителя. — Ты должен заехать на пит-стоп на следующем круге. Оскар сообщил нам, что у тебя проблемы со здоровьем. Мы снимаем тебя с гонки. — Что?! — Ландо вдавил кнопку радио, и его голос сорвался на крик. — Оскар ничего не мог сообщить, он на трассе, он гоняется! — Он сообщил перед стартом, — ответил Зак, и его голос звучал напряжённо. — По внутренней связи в боксах. Сказал, что ты принял какие-то таблетки перед гонкой и что это может быть опасно. Я не знаю деталей, но если это правда, нам нужно провести расследование. Ты сходишь с дистанции. Это приказ. Ландо посмотрел в зеркала на оранжевый нос позади. Оскар смотрел прямо на него, через шлемы, через визоры, через всю эту чёртову гонку, и Ландо вдруг понял, что именно Оскар сделал. Он не сдал его как омегу. Он сдал его как принимающего запрещённые препараты. Это была полуправда, которая защищала тайну Ландо от посторонних, но выставляла его идиотом перед командой. И это было предательство, холодное, рассчитанное предательство во имя того, что Оскар считал благом. Ландо не сошёл. Он проехал мимо пит-лейн, демонстративно игнорируя команду, и продолжил гонку. Его ярость была такой сильной, что на время заглушила даже течку. Он проехал ещё три круга, атакуя как бешеный, показывая лучшие времена, отрываясь от Оскара на две секунды. Инженер что-то кричал в наушниках, Зак что-то требовал, но Ландо отключил радио и ехал в тишине, слыша только рёв мотора и стук собственного сердца. Но на девятнадцатом круге новый спазм скрутил его так, что он чуть не выпустил руль. Машина ушла в занос на выходе из четвёртого поворота, и Ландо чудом удержал её. Он понял, что больше не может. Не может контролировать тело, не может контролировать машину, не может контролировать ничего. — Заезжаю, — сказал он по радио, и голос звучал мёртвым. Он заехал в боксы, остановил машину и заглушил двигатель. Механики подбежали, но он уже вылезал из кокпита сам, отталкивая их руки. Он стащил шлем и бросил его на землю. Шлем покатился по бетону и остановился у ног Зака, который бежал к нему с перекошенным лицом. Лицо Ландо было красным и мокрым от пота, зрачки расширены, и весь паддок мог видеть, что с ним что-то не так. Он прошёл мимо Зака, который что-то кричал ему, мимо инженеров, мимо прессы, которая уже наводила объективы. Запах его феромонов висел в воздухе, плотный и сладкий, и он знал, что теперь его почувствуют все, кто стоит достаточно близко. Он заперся в своей комнате, содрал с себя комбинезон и свернулся на кушетке, дрожа и обливаясь потом. Течка накрыла его полностью, как цунами, волна за волной, и он понял, что в этот раз без подавителей она будет самой сильной в его жизни. Телефон разрывался от сообщений. Зак. Инженер. Пресс-служба. Он не ответил ни на одно. Он лежал, обхватив себя руками, и ненавидел своё тело, ненавидел Оскара, ненавидел весь мир за то, что он такой, какой есть. Гонка закончилась. Оскар финишировал вторым, проиграв Ферстаппену, но для McLaren результат уже не имел значения, ведь скандал только начинался. Ландо не выходил из комнаты час, два, три. Он лежал в темноте, слушая, как снаружи шумит паддок, и ждал стука в дверь. В перерывах между спазмами он думал о том, что всё кончено, что его карьера разрушена, что Оскар предал его, что Зак уволит его завтра же. Он думал о том, как глупо всё закончилось, не на трассе в борьбе, а здесь, в этой душной комнате, пахнущей резиной и потом. Стук раздался, когда солнце уже начало клониться к горам. Дверь открылась, и вошёл Оскар. Он был всё ещё в гоночном комбинезоне, спущенном до пояса, и его лицо не выражало ничего. Абсолютно ничего. Только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая напряжение. Альфа закрыл дверь, запер её и прислонился к стене, глядя на Ландо, который лежал на кушетке, голый, дрожащий и злой до безумия. — Ты сдал меня, — сказал Ландо, и его голос был хриплым, как после крика. — Ты сдал меня, сукин сын, хотя обещал не рассказывать никому. — Я не рассказал про вторичный пол, — ответил Оскар и голос звучал ровно, — Я сказал Заку, что ты принимаешь какие-то таблетки, и что я боюсь за твоё здоровье. Это технически правда. Про омегу он не знает... ну пока. — Пока, — повторил Ландо, и горькая усмешка исказила его губы. — Как удобно. Значит, ты всё ещё можешь передумать и добить меня окончательно? Оскар оттолкнулся от стены и шагнул ближе. Его тень упала на Ландо, и в тусклом свете комнаты он выглядел огромным и опасным. — Ты чуть не разбился на девятом повороте и запах чувствовал весь паддок. Леклер спросил у инженера, что с тобой... и Гасли сказал, что от твоей машины странно пахнет. Ты понимаешь, что через час здесь была бы FIA с полным медицинским обследованием? Они бы взяли кровь и нашли подавители. И тогда ты был бы дисквалифицирован на весь сезон. Я спас тебя, идиот. — Ты меня не спас, ты меня контролировал! — крикнул Ландо и сел на кушетке. Его тело всё ещё дрожало от течки, но ярость придавала ему сил, заставляла подняться и смотреть Оскару прямо в глаза. — Ты решил за меня, что мне делать, сходить мне с дистанции или нет. Как альфа. Как будто я твоя собственность! Как будто моё мнение ничего не значит! Ты даже не спросил меня. Ты просто пошёл и сдал меня Заку за моей спиной! Оскар сделал ещё шаг, и теперь стоял прямо над ним. — Твоё мнение значит всё, но ты не думаешь о себе. Ты бы продолжал ехать, пока не врезался бы в стену. Это самоубийство, Ландо. И я не собираюсь стоять и смотреть, как ты убиваешь себя! Ландо вскочил на ноги, пошатнулся от слабости и ударил Оскара в грудь. Удар был слабым, жалким, ничто по сравнению с их дракой в Монако. Оскар перехватил его запястья и притянул Ландо к себе. Ландо уткнулся лицом в его плечо и закричал, глухо, в ткань комбинезона. Он кричал не слова, а просто звук, полный ярости, боли и облегчения одновременно. Он ненавидел Оскара за то, что тот сдал его команде и ненавидел себя за то, что допустил это. В том числе, ненавидел своё тело за то, что оно предавало его снова и снова. Оскар обнял его и держал, пока крик не стих. Он не говорил ни слова, просто стоял и прижимал Ландо к себе, и его руки были единственным якорем в этом безумном дне. А потом они стояли в темноте, двое идиотов, которые пытались быть соперниками и любовниками одновременно, и не знали, что теперь делать дальше. — Течка сильная, — сказал Ландо, не поднимая головы. Его голос звучал глухо, приглушённый тканью комбинезона Оскара. — Мне нужно запереться на три дня. Если Зак узнает, что я омега, после того, что ты ему уже рассказал, он сложит два и два и уволит меня. — Я не дам ему уволить тебя, — сказал Оскар. — Если придётся, я расскажу ему всё и возьму вину на себя. Я альфа, который покрывал омегу, это смягчит твою вину. Ландо поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были красными, но сухими, потому что слёзы кончились вместе с криком. — Ты идиот, — сказал он, и в его голосе не было злости, только усталость. — Ты самый большой идиот во всём паддоке, но… спасибо. Оскар поцеловал его в макушку. Он хотел отстраниться, но Ландо вдруг вцепился в его комбинезон с неожиданной силой и притянул обратно. Оскар замер, чувствуя, как пальцы Ландо сминают ткань на его груди. — Не уходи, — сказал Ландо, и это прозвучало не как просьба, а как требование. — Я передумал... не хочу быть один. Не сейчас... — Ландо, у тебя течка, — напомнил Оскар, и его голос был осторожным, но в нём уже слышалась та самая низкая нота, которую он не мог контролировать. — Если я останусь, я не смогу держать себя в руках. Ты понимаешь, что это значит? — Я понимаю, — ответил Ландо, глядя ему прямо в глаза. — Именно поэтому я и прошу тебя остаться. Не хочу проводить эту течку в одиночестве, корчась на кушетке и мечтая, чтобы всё закончилось. Я хочу провести её с тобой. Ты мой альфа, Оскар и ты сказал, что не хочешь меня терять. Так докажи это. Оскар смотрел на него несколько секунд, и в его глазах боролись противоречия. Потом он выдохнул, сдаваясь, и стянул с плеч лямки комбинезона. Тяжёлая ткань упала на пол, и он остался в одной футболке, которая обтягивала его грудь и плечи. — Если я сделаю тебе больно, ты скажешь мне, — сказал он. — Если захочешь остановиться, ты скажешь мне. Понял? — Понял, — ответил Ландо, и на его губах мелькнула тень привычной усмешки. — А если ты будешь продолжать разговаривать таким тоном, я начну называть тебя «сэр» и «мой альфа». Ты этого хочешь? Оскар усмехнулся и покачал головой. — «Мой альфа» звучит неплохо. Но «сэр» это уже перебор. Оставь «сэра» для Зака, когда он будет читать тебе лекции о безопасности. Он стянул футболку через голову и бросил её на пол. Ландо смотрел на его обнажённый торс, на синяки от перегрузок, которые расцвели на плечах после гонки, и чувствовал, как жар внутри него усиливается, превращаясь из боли в желание. Его тело реагировало на близость альфы с первобытной силой, и смазка снова потекла по внутренней стороне бедра. — Ты такой мокрый, — сказал Оскар, опускаясь на колени перед кушеткой. Его голос был хриплым, а глаза потемнели. — Я чувствую твой запах так сильно, что у меня кружится голова. Это даже лучше, чем в Монако. В Монако ты пах страхом и злостью, а сейчас ты пахнешь желанием. — Это потому что я хочу тебя, — ответил Ландо, откидываясь на подушку и разводя ноги. — Несмотря на то, что ты сдал меня Заку. Может, я тоже идиот? — Мы оба идиоты, — согласился Оскар, наклоняясь и проводя языком по внутренней стороне бедра Ландо, собирая влагу. — Но мы идиоты, которые выигрывают гонки. И которые сейчас проведут очень, очень долгую ночь. Ландо застонал и запустил пальцы в волосы Оскара, притягивая его ближе. Оскар не стал медлить. Он провёл языком по всей длине члена Ландо, от основания до головки, и взял его в рот. Ландо вскрикнул, выгибаясь на кушетке, и его руки сжались в кулаки на простыне. Оскар работал языком умело и безжалостно, чередуя глубокие движения с лёгкими, и Ландо чувствовал, как оргазм приближается с пугающей скоростью. — Оскар, — выдохнул он, и его голос прерывался. — Я сейчас кончу. Если ты не прекратишь… Оскар не прекратил. Он усилил напор, и Ландо кончил с громким криком, который наверняка был слышен в коридоре. Его сперма выплеснулась на язык Оскара, и альфа проглотил её, а потом поднял голову и облизнул губы с абсолютно довольным видом. — Ты кончаешь громче, чем мотор на полных оборотах, — заметил он. — Если бы у нас были соседи, они бы уже вызвали полицию. — Заткнись, — ответил Ландо, всё ещё тяжело дыша. — И иди сюда. Я не закончил. Течка только начинается, Пиастри. Ты готов к марафону? Оскар поднялся с колен и лёг на кушетку рядом с ним, притягивая Ландо к себе. Их тела прижались друг к другу, горячие и влажные от пота, и член Оскара, твёрдый как сталь, упёрся в бедро Ландо. — Я готов, — сказал он, целуя Ландо в шею. — Но предупреждаю, если ты снова начнёшь командовать, я переверну тебя и заставлю забыть, как говорить. — Ты уже пробовал это в Барселоне, — напомнил Ландо, обхватывая его бёдра ногами. — У тебя получилось, но я всё равно потом сказал, что люблю тебя. Так что это не сработало. — Это сработало идеально, — возразил Оскар, направляя член к его входу. — Ты сказал, что любишь меня. Это была моя цель. Он толкнулся внутрь, и Ландо застонал, чувствуя, как альфа заполняет его полностью. В этот раз не было времени на медленное привыкание или осторожности. Течка требовала скорости, глубины, силы, и Оскар давал всё это. Он двигался быстро и глубоко, и каждый толчок отдавался волной удовольствия, которая расходилась от низа живота к кончикам пальцев. Ландо вцепился в его плечи и подавался навстречу, забыв обо всём на свете. — Ещё, — требовал он, и его голос срывался на крик. — Глубже, Оскар. Я не сломаюсь. Трахни меня так, будто это последняя ночь в нашей жизни. — Не говори так, — прорычал Оскар, ускоряя темп. — Это не последняя ночь. У нас впереди целая жизнь. И ещё много таких ночей. Очень, очень много. — Тогда докажи это, — выдохнул повторяясь Ландо, и Оскар доказал. Они провели на этой кушетке всю ночь. Ландо кончал снова и снова, и каждый раз Оскар был рядом, внутри него, над ним, под ним. Они меняли позы, переворачивались, перемещались с кушетки на пол и обратно, не в силах оторваться друг от друга. В перерывах между волнами течки Ландо лежал, прижавшись к Оскару, и они разговаривали. — Знаешь, что самое смешное? — спросил Ландо, когда небо за окном начало светлеть. — Я три года боялся, что меня раскроют.... и вот, меня почти раскрыли, а я лежу здесь с тобой, и мне всё равно. — Тебе не всё равно, — ответил Оскар, поглаживая его по спине. — Просто ты понял, что есть вещи важнее карьеры. Например, я. — Ты такой скромный, — фыркнул Ландо. — Но да, ты прав... немного, и это бесит меня, потому что я никогда не думал, что скажу такое альфе. — Ты не просто альфе сказал, — заметил Оскар. — Ты сказал это мне. Оскару Пиастри. Человеку, который сейчас потратил всю ночь, чтобы трахнуть тебя так, чтобы ты забыл о течке. Ландо рассмеялся и уткнулся лицом в его плечо. — Заткнись! Оскар поцеловал его в лоб и ответил: — А я люблю тебя, даже когда ты орёшь на меня на глазах у всего паддока, когда называешь меня идиотом, когда ты кончаешь так громко, что тебя, наверное, слышно в Зальцбурге. — В Зальцбурге вряд ли, — сказал Ландо. — Но в соседнем номере точно. — Кстати, о соседнем номере, — Оскар приподнялся на локте и посмотрел на часы на тумбочке. — Через два часа Зак ожидает нас на брифинге. Как ты себя чувствуешь? — Как будто я провёл гонку на выживание, — честно ответил Ландо. — Но течка немного отступила. Думаю, благодаря тебе. Три дня ада превратились в одну ночь. Может, нам надо было сделать это раньше. — Может, нам надо было сделать это в Монако, когда ты узнал, что я тебя чую, — сказал Оскар. — Но ты решил ударить меня вместо этого. — Я и сейчас могу тебя ударить, если ты не перестанешь умничать, — пригрозил Ландо, но в его голосе не было угрозы, только усталое удовлетворение. Они встали с пола, собрали разбросанную одежду и приняли душ по очереди, потому что ванная была слишком маленькой для двоих. Ландо стоял под горячей водой и чувствовал, как мышцы ноют, а кожа горит в тех местах, где Оскар оставил следы пальцев и губ. Он смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале и думал о том, что никогда не чувствовал себя таким живым.

***

Ландо сидел в кресле напротив Зака Брауна и смотрел в стену. Он выбрал точку чуть левее головы руководителя команды, маленькое пятнышко на обоях, которое могло быть следом от раздавленного комара или дефектом печати. На этом пятнышке он сосредоточил всё своё внимание, потому что если бы он посмотрел Заку в глаза, то, возможно, закричал бы или расплакался. Ни то, ни другое не подходило для разговора, который определит всю его дальнейшую карьеру. Зак ходил по кабинету взад и вперёд, и его шаги были тяжёлыми и размеренными, как метроном. Он только что выслушал историю целиком, от начала до конца, и Ландо впервые видел своего босса настолько выбитым из колеи. Обычно Зак Браун излучал уверенность, как дорогой одеколон, но сейчас он был бледен и сжимал в руке бутылку с водой так, словно хотел её раздавить. — Три сезона, — сказал Зак, останавливаясь у окна и глядя на залитый огнями паддок. — Три сезона ты обманывал медицинский штаб, обманывал FIA, обманывал меня. Ты принимал подавители в дозах, которые могли убить тебя. Ты гонялся в течку, рискуя своей жизнью и жизнями других пилотов. И ты рассказал об этом только Оскару, и только потому, что он сам нашёл твои таблетки. — Да, — сказал Ландо. Его голос звучал глухо и безжизненно. — Если бы Оскар не пришёл ко мне перед стартом, ты бы разбился сегодня, — продолжал Зак. — Ты это понимаешь? Ты потерял контроль над машиной на простом повороте, который проходил с закрытыми глазами сотни раз. Если бы это случилось на торможении перед четвёртым, ты бы улетел в гравий на скорости двести пятьдесят. Ты бы угробил машину, над которой команда работала полгода. И угробил себя. К тому же, возможно, ты бы собрал ещё кого-нибудь из пелотона за компанию. Ландо ничего не ответил. Он продолжал смотреть на пятнышко на обоях. Зак выдохнул и сел в своё кресло напротив Ландо. Он открутил крышку бутылки, сделал большой глоток и поставил бутылку на стол с таким стуком, что Ландо вздрогнул. — Я должен уволить тебя, — сказал Зак. — Прямо сейчас. Разорвать контракт, объявить причину и вышвырнуть тебя из команды. FIA дисквалифицирует тебя задним числом, все твои очки аннулируют, команда потеряет Кубок конструкторов, спонсоры разбегутся. Это будет катастрофа для всех. Для тебя, для меня, для Оскара, для каждого механика в этом боксе. Ты это осознавал, когда начинал этот цирк три года назад? — Осознавал, — ответил Ландо. — Но я думал, что справлюсь. Я справлялся два с половиной сезона и думал, что смогу дотянуть до конца. — Ты не справлялся, ты выживал, — резко сказал Зак. — И теперь мы все в дерьме из-за этого! В кабинете повисла тишина. Ландо смотрел на свои руки, лежавшие на коленях, и думал о том, что, возможно, это последний раз, когда он сидит в моторхоуме McLaren. Последний раз, когда он видит этот кабинет, эту мебель, этого человека, который дал ему шанс три года назад. Он чувствовал странное спокойствие, как будто наконец сбросил груз, который тащил слишком долго. — Но я не уволю тебя, — сказал Зак, и Ландо поднял голову так резко, что хрустнула шея. — По крайней мере, не сейчас. — Что? — выдохнул он. Зак откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Я зол, Ландо. Я в ярости. Ты лгал мне, ты подвергал опасности команду, ты поставил под удар всё, что мы строили. Но ты по-прежнему один из лучших пилотов в этом пелотоне. Взял три победы в этом сезоне и принёс команде очки, подиумы и рекламные контракты. Если я уволю тебя сейчас, я уничтожу не только тебя, но и наши шансы на чемпионат. А я не для того строил эту команду, чтобы потерять всё из-за того, что мой пилот оказался омегой. Ландо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Зак поднял руку, останавливая его. — Ты не будешь говорить, слушай меня, сейчас у нас есть план. Во-первых, ты проходишь полное медицинское обследование у нашего врача, не у того шарлатана, которого ты нашёл, а у настоящего специалиста. Во-вторых, ты прекращаешь принимать ту дрянь, которую глотал горстями. Мы находим легальную терапию, которая позволит тебе гоняться и не убивать свой организм. В-третьих, мы никому не говорим о том, что ты омега. Ни FIA, ни прессе, ни другим командам. Пока что. — Пока что, — повторил Ландо. — Да, пока что, — подтвердил Зак. — Омега в «Формуле-1» — это бомба. Если она взорвётся, последствия будут непредсказуемыми. Пресса разорвёт тебя, FIA дисквалифицирует, активисты устроят ад, конкуренты потребуют пересмотра результатов. Я не готов к этому сейчас. Мне нужно время, чтобы подготовить команду, юристов, PR-службу. И тебе нужно время, чтобы привести здоровье в порядок и доказать, что ты можешь гоняться на равных без самоубийственных доз подавителей. Ландо сглотнул. В горле стоял ком, и он не знал, плакать ему или смеяться. Он ожидал увольнения, позора, конца карьеры. Он не ожидал, что Зак Браун будет разговаривать с ним как бизнесмен, а не как разгневанный отец. — Сколько времени у меня есть? — спросил он. — Я даю тебе три месяца, — сказал Зак. — Три месяца, чтобы стабилизировать цикл, найти работающую терапию и показать, что ты в порядке. За это время ты будешь гоняться. Если справишься, мы продолжаем. Если нет, если повторится то, что случилось сегодня, я снимаю тебя с сезона и придумываю легенду. Травма, семейные обстоятельства, что угодно. К тому моменту я подготовлю почву для твоего каминг-аута или ухода, в зависимости от того, как повернётся ситуация. В дверь постучали. Зак крикнул «войдите», и в кабинет вошёл Оскар. Он был уже в чистой футболке, с тёмными кругами под глазами после их бурной ночи. Он посмотрел на Ландо, потом на Зака, и его лицо было напряжённым и собранным. — Я знаю, что вы обсуждаете, — сказал он, закрывая за собой дверь. — И я хочу, чтобы моя позиция была ясна. Если Ландо уходит, я ухожу тоже. Я не буду гоняться за команду, которая вышвырнула моего напарника за то, что он омега. Зак уставился на него. Потом медленно перевёл взгляд на Ландо, потом снова на Оскара. В его глазах появилось выражение человека, который только что сложил два и два и получил четыре, но очень не хотел верить в результат. — Вы двое, — сказал он медленно. — Вы двое... — Да, — сказал Ландо, прежде чем Оскар успел открыть рот. — Мы двое. Уже месяц. Ну, с Монако, если быть точным. Зак закрыл глаза и медленно, очень медленно выдохнул. Потом он открыл глаза и посмотрел на них обоих с выражением, которое Ландо никогда раньше не видел на его лице. Это была смесь крайнего раздражения, профессионального уважения и, возможно, крошечной доли гордости. — Два моих пилота, — сказал он. — Два. Один скрывает, что он омега, уже пятый сезон подряд. Второй скрывает, что он трахается с первым. И вы оба продолжаете выигрывать гонки. Знаете что? Я даже не удивлён. За двадцать лет в автоспорте я перестал удивляться чему бы то ни было. Оскар подошёл ближе и встал рядом с креслом Ландо, положив руку на спинку. Это был жест поддержки, не собственнический, просто человеческий. Ландо почувствовал тепло его ладони рядом со своим плечом и немного расслабился. — Итак, — сказал Зак, поднимаясь с кресла и начиная снова ходить по кабинету. — У меня есть два пилота, которые одновременно напарники, соперники и любовники. Один из них омега, и он только что чуть не разбился из-за течки. Команда стоит на пороге величайшего скандала в истории «Формулы-1». Оскар, когда ты говорил мне о таблетках, ты не упомянул, что вы спите вместе. — Это не относилось к делу, — спокойно ответил Оскар. — Таблетки были опасны для его здоровья независимо от того, спим мы вместе или нет. Я сказал вам то, что было нужно для его безопасности. — Ты сказал мне полуправду. — Я сказал вам достаточно, чтобы вы приняли верное решение. И вы его приняли. Зак покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты будешь отличным руководителем команды когда-нибудь, Оскар. Если перестанешь думать только о своём напарнике и начнёшь думать о команде в целом. — Я думаю о команде, — ответил Оскар. — Я думаю о том, что McLaren не выигрывает Кубок конструкторов без Ландо. Это математика. Я видел цифры. Зак фыркнул и сел обратно. — Ладно. Значит, план такой. Ландо, ты работаешь с врачом и приводишь себя в порядок. Оскар, ты продолжаешь гоняться и делаешь вид, что между вами ничего нет. Оба, вы держите свои руки при себе в паддоке и свои языки за зубами перед прессой. Если кто-то из журналистов спросит, что случилось сегодня, официальная версия такая: у Ландо был тепловой удар и мышечный спазм. Он сошёл по медицинским показаниям. Завтра он уже в порядке и готовится к следующему этапу. Вопросы? Ландо покачал головой. Оскар тоже. — Тогда вон из моего кабинета, — сказал Зак. — У меня ещё куча звонков в FIA и спонсорам. Вы даже не представляете, сколько бумажной работы создаёт ваш роман. И кстати, поздравляю с подиумом, Оскар. Ты отлично провёл гонку, несмотря на весь этот цирк. Оскар кивнул и взял Ландо за локоть, помогая ему подняться с кресла. Ландо всё ещё был слаб после течки, его ноги подкашивались, и он опёрся на Оскара, когда они выходили из кабинета. В коридоре было пусто и тихо, только где-то далеко механики всё ещё разбирали оборудование. Ландо прислонился спиной к стене и закрыл глаза. — Итак, Зак знает, — сказал он. — И мы оба всё ещё работаем в команде. Это успех? — Это успех, — подтвердил Оскар. — Но от тебя до сих пор сильно пахнет, думаю стоит вернутся в номер. Подавители, которые ты принимал раньше, сдерживали месяцами течку. Теперь, когда ты перешёл на новую схему, организму нужно заново настроиться. Это будет тяжело. — Ты говоришь как врач, — заметил Ландо. — Я прочитал инструкцию к твоим новым таблеткам, — сказал Оскар. — И поговорил с врачом, которого нашёл. Я хотел знать, через что тебе предстоит пройти. Ландо открыл глаза и посмотрел на Оскара снизу вверх. Альфа стоял перед ним, уставший, с синяками под глазами и всё ещё пахнущий гонкой, бензином и потом. Он выглядел не как герой, не как спаситель, а как человек, которому просто было не всё равно. И это, подумал Ландо, было лучше любого героизма. — Оскар, ты слишком добрый для этого мира, — вздохнул Ландо. — Проводи меня в номер. Оскар кивнул и обнял его за плечи, уводя прочь из коридора в ночь австрийского Шпильберга. Через три дня они должны были снова делать вид, что ничего не случилось. Но Ландо знал, что после этого уикенда всё изменилось. Теперь Зак знал, команда знала, и их тайна перестала быть только их тайной.