Experience

1. Лос-Анджелес

      Илье кататься в шоу нравилось безоговорочно и безотказно, особенно в мае, когда солнце светит особенно ярко, по вечерам красивые закаты, и он не натыкается на бесчисленное количество сомнительных постов, заходя в Твиттер. Критиковать его катание (и прыганье), конечно, будут всегда, но в несоревновательный период люди занимаются этим куда реже, просто наслаждаясь красивыми элементами и знакомыми лицами на льду.       Илье в целом нравилось многое, что с ним происходило. После Олимпиады его ждало такое количество работы со спортивными психологами и саморефлексии, что он научился отличать настоящую тревогу от ситуативной, а желание кому-то что-то доказать — от собственного удовольствия на льду. Это был долгий процесс, не всегда приятный, местами унизительный (рассказывать чужому человеку о том, что тебе снится перед соревнованиями, — это как минимум странно), но результат ему понравился. Ему казалось, что он даже стал спокойнее, потому что перестал перед прокатами читать комментарии и научился говорить себе «ну и что» в ответ на мысль «я упаду, и все скажут, что я пустышка».       Не то чтобы тревога ушла совсем, нет, она осталась и от нее никуда не деться. Она все еще жила под ребрами, как и память о том, как ощущается упасть с Олимпа, но в межсезонье, без судейских протоколов и кисс-энд-края, она сворачивалась клубком, подобно поласкавшемуся льву, и засыпала. Илья физически ощущал, что плечи опускаются, дыхание выравнивается, как лед перестает быть местом экзамена и становится, наверное, просто гладкой белой поверхностью, на которой он жил эту жизнь.       После Олимпиады и Чемпионата мира единственное, чего хотел Илья — снова почувствовать лед под ногами и получить от этого удовольствие, поэтому Ари определенно спас свою репутацию в его глазах, когда принес предложение поучаствовать в туре по Штатам, стратегически предположив, что популярность Малинина возрастет после этого сезона в несколько раз. Сказал, что режиссер раньше ставил номера для Цирка лю Солей, интересная концепция и, конечно же, большой гонорар. Илье так-то плевать было абсолютно. Он хотел просто кататься.       Состав шоу был интернациональным, Илья бы даже сказал «команда мечты», но в прессе писали «сборная мира». Юма Кагияма, Джунхван Чха, Адам Сяо Хим Фа, Ника Эгадзе, Стивен Гоголев, и дальше по списку. Женскую часть труппы Илья знал хуже и практически с ними не общался за исключением Эмбер, Изабо и Алисы, оставляя контакт на уровне «привет-пока». Илья вообще мастером близких отношений не был.       — So, ragazzi. The number is called "Requiem." You are all fallen angels. Not demons, no, that's different, — пояснял сюжет финального номера шоу на странно звучащем английском режиссер. — You were bright, you fell, now you're somewhere in between. Understand? Beautiful, tragic, un po' sexy. The main element is black lips. All of them, without exception. I want the audience to watch and think: "Mamma mia, who are these people, I want to be them, or at least for them to kiss me." Capito?       Илья тихо посмеивался с итальянских вставок в речи и какого-то особого итальянского видения мира, стоя рядом с Адамом. Он уже был на взводе от нетерпения, когда стоял в коридоре перед предпоследней репетицией, и слушал Марко, с особым энтузиазмом уточняющего про костюмы и грим:       — Everyone has their own lipstick, — продолжал Марко. — We'll give it out before the first show. Keep it with you. It's stage makeup, not waterproof, lasts for one number. That'll be enough for us. Apply it fifteen to twenty minutes before the finale. Wash it off after you go on. It's that simple.       А потом началась рутина: расстановка по позициям, разводка переходов, отработка поддержек. Марко орал: «No, no, that's not it, you should be like… shadows! Shadows, not ducks!», и все переделывали по нескольку раз. Илья двигался на автомате — тело помнило хореографию, мышцы разогревались, дыхание выравнивалось под музыку. Единственное, что выбивалось из общей картины настоящей идиллии — это осознание, что он пару раз поймал себя на том, что смотрит в правую часть арены, где Пётр Гуменник отрабатывал парный элемент с, судя по всему, Аделией Петросян. Получалось у них и вправду очень красиво, учитывая огромную разницу в росте и то, что они оба — одиночники.       Какой рост Петра Гуменника? Илья мысленно прикинул его рядом с собой, вспоминая их последнее взаимодействие на Олимпиаде, когда они стояли на одном льду, но тогда он, что вполне логично, был на коньках. Илье приходилось задирать голову. Коньки прибавляют к росту около пяти сантиметров… Но Илья тоже был на коньках. Он достал телефон, сидя в кафетерии арены после последнего прогона, и вбил в Гугл запрос:

petr gumennik’s height

            И открыл первый попавшийся спортивный сайт:

According to official International Skating Union (ISU) and tournament profiles, Russian figure skater Petr Gumennik is 184 cm tall (6 feet 0 inches)

      Илья уставился в экран. Значит, на коньках он примерно сто девяносто сантиметров. Охуеть. Илья удивленно опустил уголки губ и покачал головой. Как он вообще четверные прыгает с такими-то ногами? Длинные рычаги, высокий центр тяжести, момент инерции больше — физику никто не отменял. Илья боялся представить, как ощущаются падения с высоты почти два метра. Ну, Гуменник, конечно, наверное, не головой вниз падает, но все равно больно приложиться об лед плашмя.       Илья знал это по себе. Его собственный рост был сто семьдесят четыре — не маленький, но и не гигантский, вполне себе фигуристский. Когда он падал, а падал он часто, особенно в юниорах, когда только учил квады, — это было неприятно, но терпимо. Удар, скольжение, встал и поехал дальше. А теперь представьте то же самое, но с дополнительными десятью сантиметрами роста. И дополнительным весом. И длиннющими ногами, которые при падении закручиваются в какой-то немыслимый узел.       Илья отложил телефон и задумался. Почему он вообще это гуглил?       Ну, любопытно. Просто любопытно. Они теперь в одном туре, в одном шоу, логично же знать о коллегах базовые вещи? Рост, вес, из какого города — обычная информация. Ничего такого. Тем более они раньше участвовали в одних стартах.       Илья глянул в телефон ещё раз. Тот же сайт подтянул другие данные: дату рождения, место рождения, какую-то старую новость про то, что Гуменник — медсестра. Петр Гуменник родился 11 апреля 2002 года. Илья машинально посчитал в уме. Двадцать четыре года. На три года старше него.       Он заблокировал телефон и убрал в карман.       За день до первого шоу в туре была примерка костюма для финального номера.       Костюмерная представляла собой большое помещение, заставленное вешалками на колёсиках, стойками с обувью, зеркалами и столами, заваленными тканями, булавками, катушками ниток и прочими атрибутами. Здесь пахло тканью, утюгом и чем-то сладким. То ли это были духи костюмерши, то ли какой-то очень ароматизированный чай из кружки, стоящей на подоконнике.       Дебби — маленькая энергичная женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в очках на цепочке и с неизменным планшетом в руках — командовала процессом, как генерал на поле боя. По словам, она работала с ледовыми шоу уже огромное количество лет, и могла одновременно подшивать рукав, находить потерянный чехол для конька и объяснять стажёру, в каком порядке развешивать костюмы по номерам. Илья же ее видел впервые.       — So, — объявила она, когда мужская часть труппы собралась у входа. — Come in one at a time, get your costume for the finale, try it on, I'll mark it, then head to the makeup table. No crowding, no arguing, no messing up the sizes. I triple-checked. If anything's wrong, tell me right away, not five minutes before you go on. Got it? Great. First up!       Первым зашёл Адам, за ним Ника, потом Юма. Илья ждал своей очереди, прислонившись к дверному косяку, и лениво листал ленту Инстаграма. Очередь двигалась быстро: Дебби работала чётко, без задержек, каждому выдавала плотный чёрный чехол на молнии с именем на бирке.       — Заходи, — бросил Стивен, выходящий из костюмерной.       Илья отлепился от косяка и зашёл. Внутри было ещё теплее, чем в коридоре. Дебби стояла у стойки с вешалками и протягивала ему такой же чёрный чехол.       — Here's your suit. Size M, the length has been adjusted to your height, the sleeves are a little longer. Try it on over there, — она указала на ширму в углу. — If it's tight or wrinkled anywhere, let me know; I still have time to make adjustments.       — Thanks, — сказал Илья и ушёл за ширму.       Костюм сел идеально — она действительно знала своё дело. Чёрная ткань была плотной, но эластичной, с серебряной вышивкой, которая расходилась по груди и широким рукавам узором, напоминающим то ли трещины, то ли корни деревьев, то ли вены. Высокий ворот, удлинённые манжеты. Настолько мрачно, насколько и хотел Марко. Илья повертелся перед маленьким зеркалом за ширмой и остался доволен. Не жмёт, не висит, двигаться удобно.       — Great, — сказал он, выходя из-за ширмы.       — I know, — Дебби даже не подняла головы от планшета. — Take off and go to the makeup table, you still need to get some lipstick.       Илья переоделся обратно в свою толстовку, повесил костюм на плечики и убрал в чехол. Потом подошёл к столу, за которым сидела ассистентка Дебби — девушка лет двадцати пяти с дредами и усталым взглядом. Перед ней на столе лежали десятки маленьких чёрных тюбиков, разложенных по линейке, как солдатики.       — Your surname? — спросила она.       — Malinin.       — Yeah, — она провела пальцем по списку на планшете. — Here, — протянула ему тюбик. — Lipstick for the finale. Stage lipstick, not waterproof — keep in mind it will smudge if you eat or drink. It's enough for the show, but no more. Apply fifteen minutes before the finale, and immediately remove it with micellar water after the curtain call. Got it?       — Yeah, — Илья взял тюбик, повертел в пальцах. Обычная чёрная упаковка без маркировки.       — Sign it, — ассистентка пододвинула к нему перманентный маркер.       Илья взял маркер и вывел на боку тюбика букву «М».       — Do you have any spare ones? — спросил он на всякий случай.       — Debbie keeps a couple of them for emergencies, — ассистентка пожала плечами. — But it's best not to lose them. She guards those spares like the apple of her eye. Last tour, one skater forgot his lipstick on the bus, then ran over and begged. Debbie scolded him for half an hour before giving him a new one. So keep them like your passport.       — Sure, — Илья усмехнулся и убрал тюбик в карман.       Он отошёл от стола, водя пальцами в кармане по острым углам тюбика помады, но у выхода из костюмерной его внимание привлекла небольшая заминка. Точнее, не заминка даже — просто момент. Пётр Гуменник стоял у стола с гримом, там же, где и Илья минутой ранее, и получал свою помаду. Ассистентка что-то говорила ему. Наверно, стандартный инструктаж, тот же, что и для Ильи. Пётр слушал, держа тюбик в руке, и кивал, ничего не говоря. Потом так же молча взял маркер, подписал тюбик и отошёл.       Илья встретился с ним взглядом ровно на секунду. Гуменник сдержанно приподнял уголки губ и ушел. Илья же улыбнулся в ответ только спустя несколько секунд, когда адресат уже не видел.       — Do you think black will suit me? — раздался голос сбоку. Это был Юма, который ждал своей очереди у ширмы и, кажется, заскучал. Юма картинно приложил руку к лицу и сделал трагичное выражение. — I may have dreamed of being a Goth my whole life.       — Anything will suit you, — сказал Илья. — You’re Japanese, everything is stylish with you.       Юма засмеялся. Илья дошёл до своего угла, где оставил рюкзак, и открыл несессер, закидывая помаду внутрь. Застегнул молнию. Чтобы точно не забыть. Потому что забывать — это к другим. К тем, кто потом выслушивает получасовые лекции от Дебби, наверное. Илья не такой.       У Ильи всегда все было под контролем.       Поэтому на следующий день он был спокойнее и расслабленнее, чем когда-либо.       Шоу началось ровно в семь вечера. Илья стоял за кулисами, уже в костюме для сольного номера, и ждал своего выхода. Со своего места у бортика он видел кусочек арены: световые лучи, расчерчивающие темноту, край льда, удаляющуюся спину Стивена, который только что закончил номер. Аплодисменты звучали все ближе и доносились глубже, и Илья чувствовал, как внутри поднимается то особенное, знакомое до мурашек предвкушение.       Не мандраж — мандраж остался в соревновательном прошлом, — а спокойное, тёплое возбуждение. Наконец-то.       Илья выехал на центр льда под оглушительный восторг публики. Свет ударил сверху, выхватывая его фигуру из темноты, и на секунду Илья перестал быть собой.       Четверной тулуп — приземление чёткое, без крюка, конёк врезался в лёд так, что брызнула ледяная крошка. Четверной аксель — выезд с запасом и вытянутой рукой, потому что он мог себе это позволить, потому что это был не старт, где каждый элемент взвешен и оценён, а шоу, где красота важнее сложности. Он катал в удовольствие. Наконец не для судей, не для протоколов, не для рейтингов. Для себя и для этих людей в зале, которые пришли посмотреть на красоту.       Ударная дорожка шагов, центрованное, быстрое, такое, что мир вокруг смазывается в полосы света, вращение, а потом последний рывок точно в музыку, руки вверх, грудь нараспашку. Тишина и за ней шквал аплодисментов. Илья опустил руки и устало помахал людям на трибунах, искренне улыбаясь во весь рот.       Он выехал за бортик, переводя дыхание, и снял перчатки. Ассистентка уже ждала его с бутылкой воды.       — Wonderful!       — Thanks, — он взял бутылку, сделал пару глотков. Сердце всё ещё колотилось, но приятно, как после хорошей пробежки. — How much time until the final?       — About twenty-five minutes. Now Adam, then the female trio, then a short cut, then "Requiem".       — Okay.       Он прошёл в раздевалку и первым делом сел. Не потому что сильно вымотался. Просто хотелось продлить это ощущение. Он всё ещё был там ментально. Лёд сегодня был хороший — не слишком жёсткий, не слишком мягкий, скольжение идеальное. Костюм сидел как влитой. Тело слушалось.       «Отличный вечер», — подумал Илья. Просто отличный. Такие вечера случались нечасто — когда всё сходится, и ты чувствуешь себя на своём месте, и внутри тишина, которую не нарушить ничем.       Он стащил костюм, повесил его сушиться и обтерся бумажными салфетками. Потом снял с вешалки костюм для финала. Надел, покрутился перед зеркалом.       Грим на глазах уже был нанесён перед сольным номером, волосы уложены, образ почти завершён. Оставалась последняя деталь — чёрные губы. Илья не особо любил красить губы, ему всегда казалось, что это лишнее, но в этот раз это был важный элемент образа, и он признавал: смотрелось круто.       Илья подумал о том, что надо не забыть накраситься, и отложил это дело до последнего момента.       В этот самый последний момент вспомнил, что помада лежит в несессере. А несессер... где несессер?       Он открыл рюкзак, когда до выхода оставалось десять минут. Секунду смотрел, нахмурившись. Потом полез рукой внутрь, проверил основное отделение — жвачка, зарядка, наушники, мятные таблетки. Боковой карман — старый бальзам для губ. Переднее отделение — ничего. Он нахмурился. Открыл рюкзак шире, заглянул на самое дно, вытряхнул всё содержимое на скамейку.       Несессера не было.       Илья выпрямился. По спине пробежал лёгкий холодок.       Да ладно. Нет. Валяется где-то в кармане. Сто процентов.       Он попытался вспомнить утро. Ранний подъём. Звонок мамы — «Как долетел, как город, как лёд?» Он говорил, прижимая телефон плечом к уху, и собирал вещи. Чемодан, рюкзак. Несессер лежал на кровати. Точно лежал кожаный черный несессер. Он помнил его. И он помнил, что не положил его в рюкзак, потому что его отвлёк звонок, и он просто схватил то, что было под рукой, и ушёл.       Несессер остался на кровати.       Илья закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Выдохнул.       Так. Спокойно.       Он посмотрел на часы. До финала — пятнадцать минут. Гримёрка на другом конце арены. Если бежать — минут пять туда, пять обратно. Плюс найти… как ее зовут? Ту женщину и попросить помаду. Плюс вернуться. Он прикинул маршрут, взвесил шансы и понял: не успевает. Даже если повезёт и запасные помады под рукой, что навряд ли, то просто добежать туда и обратно займёт минут десять. А ему ещё краситься. А построение скоро. А Марко наказал без помады на лед не выходить.       Блять.       Илья открыл глаза и посмотрел по сторонам. Закулисье жило своей жизнью — никому не было дела до человека, который забыл помаду, ведь это только его личная проблема. Юма, уже в чёрном костюме, с идеально накрашенными чёрными губами, сидел в углу с закрытыми глазами и явно настраивался перед выходом — отвлекать его сейчас было нельзя. Стивен, кажется, ещё не пришёл из своей гримёрки.       Илья оглянулся.       Он снова посмотрел на часы. Двенадцать минут. Время сжималось.       Илья вдруг понял, что его спокойствие — кайфовое, заработанное хорошим прокатом и отличным днём, — начало потихоньку трещать по швам. Как будто в идеально гладкую поверхность бросили камешек, и от него пошли круги. Мелкие, но заметные и нарастающие. Он стоял над выпотрошенным рюкзаком и чувствовал, как внутри закипает знакомая смесь, которую он обычно чувствовал перед выходом на лед на важных стартах. Не сильная, но ощутимая. Он так хорошо себя чувствовал. Всё было идеально. А теперь эта дурацкая помада.       Ну конечно. Кто бы сомневался.       Илья подумал с горькой иронией, что везение не могло длиться долго. Одна маленькая оплошность — и всё, идеальный вечер дал трещину. Он сжал переносицу пальцами, чувствуя, как дыхание становится неровным и поверхностным от паники. Попытался думать рационально. Какие варианты? Первый вариант: попросить у кого-то. Этот вариант Илья сразу отмел. Не хотел отвлекать коллег в последние минуты, а ещё признавать, что его блестящий самоконтроль и дисциплина пошли коту под хвост. Не хотел показывать себя таким безответственным перед ними. Второй вариант: выйти без помады. Просто наплевать. Пусть Марко орёт, пусть образ будет неполным. Но Илья агрессивно убрал эту мысль сразу. Он не мог так поступить. Не с этим режиссёром, не с этой труппой, не в первый день тура. Слишком много людей вложили силы в это шоу. Слишком многое зависело от этой мелочи — чёрных губ на всех.       Он беспомощно оглядел закулисье в четвёртый раз. И тут его взгляд упал на Петра Гуменника.       Тот сидел у дальней стены, почти в тени, на своей обычной скамейке. В чёрном костюме, с распущенными, уложенными волосами и с чёрными губами. Он был уже готов. Телефон в руке — он не читал, просто держал его, как будто ждал сообщения или звонка. И он смотрел на Илью. Сколько он уже смотрел? Секунду? Десять? Илья не знал. Но Пётр явно видел всё: как он вытряхивал рюкзак, как замер над пустой скамейкой, как беспомощно озирался по сторонам. Видел, и, кажется, не отворачивался ни на секунду.       Илья почувствовал, как уши покраснели. Его только что застали врасплох. Он, Илья Малинин, у которого всегда всё под контролем, стоял как идиот над горой выпотрошенных вещей и не знал, что делать. И кто-то это видел! Пиздец.       Он уже хотел отвернуться, сделать вид, что ничего не случилось, пойти искать Дебби, бежать в гримёрку — что угодно, лишь бы не стоять здесь под этим спокойным взглядом. Но Пётр вдруг убрал телефон в карман, встал и пошел к нему.       Илья замер.       Пётр подошёл не спеша — всего несколько шагов (с его-то ногами), они сидели не так далеко друг от друга, — и остановился напротив.       — Потерял что-то?       Голос Гуменника был ровный, без насмешки. Как будто он спрашивал заметно паникующего Малинина не о пропавшей важной — очень важной! — вещи, а о том, где, например, находится уборная или кофемашина. Илья открыл рот и понял, что не знает, что сказать. Одно дело — самому себе признаться, что ты забыл помаду, и совсем другое — сказать это вслух человеку, с которым вы за всю жизнь обменялись от силы парой десятков слов.       — Помаду, — выдавил он и тут же пожалел, что голос прозвучал так глухо и жалко. — Забыл в номере…       Пётр опустил взгляд на выпотрошенную сумку Ильи на скамейке, посмотрел на валяющиеся в хаотичном порядке вещи, словно надеялся, что чудо свершится и помада найдется, но чуда не произошло. Гуменник как-то странно повел бровями, прикусив губу, и выдал скомканное:       — Плохо.       — Я знаю, что плохо, блять! — агрессивным шепотом зашипел на него Илья. Он всё ещё кипел на себя: идеальный вечер, идеальный прокат, идеальное настроение — и всё летит из-за какой-то дурацкой помады.       Илья уже хотел отвернуться и пойти сделать хоть что-то, чтобы спрятаться от внимательного взгляда Гуменника, но тот осек его, наклонившись к своему рюкзаку.       — Подожди.       Илья замер. Где-то внутри мелькнула идиотская надежда, что Гуменник сейчас просто даст ему свою помаду и всё. Это же так просто. Раз он уже застал его врасплох, то терять нечего. Репутация и так испорчена. Пётр расстегнул молнию, запустил руку внутрь. Порылся. Потом ещё раз, глубже. Перебрал содержимое косметички.       Помады не было.       Пётр замер и едва заметно нахмурился. Илья замер тоже, отзеркаливая его поведение неосознанно. Похлопал себя по карманам спортивной кофты, накинутой на костюм. Пусто.       — Блин, — сказал он.       — Что?       — Я красился в костюмерной. И оставил её там. — Он говорил медленно, явно прокручивая в голове события. — На столике у зеркала. Думал, заберу, когда пойду на построение, чтобы поправить. Бля.       Восемь минут. Построение через три минуты. Время таяло с невыносимой скоростью.       — Отлично, — сказал Илья, чуть ли не всхлипнув оттого, что воздуха стало категорически не хватать. — Просто отлично. У кого-то ещё есть помада здесь?       — Вряд ли. Остальные тоже, скорее всего, в гримерках красились.       — Ладно, спасибо, сейчас придумаю что-нибудь, — протараторил Илья и почти сорвался на бег, сам не зная, куда бежать и что делать.       — Подожди, — остановил Гуменник.       Илья обернулся.       — Есть способ. Не уверен, что тебе понравится.       — Какой?       Тот тяжело вздохнул, будто собираясь с силами, чтобы сказать.       — Помада кремовая. Легко отпечатывается. У меня на губах она уже есть. Если прижать — передастся, — Гуменник говорил с интонацией учителя, в сотый раз объясняющего таблицу умножения. Илья медленно переварил услышанное, поежившись.       — Ты предлагаешь…       — Да. Не знаю, был ты в России в осознанном возрасте или нет, и делают ли так в какой-то ещё стране, но у нас народницы иногда выкручиваются так… Ну, танцовщицы.       Илья уставился на него. В голове шумела уже не паника, а какая-то истерическая смесь недоверия и абсурда происходящего. Ебучая комедия дель арте. Он ждал, что Пётр сейчас улыбнётся, скажет «да шучу я», или хотя бы отведёт взгляд. Но Пётр не улыбался. И взгляд не отводил. Он был абсолютно серьезен и ждал ответа.       — Ты серьёзно?       — Да. Но если есть другие варианты — беги.       Илья посмотрел на часы. Две минуты до построения. Потом на Петра. На его идеально накрашенные черные губы. Потом снова на часы.       — Ладно, — обреченно выдохнул Илья. — Давай.       Думать и сомневаться в рациональности этого решения уже было некогда. Либо он переступает через себя и получает незабываемый опыт, либо подводит всех и выходит на лед с незаконченным гримом (если его вообще выпустят на лед в таком виде). Илья выбрал переступить через себя.       Гуменник с хирургической точностью приблизился к нему и мягко взял за подбородок, задирая голову Ильи для собственного удобства. У Пети длинные, холодные пальцы, совершенно сухие (он что, вообще не волнуется никогда?) и приятные к коже. Илья сначала почувствовал ближе чужое дыхание и взгляд, видимо, оценивающий траекторию движений, чтобы с первого раза сделать все максимально ровно, а потом краткое прикосновение мягких губ к губам.       Этот момент длился какую-то долю секунды, но Илья впечатлился так сильно, что почти не почувствовал, как Петя продолжил твердо придерживать его лицо одной рукой, а другой — большим пальцем — что-то подтирать возле уголка губ.       — Все, нормально. Прилично выглядит.       Нихуя здесь приличного нет. Кто целует своих коллег, чтобы накрасить губы? В России все так делают? А со стороны кажется, что гомофобная страна.       — Чего застыл?       — А? — тряхнул головой Илья и повернулся к зеркалу, проверяя помаду. Заметил только собственное покрасневшее лицо.       — Пошли, говорю, время не резиновое.       Гуменник вел себя так, будто он всего лишь помог завязать шнурки, а не поцеловал (покрасил своими губами) другого человека. Он спешно, но все так же вальяжно, достал маленькую упаковку влажных салфеток, обтер пальцы, испачканные в помаде.       — Спасибо, — выдавил из себя Илья.       — Не за что, — Гуменник скомкал салфетку и бросил ее в урну, стоящую у стены. Попал.       Он ушел первый, не дожидаясь Илью, а Малинин остался стоять на том же месте как вкопанный.       Илья поднёс руку ко рту и осторожно коснулся нижней губы. На подушечке остался чёрный след, такой же, как был у Гуменника какие-то пятнадцать секунд назад. Помада лежала ровно, слишком ровно для того, как ее наносили. Петр знал, что делал. Интересно, откуда? Помогал кому-то из девчонок на прошлых шоу, наверное. Или на этом успел — Илья же не следит, кто с кем общается в женской части труппы.       — Formation! Everyone, form up, I have no time to wait for late angels, Madre di Dio! — раздался звонкий голос режиссера.       Илья встряхнулся и метнулся к двери.       Построение было стандартным: все выстроились в порядке выезда, Марко прошёлся вдоль ряда, проверяя костюмы и грим. Когда он поравнялся с Ильёй, то на секунду задержался, вгляделся в его лицо. Илья замер, боясь даже вздохнуть. Но Марко просто кивнул:       — Good. Lips are evenly applied. Everyone ready? Excellent. We'll leave on my command. Remember: you're fallen angels, not ducks on a pond!       Илья выдохнул и выехал на лед, когда Марко заботливо подтолкнул его за поясницу.       Номер закончился под утроенный шквал аплодисментов. Поклоны, цветы, ещё поклоны. Илья кланялся и улыбался дежурной улыбкой, а сам чувствовал, как помада на губах начинает чуть-чуть стягивать кожу. Сценический грим жил свою короткую жизнь и скоро должен был отправиться в раковину. Вместе со всеми вопросами, которые Илья себе не задавал. Все-таки он устал. День был хорошим, но не последние полчаса.       Хотя, может, в них тоже было что-то… нормальное. Илья пока не знал, в какую категорию отнести это курсив.       После шоу, в гримерке, он подошёл к зеркалу и оглядел свои черные губы. Только сейчас получилось рассмотреть поближе. Не суть. Ладно. Илья взял ватный диск, налил мицеллярную воду. Поднёс к лицу и замер.       Почему-то не хотелось стирать.       Глупость какая.       Он тряхнул головой и провёл диском по губам. Чёрная помада размазалась, превратилась в серые разводы, потом исчезла с кожи совсем. Илья надел толстовку, закинул сумку на плечо и вышел в коридор. Там всё ещё толпились фигуристы, кто-то обсуждал прокат, кто-то договаривался об ужине. Юма и Чха опять спорили о какой-то видеоигре. Адам уговаривал всех пойти праздновать первый показ — «нас всех надо напоить, мы заслужили».       Илья шёл к выходу. Он не хотел ни с кем ни ужинать, ни выпивать. Он хотел завалиться в свой номер в отеле и уснуть. Завтра — Сан-Франциско, новая арена, то же шоу, но он будет умнее. Он не забудет помаду.       У служебного выхода он почти столкнулся лоб в лоб с Петром. Тот стоял у дверей с бутылкой воды, разговаривал с кем-то из ассистентов на своем ломаном английском. Он поднял (хотя, наверное, правильнее будет сказать опустил) взгляд на встрепыхнувшегося Илью и, улыбаясь, кивнул.       — Спасибо, — сказал Илья. — Ещё раз. За помощь.       — Еще раз не за что.       Ассистент ушел, и Гуменник отпил воды из открытой бутылки. Илья почему-то остался, облизывая взглядом двигающийся кадык под пристальным взором ужасно внимательных глаз Петра, а потом внезапно даже для самого себя спросил:       — А ты часто так делаешь?       Петр приподнял бровь в недоумении.       — Ну… выручаешь так. Забывчивых коллег.       Гуменник закрыл бутылку и посмотрел на него абсолютно невозмутимо без доли улыбки.       — Нет. Ты первый.       И, не дожидаясь ответа, вышел в служебную дверь.       Илья опять остался один.       — The whole bus is waiting for you, — Юма просунул голову в дверь. — By the way, where is Peter?       — Just left, — ответил Илья и пошел за ним вслед в автобус.

2. Сан-Франциско

      Илья проснулся за несколько часов до того, как нужно было выходить. В Сан-Франциско солнце было не таким ярким, как в Лос-Анджелесе — серый свет сочился сквозь шторы, и с залива дул холодный ветер, от которого окна в номере чуть дрожали. Илья полежал минут пять, глядя в потолок, потом сел, потянулся и полез проверять телефон. Он коротко ответил на новые сообщения и пошел в душ.       Горячая вода смыла остатки сна. Он стоял под струями и прокручивал в голове вчерашний вечер: прокат, аплодисменты, финальный номер. И этот момент. Ну, тот самый. Когда он стоял над выпотрошенным рюкзаком, а потом подошёл Гуменник со своим странным вариантом решения проблемы.       Илья до сих пор не знал, как к этому относиться.       С одной стороны — ну помог человек. Что такого? Обычная взаимовыручка между коллегами. С другой — коллеги обычно не касаются губами твоих губ. Это вообще не входит в стандартный набор профессиональных взаимодействий. Хотя, если подумать, в фигурном катании границы телесного контакта и так размыты: ты постоянно кого-то держишь за талию, ловишь у самого льда, страхуешь. Может, поэтому предложение Петра он не отверг сразу? Может, поэтому он согласился быстрее, чем успел испугаться ещё сильнее?       Илья вышел из душа и принялся сразу же одеваться, мысленно напоминая себе не забыть взять чехлы с костюмами. Помаду вчера он, к счастью, все-таки нашел в несессере, оставшемся на кровати, и весь путь до Сан-Франциско берег ее как зеницу ока. Илья засунул ее в плотный карман джинсов, которые надел, чтобы она точно не смогла никуда выпасть. До отъезда на арену оставался час. Илья спустился поесть, съел овсянку и банан, выпил кофе. Гуменника в кафетерии не было. Илья заметил это, но не придал значения — мало ли, может, завтракал у себя.       После завтрака он вернулся в номер, чтобы взять рюкзак и костюмы, но невольно наткнулся сам на себя в зеркале. Боже. Какой пиздец. Что руководствовало им, когда выбирал вещи на сегодня? Джинсы, которые он надел утром, показались ему слишком обтягивающими и плотными, не сочетающимися с верхом, поэтому Илья стянул их и достал из чемодана другие — свободные, спортивные, если так можно сказать. Обычно он ездил в них на тренировки. Надел их, застегнул ремень.       Илья спустился вниз и вместе с другими фигуристами пошел в автобус.       Автобус до арены трясся по холмам Сан-Франциско. Илья смотрел в окно на серые улицы и разноцветные дома, слушал музыку в наушниках. В голове было спокойно, как и вчера, никакого волнения перед шоу — он знал, что всё пройдёт хорошо. Вчера он тоже знал, но получилось не так идеально, однако он отогнал эти мысли, боясь «накаркать».       На арене их встретила привычная суета. После прогона не в полную ногу (только чтобы почувствовать лед) Илья прикорнул на час в гримёрке. Когда он проснулся, до вечера оставалось ещё много времени. Он проверил телефон, полистал Твиттер, ответил маме.       Так и коротал время.       А когда Илья собирался на свой сольный номер и раскидывал все по местам, чтобы было удобнее быстро переодеться и накраситься на общий, обнаружил, что помады не было. Он похлопал по карманам джинсов — пусто. Проверил боковые карманы рюкзака — ничего. Вытряхнул содержимое на диванчик — жвачка, зарядка, наушники, мятные таблетки, всё та же старая гигиеничка. Помады не было.       Блять.       Помада осталась в других джинсах.       Дважды. Два города подряд один и тот же проеб.       Но странное дело — паники не было. Он стоял над рюкзаком, смотрел на разложенные вещи и не чувствовал ни злости на себя, ни раздражения. Вчера — да, вчера он готов был провалиться сквозь землю от досады и безысходности. Сегодня — почти ничего, только смущающая мысль о том, что эта ситуация повторилась снова.       Он застегнул рюкзак, сел обратно на диванчик и посмотрел на часы. До финала — больше часа. У него куча времени. Можно сходить к Дебби, попросить запасную, можно попросить у кого-то из своих — у Юмы, у Адама, да у кого угодно, у них у всех есть тюбики, все будут краситься ближе к финалу. Можно вообще съездить в отель и забрать свои джинсы — такси туда и обратно займёт минут сорок, он успеет.       Вариантов была масса.       Но Илья не шелохнулся. Почему-то он подумал о Гуменнике.       Точнее, не о Петре как о человеке — а о том, что Пётр может сделать. Вернее, может не сделать. Вдруг он сегодня не захочет помочь? Вдруг он скажет: «Илья, это уже второй раз, ты издеваешься? У меня своих дел полно, иди к Дебби». Или ещё хуже — вдруг он вообще не заметит? Пройдёт мимо, занятый своими мыслями, и Илье придётся идти к Дебби, или просить у Юмы, или объяснять кому-то, почему он, человек-контроль, два дня подряд забывает элементарную вещь.       От этой мысли внутри что-то неприятно сжалось тревогой. Не из-за помады, из-за того, что Петр может не подойти.       Илья вдруг осознал это с пугающей ясностью: он хочет, чтобы Петр подошёл. Не ради удобства, не ради экономии времени, не потому что это самый быстрый способ, а просто хочет понаблюдать за ним. Хочет увидеть, как Петр замечает его пустые губы. Хочет увидеть это движение бровей. Хочет отойти с ним в тихий угол за стойкой с костюмами. Хочет почувствовать холодные пальцы на подбородке и это сухое, точное касание губ, которое длится всего секунду, но ощущается почему-то дольше.       Он попытался отогнать эту мысль.       Это странный метод. Очень странный. Вообще дикий, если вдуматься. Один человек красит другого своими губами. Не кисточкой, не пальцем, не ватной палочкой — ртом. Это выходит за рамки всего: этикета, профессиональных отношений, здравого смысла. Никто так не делает. Ну, кроме девчонок-одиночниц-народниц, по словам Петра, но Илья до сих пор не был уверен, что он не придумал это на ходу.       И в то же время это сработало идеально. Две секунды, точное движение, ровный контур — и никаких вопросов, никакой беготни, никаких выговоров от Дебби.       Илья смотрел в окно на серый туман и думал, что никогда в жизни не встречал такого эффективного и одновременно такого сомнительного решения проблемы.       И ещё он думал о том, что если Пётр сегодня не подойдёт — у него есть запасной план. Вариантов много, но ни один из них не казался ему правильным и настолько привлекательным. Потому что правильным — он вдруг понял это с абсолютной уверенностью — было только одно.       До финального номера оставался час. Илья продолжал сидеть на диванчике и смотреть в окно. Он никуда не шёл и ничего не искал, ждал чего-то. Чего — он сам до конца не понимал. Но внутри было тихо и спокойно, только где-то на периферии пульсировала мысль: «А вдруг не подойдёт?»       Двадцать минут до построения.       Илья сидел в той же позе — нога на ногу, спина прямая, взгляд в стену напротив, — и пытался вспомнить, когда в последний раз он чувствовал себя настолько... странно. Не плохо. Не хорошо. Просто странно. Как будто внутри что-то сдвинулось на миллиметр и теперь все ощущения работали немного иначе, чем обычно. Он знал, что надо встать. Знал, что до финала — меньше получаса, и пора переодеваться в костюм, наносить грим на глаза, укладывать волосы. Знал, что у него есть куча вариантов решить проблему с помадой — быстрых, логичных, не требующих участия Петра Гуменника.       И не вставал.       Вместо этого он сидел и думал о том, что скажет Петру, когда тот подойдёт. Если подойдёт, конечно.       «Я опять забыл». Нет, глупо. Слишком жалобно.       «Бля, оставил в джинсах. В других джинсах. В отеле». Нет, слишком много деталей.       «У меня опять нет помады». Констатация факта. Просто и без лишних оправданий. Да, так лучше. Но поможет ли он тогда? Это же не просьба даже.       Илья правда репетировал не номер, а то, что он скажет Гуменнику, причем еще не была подтверждена надобность этого. Он чувствовал себя четырнадцатилеткой в пубертате, судорожно перебирающей варианты взаимодействия со своей первой любовью.       Но у действий Ильи не было никакого романтического подтекста. Ему просто нужна помада. Небольшая помощь.       Илья встал рывком и взял с вешалки костюм для общего номера, натянул его на тело бережно при всей текущей суетливости. Он покрутился перед зеркалом, поправил ворот. Потом сел красить глаза, мазать черные тени и создавать дымчатые смоки. Немного поправил укладку. Все. Все готово.       Почти. Кроме губ.       Он посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел падший ангел — мрачный, драматичный, какой-то неземной, и с обыкновенными, розоватыми, совершенно человеческими губами. Это выглядело неправильно. Нелепо. Как картина, на которой забыли дорисовать главную деталь.       Илья вздохнул, отложил расчёску и снова сел.       До построения пятнадцать минут.       Вокруг кипела обычная предфинальная суета, та же, что и вчера. Стивен болтал с Изабо, пока она перешнуровывала коньки; Юма сидел в своём углу в позе лотоса и явно медитировал; Чха красился у зеркала — Илья видел его со своего места и мог бы подойти, попросить тюбик на минуту просто чтобы намазаться и забыть всю эту историю.       Он не подошёл.       Илья перевел взгляд на тоже стоящего возле стола с зеркалом Петра. Тот красил губы, выводя ровный контур кончиком помады. Илья ощутил, как внутри него обрывается неправильная, абсолютно неправильная и странная надежда на помощь. Ну, фактически, Гуменник и так ему поможет — Илья был уверен, что он не откажет и поделится помадой. Но, все же, «помощь» в его голове представлялась по-другому.       А потом Петр поставил закрытую помаду на край стола и потянулся к своему рюкзаку, и — упс — задел ее локтем. Помада с грохотом упала на пол и покатилась куда-то в узкое пространство между мебелью и стеной. Тот дернулся и сразу же потянулся рукой за черным цилиндром, но пальцы не пролезли.       Илья невольно улыбнулся, хотя ему показалось, будто он находится в глупой комедии, в которой все подстроено ради закадрового смеха.       Петр выпрямился и как-то устало вздохнул, но на его лице не отобразилось ни злости, ни паники. Он вообще умеет испытывать хоть какие-то негативные эмоции? Гуменник поднял голову, и их взгляды встретились. Петр смотрел именно на него. Не в сторону, не за него, а прямо ему в глаза. Илья неловко отвернулся.       — Илья, — прохрипел Гуменник так, словно не говорил сутки. Он откашлялся и продолжил. — У тебя губы не накрашены.       Блять. Спасибо, что сказал!       — Знаю.       — Забыл?       — В джинсах оставил. Другие надел.       Дважды блять! Илья абсолютно не следовал своему намеченному плану и звучал так, будто специально все это спланировал. Это неловко. Это ужасно неловко. Он чувствовал, как кончики ушей снова становятся красными, как вчера, и надеялся, что в тусклом свете ламп это не видно. Петр кивнул, и молчание неловко повисло в воздухе. Он перевел взгляд на стол, за который закатилась его помада, а потом вернул к Илье.       — Помочь? — спросил Гуменник как-то особенно тихо, почти шепотом.       Сердце стукнуло в глотке и в кончиках пальцев. Илья открыл рот, чтобы, как ему казалось, решительно ответить, но в итоге просто обратно закрыл его, не найдя слов. Он выдавил из себя сдержанный кивок, и Гуменник тут же шагнул куда-то в сторону и протянул руку, очевидно, ожидая, что Илья за нее возьмется. Илья не успел сообразить, что от него хотели.       Они зашли в какой-то небольшой закоулок, освещенный ещё хуже, и Илья ощутил будто утяжеление воздуха. Возможно, это было связано с тем, что его собственное дыхание стало поверхностным и быстрым. Не от страха, а от странного предвкушения. Он машинально встал напротив Петра и чуть вздернул голову вверх.       Илья увидел, как Гуменник рвано выдохнул, прежде чем взять его за подбородок. Действовал вопреки абсурдности ситуации Петр как всегда спокойно и уверенно. А потом внезапно (хоть и ожидаемо) прижался своими губами к чужим. Илья даже не дышал. Он попытался сфокусироваться на чем-то другом, начал непроизвольно считать в уме, чтобы не сойти с ума.       Раз, два, три…       Вчера касание длилось секунду, ну, может две, а сегодня — дольше. Определенно дольше. Гуменник никуда не спешил, он словно уснул или решил, что им доступно все время этого мира. А для чего им все время мира? Это не поцелуй. Это просто помощь.       Четыре, пять…       Илья перестал считать, потому что мысли оборвались, видимо, не выдержав такого напряжения. Он вдруг понял, что чувствовал не только холод пальцев на подбородке и давление губ, но и тепло там, где их лица почти соприкасались. Щека к щеке, кончик носа рядом с чужой скулой. Илья слышал едва уловимый аромат его духов, которые, судя по всему, Гуменник наносил или на волосы, или за ухо. Петр не двигался, не углублял касание и не позволял себе лишнего, пока удерживал его в паузе между вдохом и выдохом.       Илья даже не успел осознать происходящее, когда Гуменник уже отстранился. Он открыл глаза и встретился с Петром взглядом. Тот смотрел на него не оценивающе и не отстраненно, а… Илья слово не мог подобрать. С интересом? С удивлением?       Гуменник все еще держал его голову задранной и через какие-то несколько секунд резко отпустил, будто обжегся.       — Посмотри в зеркало перед тем, как идти. Поправить надо.       Илья кивнул быстрым шагом уходящему Гуменнику вслед.

3. Чикаго

      На третий день шоу Илья не потерял помаду и не оставил её в номере в отеле. Она лежала у него в кармане на замке в спортивной олимпийке с логотипом федерации, но сегодня он не собирался ей пользоваться. Тюбик был с собой только ради подстраховки, если всё пойдёт не по плану. Точнее, у него всегда всё идёт не по плану, и сегодня этого плана не было. Правильнее будет сказать — «если исход не оправдает ожиданий». Илья нащупывал помаду в кармане постоянно, даже когда стоял в закулисье уже переодетый в финальный костюм, и думал, точно ли ему всё это нужно.       Петр тоже сидел в другом конце помещения, только полностью собранный и накрашенный, и не обращал на Илью никакого внимания. Тот уткнулся в телефон и что-то увлечённо печатал. Может, писал родителям, может, отвечал девушке — кто его знает? Это вообще не дело Ильи.       Илья отвернулся и похлопал себя по карману, проверяя наличие помады в нём. Вот. Всё отлично. Он ничего не забыл. Он должен просто подойти к зеркалу, накрасить губы и забыть про всё это, и про Гуменника, очевидно, тоже. Петр не вставал и голову не поднимал. Илья почувствовал себя брошенным щенком, несмотря на то что он даже не попросил ни о чём и ни в каких тёплых отношениях, кроме рабочих, с Петром не состоял.       И это было самое глупое. Он сидел и ждал, как будто ему что-то обещали. Как будто между ними был уговор. Как будто Пётр был ему что-то должен. А на самом деле — ничего.       Илья был разочарован так, словно ему отказали в чём-то важном. Он протянул руку, а в ответ — пустота. Он смотрел на макушку Петра, склонённую над телефоном, и чувствовал, как внутри закипает глухое, детское, совершенно иррациональное и капризное желание быть замеченным.       Ну подними ты голову. Ну посмотри на меня!       Петр не поднимал.       Илья сжал челюсти. Так. Стоп. Хватит.       Хватит сидеть и страдать над тем, что ещё даже не произошло. Хватит ждать, что кто-то догадается, подойдёт, сделает первый шаг. Это не его стиль. Он никогда не был человеком, который сидит и ждёт. Он выходил на лёд и делал. Прыгал четверные, даже когда было страшно. Падал — и вставал. Рисковал. Так какого чёрта он сидит здесь, как брошенный щенок, и ждёт, что Петр Гуменник проявит инициативу?       Если ему нужно, чтобы что-то случилось, — он сделает это сам. И тогда уже будет из-за чего страдать. Если Петр откажет — ну, по крайней мере, это будет настоящий отказ. Реальный. Заслуженный. А не эта дурацкая неопределённость.       Помощь же нужна, в конце концов, ему, а не Петру.       Илья встал резко, одним движением, пока не успел передумать. Ноги сами понесли его через закулисье — мимо Чха, который как раз отложил кисточку, мимо Юмы с его медитацией, мимо Адама, который что-то рассказывал Нике и размахивал руками.       Петр поднял голову, только когда Илья остановился прямо перед ним. Он посмотрел сначала на Илью, потом на его губы. Телефон так и остался в руке, но пальцы замерли.       — Петя, — сказал Илья. Голос прозвучал ровно — он сам удивился.       — Малинин.       — У меня губы не накрашены.       Петр моргнул как кот, смотрящий на огромную муху.       — Я вижу.       — Помоги. Пожалуйста.       Гуменник продолжал смотреть на него и, судя по дёрнувшимся ресницам, испытывал лёгкое замешательство или удивление от того, что Илья подошёл первый и сам попросил о помощи, а потом он отложил телефон и встал, возвышаясь над ним. Выглядел он грозно и даже немного устрашающе, но отступать было некуда.       Всё. Сейчас он откажет, скажет, что достаточно помог уже, и тогда точно можно будет оплакивать свои несбывшиеся ожидания.       — Пойдём, — сказал негромко Петя и мотнул головой, глазами выискивая укромный угол.       Он метнулся за стойку с костюмами, куда не доставал свет ламп, а Илья безвольной куклой поплёлся за ним. Это страшно. Это очень страшно.       Илья вжался спиной в стенку и глядел на него снизу вверх, заставляя себя не отводить взгляд. Раз начал делать — так делай уверенно. Он сам пришёл к нему, сам попросил, сам эту встречу и организовал. Придётся расхлёбывать последствия, даже если они будут крайне неутешительные. Петя стоял напротив.       — Забыл? — спросил Петя.       Илья замялся на битую секунду. Врать об этом немного трудно, когда у тебя в кармане в пятнадцати сантиметрах от рук лежит та самая помада, из-за которой и совершён весь балаган.       — Да. Получилось так, — на придыхании ответил Илья.       Петя в ответ кивнул, и Илья поёжился. Мурашки прокатились по его телу оттого, как странно он себя вёл. Бог знает, что вообще происходит в голове у Гуменника и почему он соглашается на это снова. Первый раз — случайность, второй — совпадение, третий — закономерность.       Эту закономерность Петя закрепил, уложив свою большую руку на шею Ильи, чтобы зафиксировать его у стены и помешать, если вдруг что, дёрнуться, — ведь результат важнее, чем процесс. Тот еле успел прикрыть глаза до того, как почувствовал — снова! — чужие губы на своих, но в этот раз всё было иначе.       Ладонь на шее была тяжёлой и горячей. Не холодной, как в прошлые разы, когда Петя держал его за подбородок, — а именно горячей, почти обжигающей. Илья чувствовал, как большой палец лежит прямо на пульсе, и был уверен, что Петя чувствует, как быстро колотится его сердце. Может, даже считает удары.       И сам поцелуй — если это всё ещё можно было называть передачей помады — был другим. Медленнее. Петя не просто прижал губы и замер. Он чуть повернул голову, находя лучший угол, и теперь их губы соприкасались плотнее. Илья ощущал как пигмент переходит слой за слоем (но, вероятнее всего, он просто сошел с ума).       Он не считал секунды. Не мог считать. Мысли разбежались, как испуганные рыбы, и осталось только чувство, как Петя не спешил отстраняться — будто тоже ждал чего-то, или проверял что-то, или просто не хотел, чтобы это заканчивалось.       Когда он всё-таки отстранился, Илья не сразу открыл глаза. Он стоял, вжатый в стену, с чужой ладонью на шее и черным цветом на губах, и боялся, что если откроет глаза — всё исчезнет. Окажется сном. Или шуткой. Или ошибкой.       — Готово, — сказал Петя. Голос был низким, чуть хриплым, и Илья вдруг понял, что он тоже не остался равнодушным. Что бы это ни было — оно затронуло их обоих.       Он открыл глаза. Петя всё ещё держал его и пристально смотрел как на что-то, что хотят запомнить. Большой палец скользнул вниз — по шее, к ключице, — и только потом Петя убрал руку.       — Спасибо, — выдохнул Илья. Голос прозвучал сипло, и он прокашлялся.       — Ага.       — Я... мне пора на построение.       — Иди.       Илья отлепился от стены и на негнущихся ногах пошёл к выходу. Губы горели. Шея горела — в том месте, где только что лежала чужая ладонь. Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон, хотя на самом деле просто стоял у стены и позволял себя целовать. Красить. Что угодно. Это было не важно.       Важно было то, что Петя уложил руку ему на шею. Не на подбородок. Не на скулу. На шею. Туда, где кожа тоньше, где пульс громче, где прикосновение острее, и он не мог перестать об этом думать. Помада в кармане так и осталась нетронутой. И он знал: завтра она тоже там будет. И послезавтра. И до конца тура. Потому что теперь это была не помощь, это было что-то, ради чего он готов был врать, забывать, подходить первым и стоять, вжавшись в стену, сколько угодно. Только бы это повторялось.

4. Детройт

      В Детройте пахло дождём и машинным маслом. Ледовая арена стояла мрачная и в серых мокрых разводах — то ли архитектура такая, то ли просто въевшаяся за десятилетия промышленная тоска.       Помада опять лежала в кармане олимпийки. Он не забыл её ни в Чикаго, ни в самолёте, ни сегодня утром. Маленький чёрный тюбик упирался в бедро сквозь тонкую ткань, прожигая кожу лучше всякого клейма. Илья чувствовал его каждый раз, когда садился, наклонялся завязать шнурки и проходил мимо зеркала, встречаясь взглядом с собственным отражением. Стыд был глухой и свербящий где-то под рёбрами, смешанный с возбуждением. Илья Малинин — трехкратный чемпион мира, золотой мальчик американского фигурного катания, гордость тренерского штаба — опустился до того, что намеренно забывает грим, чтобы коллега трогал его губы своими. Это звучало как приговор или диагноз, который он сам себе поставил в отеле и тут же спрятал в карман вместе с помадой. Ему казалось, что он уже заигрался с этой ложью, хотя проделывал такое второй раз в жизни, но с другой стороны — а что такого? Он же никому не вредит этим. Гуменник может отказаться, если посчитает это странным (а странным это и так было). Помада в кармане как раз для такого случая.       Он это все знал, когда надевал олимпийку и перекладывал тюбик в карман, будто ритуальный предмет, который нельзя использовать, но нужно носить при себе как доказательство собственного стыда.       Разминка прошла механически. Илья катался по льду, резал кантанами зеркальную гладь, прыгал тройные-четверные — тело работало на автопилоте, пока сознание плавало где-то в районе солнечного сплетения, стянутого тугим узлом. Он наблюдал за Петей — тот, как всегда, был тих и отстранён. Сидел на скамейке у борта и зашнуровывал ботинки так, будто в мире не существовало ничего важнее этого действия. Шнурки скользили меж тонких ювелирных пальцев. Илья засмотрелся и чуть не врезался в Марко.       — Get locked in, Malinin! You're all over the place today, — рявкнул тот.       «Если бы ты знал», — подумал Илья и отъехал к дальнему борту, касаясь корпуса помады в кармане.       За двадцать минут до финала, когда все разбрелись по своим углам наносить грим, Илья снова остался стоять у зеркала с пустыми губами. Его собственное лицо казалось ему чужим. В отражении горел холодный свет ламп, и в этом свете Илья выглядел так, будто его уже наполовину нет. Только губы выбивались из образа. И их нужно было сделать чёрными.       Он мог достать помаду прямо сейчас. Просто расстегнуть карман, вынуть тюбик, открыть, провести по губам — и всё, никакого обмана и стыда за это, но тогда бы он не увидел, как Петя подходит к нему. Как смотрит — внимательно, чуть исподлобья, — и молча принимает правила игры, о которых тот, наверное, даже не знает. Тогда бы он не почувствовал того, что чувствовал в Сан-Франциско и Чикаго: электрический разряд при касании, короткое замыкание всех нервных окончаний, сладкую темноту под закрытыми веками.       Илья убрал руку от кармана.       Он больше не мог называть это «помощью» у себя в голове. Слово истончилось, протёрлось до дыр. Помощь — это когда тебе подают руку, когда ты оступился. А он не оступался. Он прыгал в намеренную пропасть с открытыми глазами, зная, что внизу — ничего.       Петя валялся на скамейке, подложив рюкзак под голову, и листал ленту в телефоне. Экран подсвечивал его лицо голубоватым светом, делая похожим на фарфоровую маску. Высокие скулы, нос с небольшой горбинкой, чёткая линия подбородка — Гуменник был красив той странной, инопланетной красотой, которая на льду превращалась в нечто запредельное, а в жизни оставалась тихой, незаметной, почти смазанной, но Илья умел ее видеть.       Он подошёл сам, не говоря ни слова, просто встал над ним.       Петя не сразу поднял голову. Он увидел его боковым зрением и отложил телефон, а потом плавно поднялся и снова оказался на полголовы выше, смотря на Илью сверху вниз.       — Опять? — спросил он, переводя взгляд на розовые губы. Петя говорил так ровно, что Илья терялся. Илья никогда не мог понять, о чём Гуменник думает на самом деле. Может, ему всё равно. Может, он действительно считает это технической помощью, немного вышедшей за рамки.       Илья кивнул. Слова застряли в горле. Ну вот! Шел уверенно, думал уверенно, а в итоге потерялся, как только Гуменник просто взглянул на него. Илья боялся, что голос дрогнет, и он все испортит. Не было никакого «все». Илья предпочитал так называть игру, которую он сам затеял.       Петя смотрел на него долго из-под темных ресниц, глубоким, почти черным взглядом, будто что-то выискивал в лице Ильи. Какую-то подсказку. Какой-то ответ на незаданный вопрос. Илья под этим взглядом почувствовал себя голым. Ему казалось, что Петя видит в нём всё: дрожащий кадык, вспотевшие ладони, карман олимпийки, который топорщится чуть сильнее обычного, потому что в нём лежит тюбик. Видит и молчит, ждёт, когда Илья скажет правду сам.       Но Илья молчал, поглаживая от неловкости своим большим пальцем ребро указательного.       Пожалуйста, не задавай вопросов. Пожалуйста, просто сделай это снова. Пожалуйста.       — Идём, — сказал он негромко.       Илья думал, что они пойдут в какой-нибудь угол, но Петя вдруг мягко развернул его за плечи — прямо там, в полумраке, — и сделал шаг вперёд. Илья попятился. Спина упёрлась в холодную бетонную стену. Грубая фактура краски впилась в лопатки сквозь тонкую ткань олимпийки. Он испуганно огляделся, боясь, что они остались не одни, и за ними обязательно будет следить какая-то любопытная пара глаз. Чего уж греха таить: на такое бы и Илья посмотрел украдкой.       — Петь?       В горле пересохло, сердце грохнуло так, что, казалось, его слышно на другом конце арены. Органы крутили внутри тела квады. Петя ничего не ответил. Он стоял слишком близко — гораздо ближе, чем требовалось для «помощи» и чем в другие дни. Его колено оказалось между бёдер Ильи в сантиметре от прикосновения. Одна рука легла на талию — не на плечо, не на подбородок, как раньше, а на талию, туда, где олимпийка задиралась, обнажая узкую полоску кожи, просвечивающей через костюм.       — Ты дрожишь.       — Холодно, — опять соврал Илья.       — Арена прогрета до восемнадцати.       Илья закрыл глаза. С ним что-то происходило, и он не мог найти этому название. С ним никогда такого не было. Блять. Его тело перестало ему принадлежать. Оно жило отдельно: дрожало от холода, которого не было, тянулось вперёд, сокращая расстояние, которого не должно было существовать. Петя держал его за талию крепко, даже немного сжимая, и это плавило Илью. Ему хотелось льнуть ближе, прижаться, захныкать, перестать сопротивляться и морально тоже. Илья не знал, что такое бывает. Он вообще многого не знал до этого тура.       — Смотри на меня, — попросил или приказал Петя.       Илья открыл глаза. Петя был совсем близко: Илья видел его подрагивающие ресницы. Глаза у Пети, оказывается, не просто темно-зеленые, а с какими-то коричневыми крапинками, которые в полумраке коридора почти светились.       — Ты сам пришёл, — зачем-то сказал Петя.       А Илья не нашёлся что ответить. Это была правда. Зачем Пете говорить о настолько очевидных вещах?       Петя наклонился и поцеловал его.       Раньше он правда старался помочь, касаться аккуратно и ровно, чтобы помада передалась максимально четко и требовала минимум правок, а сейчас его губы больше не были сдержанными — они двигались в настоящем поцелуе медленно и настойчиво. Илья чувствовал, как черная помада скользила по его коже.       Илья несмело приоткрыл губы. Блять. Боже. Если Бог есть, то это именно он прямо сейчас целует его. Руки Ильи сами собой взлетели и вцепились в ткань Петиной толстовки. Он держался как за якорь, потому что колени подкашивались. Хорошо, что Петя держал — его пальцы на талии сжались сильнее, почти до боли, и эта боль приводила в чувство. Или, наоборот, лишала последних остатков разума.       В какой-то момент язык Пети коснулся его нижней губы. Гуменник как будто лизнул его, подобно щенку, и Илья позорно, совершенно неконтролируемо выдохнул в чужой рот. Не смог сдержаться. Это уже вообще нихуя не похоже на что-то адекватное. Звук в тишине прозвучал слишком громко и интимно. Петя отреагировал мгновенно. Он прижал к стене сильнее, наклонил голову, меняя угол, заставляя подстроиться. Илья подстроился. Он готов был подстраиваться и подчиняться бесконечно, лишь бы Гуменник его и дальше целовал.       А потом все сломалось.       Петя внезапно замер. Илья все ещё чувствовал его горячее дыхание на своей коже, но тело застыло, как статуя. Он не сразу понял, в чём дело. Илья попытался вернуть контакт, сам податься вперед, но Петя уже отстранялся совсем не спеша. Может, это сон все? Его рука на талии Ильи дрогнула и сжалась, не на коже на большой площади, как до этого, а на чем-то конкретном.       Его пальцы нащупали контур помады.       Петя отодвинулся ровно настолько, чтобы видеть лицо Ильи. Его взгляд был непонятным, ещё более непонятным. Петя будто решал Илью, как уравнение. Он молча, не разрывая зрительного контакта, запустил два пальца в карман олимпийки. Движение было медленным, почти ленивым, и Илья задержал дыхание. Он знал, что сейчас произойдёт.       Петя вынул помаду.       В повисшей тишине легкий шорох пластика о ткань показался оглушительным. Петя поднёс тюбик к свету. Посмотрел на него, а потом снова на Илью. Под его взглядом Илья чувствовал себя экспонатом в музее. Или лабораторной мышью. Или преступником, пойманным с поличным. Или пациентом на хирургическом столе.       Петя опустил руку с тюбиком и не убрал его в свой карман, не отдал Илье — просто держал, будто это была не помада, а какая-то важная улика. Илья ждал вопросов. Ждал возмущения, осуждения, нелестных слов, ждал, что Петя развернётся и уйдёт, оставив его одного с размазанным по лицу стыдом, но Петя молчал и смотрел на него, не отводя взгляд.       Илья не выдержал первым.       — Ты знал?       Голос сорвался. Прозвучало уж совсем плаксиво и жалко. Петя чуть склонил голову набок так, как делают коты, и Илья расшифровал этот жест как то, что ему нужно время на подумать, прежде чем ответить.       — Нет, — безэмоционально отрезал Петя.       Блять. Лучше бы он накричал, лучше бы высмеял, лучше бы он дал хоть какую-то эмоцию. От любой реакции можно было бы защититься, но не от ее отсутствия, и Илья ощущал давление со всех сторон, заставляющее заполнять тишину:       — Ты не злишься? — вырвалось у Ильи.       Петя немного нахмурился.       — Из-за чего?       Петя взял Илью за руку. Движение вышло будничным, почти рассеянным, как берут с полки книгу. Он развернул его ладонь кверху и вложил в неё тюбик. Пластик был холодным и скользким от чужого тепла. Пальцы Ильи сомкнулись вокруг него рефлекторно.       И в ту же секунду Петя перехватил это же запястье до побеления костяшек.       Не дав Илье опомниться, он толкнул его ближе к стене. Лопатки снова глухо ударились о бетон. Илья вскинул свободную руку, чтобы упереться, но Петя перехватил и её тоже — и прижал обе к стене по бокам от его головы. Тюбик всё ещё был зажат в кулаке, впивался колпачком в ладонь. Илья почти не чувствовал боли.       Петя поцеловал его снова.       Теперь Гуменник сделал это без оправданий и с таким напором прикусил нижнюю губу, что Илья сдавленно застонал прямо ему в рот. Петя в ответ только сильнее вжал его запястья в бетон и углубил поцелуй, не оставляя ни миллиметра пространства для манёвра. Не оставляя воздуха. Не оставляя вообще ничего, кроме ощущения губ и помады, которая размазывалась по подбородку, по скулам, везде.       Илья чувствовал, как сильно подкашиваются колени. Петя держал его на весу. Он ответил — как умел, как получалось, — и, кажется, у него получалось достаточно, потому что Петя выдохнул носом коротко и шумно и ослабил хватку на запястьях ровно на секунду — только для того, чтобы снова сжать, теперь уже чуть выше, туда, где под кожей бился пульс. Губы саднили. В голове не осталось ни одной связной мысли.       Когда Петя отстранился, Илья не сразу открыл глаза. Он стоял, прижатый к стене, с зажатым в кулаке тюбиком, с горящим лицом и распухшими губами, и смотрел, как Петя вытирает рот тыльной стороной ладони, делая только хуже. Чёрная помада размазалась у него до подбородка, почти до уха. Вид был жуткий и прекрасный одновременно. Илья разнеженно хихикнул.       Петя посмотрел на размякшего Илью и ничего не сказал. Он отошел к зеркалу несколькими шагами. Через пару секунд донёсся его голос, всё такой же ровный:       — Построение через несколько минут.       Илья отлип от стены. Ноги держали плохо, но держали. Он разжал кулак — на ладони остался красный след от колпачка, — сунул тюбик в карман и пошёл следом.       — Блять! — вскрикнул Илья, увидев свое отражение.       Какой пиздец. Он выглядел ещё хуже, чем Петя. Помада серыми следами размазалась по лицу, и Илья понятия не имел, как это все исправить.

5. Бостон 

      После Детройта Илья думал, что всё изменится.       Он ждал этого с замиранием сердца, с противным липким страхом, который подкатывал к горлу каждый раз, когда они с Петей оказывались в одном помещении. Ждал, что Петя отдалится. Или наоборот — станет ближе, начнёт что-то требовать, задавать вопросы. Илья ждал продолжения, разговора, да хоть чего-то, что расставило бы точки над «i» и объяснило, что между ними теперь происходит.       Но ничего не изменилось.       Петя вёл себя так, будто в Детройте ровным счётом ничего не случилось. Не избегал Илью, но и не искал встреч. На разминке работал в своём обычном режиме — молча, сосредоточенно, переговаривался только с режиссером и Аделией, с тем самым отстранённым выражением лица, которое Илья когда-то принимал за безразличие, а теперь уже не знал, за чем именно его принимать. Они пересекались в коридорах, в лобби, на завтраке, и Петя спокойно здоровался с ним, так же, как и со всеми остальными.       И это сводило Илью с ума.       Потому что внутри у него ничего не было спокойно. Внутри всё перевернулось в Детройте — в тот момент, когда Петя нащупал тюбик у него в кармане, а потом прижал к стене и поцеловал так, что у Ильи до сих пор иногда перехватывало дыхание при воспоминании. Он прокручивал эту сцену в голове снова и снова — не специально, оно само! Вот Петя вынимает тюбик и смотрит на него. Вот берёт за руку и вкладывает тюбик в ладонь. Вот перехватывает запястье и толкает к стене. Вот наклоняется и требовательно целует. Илья помнил каждую деталь: холод бетона сквозь олимпийку, горячее дыхание на скуле, пальцы на запястьях, помаду, размазывающуюся по подбородку, и собственный стон. Он помнил, как Петя отстранился и просто ушёл к зеркалам, будто ничего не случилось и это было в порядке вещей. Будто они каждый день так делают. Будто он сам таким каждый день занимается.       А теперь Петя смотрел мимо и кивал, как всем, и Илья не понимал: это конец или продолжение? Может, тот поцелуй был просто реакцией на ложь? Может, Петя разозлился — не вслух, а вот так, телом, — и теперь поставил точку? Или наоборот: поцеловал, потому что хотел, но теперь ждёт чего-то от Ильи? Какого-то шага? Каких-то слов?       Илья не знал. Он вообще перестал что-либо понимать в происходящем.       Раньше было проще. Он создал ритуал: забытая помада — помощь — удовлетворение. Понятная последовательность, в которой каждый шаг имел оправдание. Теперь оправданий не осталось. Петя знал, что Илья врёт, и всё равно поцеловал — не для передачи пигмента, а просто так. Это меняло всё, но как именно — Илья не мог сформулировать.       Он пытался. Лежал в номере и смотрел в потолок, и раскладывал ситуацию по полочкам, как делал обычно. Он привык анализировать. Привык понимать. В спорте всё было ясно: есть протоколы, есть оценки, есть техника, есть баллы. Если что-то идёт не так — смотришь видео проката, находишь ошибку, исправляешь. Здесь так не работало. Здесь не было протоколов. Не было баллов. Не было вообще никакой системы координат, в которой Илья мог бы определить, что происходит и куда они движутся.       Илья злился. На Петю — за его молчание. На себя — за то, что не может просто подойти и спросить. На ситуацию в целом — за то, что она вообще возникла. Он не просил этого. Не планировал. Он просто забыл помаду в Лос-Анджелесе — по-настоящему забыл, без всякой задней мысли, — а теперь лежит в номере отеля в пять утра и прокручивает в голове чужой поцелуй уже, наверное, в сотый раз.       Самым паршивым было то, что он ждал, что Петя что-то сделает. Подойдёт, заговорит, коснётся — даст понять, что Детройт не был разовой вспышкой. Илья ловил себя на том, что постоянно следит за Петей глазами, высматривает какие-то знаки, намёки, хотя бы тень намёка. На раскатке — как Петя уходит в дорожку шагов, наклонив голову, заложив руки за спину. В столовой — как он режет омлет на мелкие куски, прежде чем начать есть. В автобусе — как прислоняется лбом к стеклу и закрывает глаза. Илья собирал эти детали, как раньше собирал чужие оценки за прокаты, и ненавидел себя за это.       Ему казалось, что он превращается в сталкера. Или в подростка с первой влюблённостью. Или и в то, и в другое одновременно.       Илья никогда не был в отношениях. Не то чтобы он специально избегал — просто не складывалось. Спорт, разъезды, тренировки, режим. Времени не хватало ни на что, кроме льда. Он и не думал об этом особо до этого тура. До этой чёртовой помады. До того, как Петя Гуменник взял его за подбородок в Лос-Анджелесе и коротко, сухо, технично коснулся губ. Илья тогда даже не понял, что произошло. Просто в голове что-то щёлкнуло — и всё. Как будто кто-то переключил тумблер, который он не знал, что у него есть.       Теперь этот тумблер заело в положении «включено», и Илья не знал, как выключить обратно. Да и не хотел, если честно.       В Бостон они приехали под вечер. Заселились в отель, разобрали ключи. Илье достался номер на седьмом этаже, с видом на город. Он бросил сумку на кровать, раздёрнул шторы и встал у окна.       Он решил больше не притворяться. Хватит.       В Лос-Анджелесе он забыл помаду по-настоящему. В Сан-Франциско — повторил случайно, а потом уже не признался себе, что ждал повтора. В Чикаго — нагло врал, глядя в зеркало и сжимая тюбик в кармане. В Детройте — попался. Теперь, в Бостоне, он просто положит помаду на столик и накрасится сам, не станет врать. Если Петя захочет — подойдёт. Если нет — значит нет. Илья не будет больше ждать и бегать. Не будет смотреть на него щенячьими глазами, надеясь, что тот заметит и подойдёт первым.       Это было твердое решение, которое Илья принял, стоя у окна, глядя на чужой город, и почувствовал что-то вроде облегчения. Как будто он наконец выдохнул после долгой задержки дыхания. Хватит игр, если между ними что-то есть — пусть будет по-честному. Если нет — он это переживёт. Наверное.       С этой мыслью он лёг спать.       Ночь прошла беспокойно. Ему снился Детройт, только во сне он не стоял на поклоне под бурные аплодисменты, а целовался с Петей. Утром он спустился на завтрак с твёрдым намерением вести себя нормально. Петя уже сидел за столом один, с чашкой кофе и тарелкой овсянки. Перед ним лежал телефон, но он не листал ленту, а просто сидел и смотрел в окно. Илья взял поднос, набрал еды и сел за соседний столик. Близко, но не вместе. Ему казалось, что это хороший компромисс: не избегает, но и не навязывается.       Они ели молча. Каждый за своим столом. Илья чувствовал, как Петя иногда переводит взгляд на него, и делал вид, что не замечает. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставлял себя спокойно жевать тост и смотреть в стену. Он давал себе слово, что не будет первым искать контакта. Не сегодня. Сегодня — нет.       После завтрака была раскатка. Лёд в Бостоне оказался мягким, немного рыхлым — не то что калифорнийский, звонкий и жёсткий. Илья катал круги, разогревал мышцы, прыгал четверные. Тело работало на автомате, а голова была занята другим. Он заметил, что Петя тоже на льду — в дальнем конце арены, у борта. Он стоял, опершись на ограждение, и разговаривал с хореографом. Кивал. Слушал. Его волосы были собраны в низкий хвост, и Илья поймал себя на том, что смотрит на этот хвост дольше, чем прилично.       Илья заставил себя отвернуться.       Остаток дня прошёл в обычной предшоуной суете: прогон номеров, проверка костюмов, грим. Илья старался не думать о вечере. Вернее — старался не думать о том, что будет за двадцать минут до выхода. Он уже решил. Он накрасится сам.       Но по мере приближения вечера решимость начала давать трещины.       Он стоял в гримёрке, уже в костюме, и, вздохнув, пошёл к зеркалу.       Зеркало в Бостоне было большое, во всю стену, с яркими лампами по периметру. Илья встал перед ним и начал красить губы. Сначала контур. Аккуратно, по самой границе губ. Потом заполнил середину. Растушевал подушечкой мизинца. Отстранился, проверил результат и закрыл помаду крышкой. Готово. Теперь оставалось только ждать. Интересно, Петя заметит, что он накрасился сам? Заметит, что не пришёл за помощью? Или пройдёт мимо — и тогда всё? Конец ритуала? Конец всего, что между ними было, — или не было, — последние четыре города?       Он не знал, какой ответ хочет услышать.       В зеркале отразилось движение. Илья не повернулся, но перевёл взгляд. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Петя, сложа руки на груди. Он смотрел на Илью не в зеркале, а прямо ему в затылок. Сколько он там стоял, Илья не знал. Может, минуту. Может, только что подошёл. На его лице, как всегда, ничего не читалось.       — Привет, — сказал Илья. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.       — Привет.       Петя отлип от косяка и подошёл. Встал рядом с Ильёй, посмотрел в зеркало на их общее отражение. Потом перевёл взгляд на столик, на помаду, на чёрные, идеально накрашенные губы Ильи. Снова на помаду.       Илья ждал. Он дал себе слово не начинать разговор первым.       Пауза затягивалась. Петя молчал и смотрел на помаду, будто это был какой-то артефакт, который требовал расшифровки. Илья чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как хочется заполнить тишину словами — любыми, лишь бы не это молчание, лишь бы не этот взгляд, — но он держался.       Наконец Петя протянул руку и взял тюбик со столика. Повертел медленно, задумчиво. Илья смотрел на его руки: длинные пальцы, ровные ногти, переплетающиеся вены — и эти руки держали его за запястья в Детройте, прижимали к холодной стене, сжимали до побелевших костяшек.       — Ты накрасился.       Блять. Мог сказать ещё более очевидную вещь!       — Да.       Петя положил помаду обратно на столик. Илья ждал, что он сейчас развернётся и уйдёт — зачем ему быть здесь, если помощь больше не нужна? — но Петя не уходил. Стоял рядом. Смотрел на Илью в зеркале, потом перевёл взгляд на него самого и вдруг поднял руку.       Илья замер.       Петя коснулся его лица. Кончиком большого пальца он провёл по уголку губ Ильи, там, где помада легла чуть неровно. Движение было медленным и сосредоточенным, будто Петя делал что-то важное, что-то, что требовало полного внимания. Илья стоял не дыша и чувствовал, как холодный палец скользит по контуру его нижней губы, стирая крошечный изъян. Это было до невозможности интимно — даже интимнее, чем поцелуй.       — Вот, — сказал Петя. Голос был ровным как всегда, но тише, чем обычно.       Он убрал руку. Не отдёрнул, а именно убрал, и посмотрел на свою работу, чуть склонив голову. На его подушечке большого пальца остался след чёрной помады. Петя посмотрел на него, потёр пальцы друг о друга, стирая, а потом наклонился и коротко чмокнул Илью в губы.       Сухое касание — даже не поцелуй в привычном смысле. Что-то вроде печати или точки в конце предложения. Илья не успел ни ответить, ни отстраниться, когда всё уже закончилось. Только губы чуть засаднило от контакта, и внутри всё вспыхнуло и тут же погасло, оставив после себя тепло.       — Теперь нормально, — сказал Петя.       Он развернулся и пошёл к выходу.       Илья остался стоять у зеркала. Губы уже не идеальные, потому что Петин «чмок» всё-таки смазал помаду в уголке.       Илья быстро привел губы в порядок, спрятал помаду в карман олимпийки и пошёл к выходу.       В коридоре он догнал Петю. Тот шёл, не оборачиваясь, но когда Илья поравнялся с ним, чуть сбавил шаг так, что они пошли рядом, практически плечом в плечо. Перед самым выходом на лёд Петя вдруг повернулся и посмотрел на него.       — Готов? — спросил Петя.       — Готов.       После финала они снова оказались у зеркала — теперь уже чтобы стереть грим. Петя молчал. Илья молчал тоже. Они стояли рядом и смывали чёрную помаду влажными салфетками, и в какой-то момент их локти соприкоснулись. Никто не отдёрнулся. Это было такое маленькое, почти незаметное касание — ткань о ткань, — но Илья почувствовал его всем телом, как электрический разряд.

6. Нью-Йорк

      Перелет из Бостона в Нью-Йорк занял чуть больше часа. Маленький самолет, тесные кресла, турбулентность над заливом. Илья сидел у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному пластику, и смотрел на облака. Петя сидел через проход, наискосок, и Илья то и дело ловил его профиль боковым зрением — острый подбородок, темные, отросшие волосы, пальцы, рассеянно листающие что-то в телефоне. Он не оборачивался, но Илья знал, что Петя тоже его видит.       Они не разговаривали. После Бостона слова между ними стали необязательными. Петя поправил ему помаду пальцем, чмокнул в губы и ушёл, и с тех пор всё, что нужно было сказать, они говорили иначе. Взглядами. Касаниями. Молчанием.       В отеле их расселили на разных этажах: Илье достался номер на седьмом, Пете — на пятом. Илья запомнил это машинально, как запоминал все координаты Пети за последнюю неделю.       Шоу было вечером того же дня. Арена в Нью-Йорке оказалась огромной, многолюдной, с гулкой акустикой и ярким светом. На разминке все было как всегда: кто-то разогревался, кто-то проверял костюмы, режиссер носился между гримёрками с планшетом наперевес. Илья катал круги по льду, разминал мышцы, но мысли были далеко. Хотя нет. Не совсем далеко. Ровно на противоположном конце арены, где Петя отрабатывал вращения.       Они переглядывались. Постоянно.       Илья ловил себя на том, что смотрит на Петю и тут же отводит взгляд, потому что Петя смотрит в ответ. Это происходило снова и снова, весь день. На раскатке, когда Петя проезжал мимо и чуть поворачивал голову; в коридоре, когда они столкнулись у дверей в раздевалку и разошлись, не сказав ни слова, но обменявшись короткими, быстрыми взглядами; в столовой, когда Петя сидел через три столика и Илья чувствовал его взгляд на своём затылке.       За двадцать минут до финала Илья стоял у зеркала в своей гримерке и красил губы. Колпачок от помады валялся на столе. Он больше ничего не прятал. Провёл контур, заполнил середину, растушевал подушечкой мизинца. Илья уже хотел закинуть помаду в сумку, но увидел в отражении Гуменника.       Петя зашел без стука, поправил грим, чмокнул в губы и ушел, вызвав у Ильи проклятую дрожь и глупую улыбку.       Последний номер в Нью-Йорке прошёл на одном дыхании. Зал был огромный, публика горячая. Илья почти не замечал их. Он катал и чувствовал Петю на льду — не зрительно даже, а как-то иначе. Кожей, что ли. Воздухом. После шоу были поклоны, цветы, короткое интервью для местного канала. Илья отвечал на вопросы на автомате, а сам искал глазами Петю в толпе. Тот стоял у борта и разговаривал с кем-то из технического персонала, а когда Илья посмотрел на него — будто почувствовал и обернулся. Их взгляды встретились. Петя не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось. Едва заметно, на секунду.       Илья опустил глаза и улыбнулся в пол.       В отель они вернулись поздно. Илья принял душ, переоделся в чистую футболку и спортивные штаны. Спать не хотелось. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и бесцельно листал ленту в телефоне. Новости, чьи-то фотки с шоу, сторис коллег. Ничего важного. Он отложил телефон и просто сидел, глядя в стену, и думал.       Думал о том, что тур заканчивается. Завтра — Филадельфия, последний город. А потом — всё. Разлетятся по разным городам, по разным странам. Илья — в США, Петя — в Россию. И что дальше?       От этой мысли становилось холодно.       Он встал с кровати, подошёл к окну. Илья отошёл от окна, сел обратно на кровать. Потом лёг. Потом снова сел. Жарко. Открыл окно. Спать не хотелось совершенно. Он включил телевизор — какая-то ночная передача, — выключил. Достал телефон, проверил почту, убрал обратно. Внутри было зудящее беспокойство. Предчувствие чего-то.       Вдруг написала Эмбер.

my bambi-amby

is everything ok with the equipment in your room?

yup

ac’s dead i think

no shit

seems like it’s all the rooms

it’s very hot here

cause you’re hot

i know

cocky much       В дверь постучали. Илья перевел взгляд на часы в углу экрана. Кого могло занести в час ночи? Он невольно подумал про Петю, но тут же отогнал эту мысль. Слишком слащаво. Илья откинул телефон на кровать и пошел открывать дверь.       Вау. Правда Петя.       Он стоял в коридоре в черной хлопковой футболке. Влажные волосы чутка растрепались так, будто Петя бежал сюда. Они замерли друг напротив друга. Воздух между ними сгустился мгновенно. Илья чувствовал что-то странное, что Петя всегда вызывал в нём: покалывание на предплечьях, мурашки на загривке. Гуменник ничего не говорил.       — Не спится? — прошептал Илья. Во рту пересохло.       — Не спится.       Петя не входил в номер, но и не уходил. Он молча стоял в проеме.       — Заходи, — сказал Илья.       Петя шагнул внутрь. Илья закрыл дверь и на секунду задержал руку на ручке, собираясь с мыслями. Когда он обернулся, Петя стоял посреди комнаты и смотрел на него. Илья смотрел на него тоже. Это было странно и непривычно — видеть Петю таким домашним и без грима. Илья чувствовал огромную потребность мысленно сравнить его с каким-то животным, но на ум приходили только целующиеся котята. Петя выглядел мягче и нежнее, и одновременно опаснее, потому что теперь не было маски, за которой можно спрятаться.       Петя, кажется, ощущал то же самое. Он разглядывал Илью уж очень внимательно: его взгляд скользил по лицу: лоб, брови, глаза, нос, губы, подбородок. Задержался на розовых губах. Потом спустился ниже: на шею, на ключицы, выглядывавшие из ворота футболки. И снова вернулся к глазам.       Воздух накалялся, и тишина обретала смысл.       — Ты… — начал Петя, но остановился, не в силах собрать слова воедино.       Петя хищно подошел ближе, преодолевая расстояние между ними в несколько шагов, и оказался вплотную. Илья чувствовал тепло его тела и приятный аромат мыла. Петя поднял руку и коснулся его лица совсем невесомо, провёл по скуле, по линии челюсти.       — Я тебя таким никогда не видел, — сказал он. — Так близко.       — Я тебя тоже.       Петя не ответил. Он обошел Илью и встал со спины, положил руки на плечи и медленно провел ладонями вниз, к пояснице. Илья не мог пошевелиться. Стало ещё жарче, в том числе изнутри. Теперь Петя водил руками по его спине — от лопаток к пояснице, от поясницы обратно к плечам, — и каждое движение было до ужаса внимательным, изучающим. Когда его пальцы скользнули под ткань футболки и коснулись голой кожи, Илья тихо выдохнул и чуть выгнулся назад, прижимаясь спиной к Петиной груди.       — Холодные, — сказал он.       — Извини, — виновато ответил Петя, но рук не убрал.       Илья чувствовал себя безвольной марионеткой в его руках, когда Петя внезапно обнял со спины, уложив подбородок на плечо. Он боялся сделать лишний вдох и выдох, лишь бы не спугнуть настолько хрупкий момент. Когда он ещё сможет оказаться в такой ситуации? Петя дышал размеренно и грел чужую шею.       Тёплый воздух скатывался по коже Ильи вниз, за ворот футболки, растекался по ключицам, и от этого простого ощущения у Ильи ослабели колени. Он качнулся в сторону, и Петя мгновенно поймал его и прижал еще плотнее, зафиксировал.       — Стоишь? — прошептал Петя в самое ухо.       — Стою, — сипло ответил Илья.       — Тогда не шевелись.       Петя повёл носом вдоль его шеи — от плеча вверх, к заушной впадине. Не целовал, просто касался кончиком, и там, где он прикасался, оставался невидимый след. Когда дошёл до места за ухом, где кожа тоньше всего, остановился и выдохнул. Илья дёрнулся. Импульс прострелил позвоночник, рассыпался покалыванием в бёдрах.       — Вот тут. Чувствуешь?       — Чувствую.       — Что именно?       — Мурашки, — выдохнул Илья. — Везде.       — Покажи.       Петя расцепил руки и взял его левую ладонь за запястье, поднял к свету. По предплечью бежали мелкие мурашки, как гусиная кожа на морозе. Он наклонился и подул на них, и контраст получился мгновенный: влажное тепло на шее и тонкая прохладная струя на руке. Илья зажмурился.       — Красиво, — сказал Петя.       Он перехватил запястье удобнее и развернул ладонь внутренней стороной вверх. На бледной коже голубели вены. Петя повёл кончиком носа по этой дорожке — от основания ладони вверх, к локтевому сгибу, — и почувствовал, как под кожей бьётся пульс. Мысль о том, что сердце Ильи сейчас стучит у него под носом, вызывала постыдный жар внизу живота. Петя задержал дыхание и целомудренно поцеловал центр ладони.       — Петь, — позвал его Илья еле слышно.       Петя снова уложил подбородок на его плечо, но теперь повернул голову так, что нос почти касался мочки. Илья затаил дыхание. Петя не поцеловал — он заправил ему волосы за ухо одним пальцем: подушечка коснулась виска, провела по скуле, почти не прикасаясь, скользнула к уху, подцепила прядь и убрала её назад. Шорох волос прозвучал оглушительно интимно. Петя задержал пальцы на мочке, чуть сжал и отпустил.       — Я тебя сейчас картировать буду, — сказал он и развернул Илью к себе лицом.       У Ильи закружилась голова. Он даже слов таких не знал.       — Что?       — Карту на тебе расчерчивать. Отмечать все, где ты дрожишь.       Он поднял руку и коснулся большим пальцем ложбинки над верхней губой, «банта Купидона». Губы Ильи приоткрылись сами собой, и Петя видел это, чувствовал это, хотел податься вперёд, но сдержался. Убрал палец и вместо этого прижался лбом ко лбу. Закрыл глаза. Илья тоже закрыл. Темнота стала общей. Дыхание сначала шло вразнобой, потом синхронизировалось.       Петя потёрся носом о его нос и остановился за миллиметр до касания губами.       — Потерпи.       Он открыл глаза. Илья открыл следом, и в свете из окна Петя увидел, как влажно блестят его зрачки. Он поднял руку к лицу Ильи, и тот зажмурился доверчиво, беззащитно. Дыхание стало коротким, рваным, одними верхушками лёгких.       Так дышат, когда боятся расплакаться.       Он наклонился и прижался губами к веку. Почувствовал, как глазное яблоко дрогнуло под тонкой кожей. И в тот же миг услышал тихий, короткий всхлип и увидел, как из-под ресниц выкатилась слезинка.       Внутри у Пети всё сжалось и разжалось горячей волной, прокатившейся от груди в пах. От одной слезы у него перехватило дыхание, и член, уже ноющий всё это время, дёрнулся в штанах. Пиздец. Илья плакал не от боли, а от переполненности, и именно это сводило Петю с ума: он сам довёл его до такого состояния, он, и Илья — всегда сильный и контролирующий себя — сейчас стоял перед ним с мокрыми ресницами и позволял это видеть только ему.       Петя отстранился, но ладонь оставил на щеке. Большим пальцем вытер дорожку, размазал влагу по скуле, посмотрел на свои мокрые пальцы и медленно, не отводя глаз, поднёс их к губам и коснулся языком.       — Блять, — прошептал Илья, и колени его подогнулись уже по-настоящему.       Петя подхватил его за талию, но удержал на расстоянии, хотя член ныл и требовал прижаться.       — Продолжать?       Илья не мог говорить, только кивнул, сглатывая.       Петя снова встал со спины, положил ладони на плечи, потом на загривок — туда, где кончалась линия волос. Провёл ногтями вверх, почти не нажимая. Илья дёрнулся всем телом, выгнулся, вжался ягодицами в Петины бёдра, и Петя сквозь ткань штанов почувствовал жар его тела. Замер на секунду, пережидая ослепительную вспышку возбуждения, затем повторил движение. Илья застонал сквозь зубы.       — Здесь дрожишь сильнее всего. Я запомню.       Он опустил руки на талию Ильи, развернул лицом к себе. Теперь они стояли вплотную, грудь к груди, и Петя каждой клеткой чувствовал, как дрожит Илья — всем телом, непрерывно, от макушки до пят. Он взял его за правое запястье, обхватил пальцами, как браслетом. Большой палец лёг точно на пульс.       — У тебя так быстро сердце бьется.       — У тебя тоже, — ответил Илья.       Петя взял его левую ладонь и приложил к своей груди. Под тканью колотилось такое же сумасшедшее сердце. Илья опустил взгляд и заметил на футболке декоративную пуговицу, и Петя перехватил этот взгляд.       Илья поднял руку. Пальцы дрожали, перламутр выскальзывал, но наконец пуговица вышла из петли, и ворот разошёлся, открыв яремную ямку. Петя выждал пару секунд, глядя ему в глаза, потом медленно, показательно застегнул её обратно.       — В другой раз.       Илья застонал разочарованно и возбуждённо одновременно, и уткнулся лбом в Петино плечо. Ноги не держали. Петя чувствовал, как он дрожит, как колотится его сердце, как влажные ресницы касаются его шеи. Он запустил пальцы в волосы Ильи на затылке, чуть сжал, оттянул голову назад.       — Я не могу уже просто смотреть на тебя.       — Не надо просто смотреть, — прошептал Илья. — Я не хрустальный.       Петя подтолкнул его к кровати, и Илья сел, упал спиной на матрас, футболка задралась, открыв полоску живота, и Петя навис сверху, упираясь коленями по обе стороны от его бёдер. Член в штанах практически болел от возбуждения, но Петя не коснулся себя — он даже не думал об этом. Всё его внимание было сосредоточено на человеке под ним.       Он наклонился и прижался губами к открывшейся полоске живота — чуть выше резинки штанов. Илья всхлипнул и выгнулся, но Петя не опустился ниже, не стянул с него одежду. Вместо этого он пополз вверх, грудью по груди Ильи, пока их лица не оказались на одном уровне. Опустился на локти по обе стороны от его головы, так что их бёдра плотно прижались друг к другу, и сквозь ткани оба почувствовали жар.       Петя замер. Он не двигался и просто лежал на Илье, прижимая его к матрасу всем весом, и смотрел на него. На мокрые ресницы. На припухшие, искусанные губы. На ямочку над верхней губой, которую он трогал пальцем. На влажный блеск в глазах, в которых читалось всё сразу: желание, уязвимость, доверие, голод. Илья под ним дрожал — весь, с головы до пят, — и эта дрожь передавалась Пете, проходила через их сжатые грудные клетки, через сцепленные бёдра, через соприкасающиеся лбы.       — Ты дрожишь, — на придыхании выдал Петя.       — Это ты, — ответил Илья. — Ты доводишь.       Петя медленно, почти мучительно медленно, потёрся носом о его висок, потом о скулу, потом о подбородок. Илья всхлипывал уже непрерывно, тихо, с закрытыми глазами, и пальцы его вцепились в Петины плечи, сминая футболку.       — Смотри на меня, — приказал Петя.       Илья открыл глаза. Зрачки расширены настолько, что почти не осталось радужки. Губы дрожали. По виску снова катилась слезинка — вторая за вечер, — и Петя словил её губами, слизывал, чувствовал соль на языке.       Илья кончил, не выдержав.       Петя почувствовал, как тело под ним выгнулось дугой, как мышцы живота свело судорогой. Илья вскрикнул, и его голос сорвался на сдавленные рыдания. Пальцы впились в Петины плечи до синяков. Глаза зажмурены, из-под ресниц текли слёзы, и Петя кончил следом просто от вида Ильи, разбитого, дрожащего, плачущего под ним; от ощущения его пульсации сквозь ткань; от вкуса его слёз на своих губах; от той интимности, которую он не испытывал никогда ни с кем. Оргазм накрыл его, и Петя застонал, уткнувшись лбом в изгиб шеи Ильи.       Сердце колотилось так, что, кажется, выпрыгнуло бы из груди и упало на матрас между ними. Тишину нарушало только сбитое дыхание и прерывистые, затихающие всхлипы Ильи. Во рту пересохло у обоих.       — Блять, — наконец произнес Илья. Голос сел окончательно. — Я... я даже...       — Умница.       Илья тихо, истерично засмеялся — смех перешел в новый всхлип, — и Петя поднял голову, смотря на него.       — Я запомнил, — тихо сказал Петя. — Всю карту. Она теперь моя.       Илья улыбнулся.       — Только попробуй забудь.

***

      — А ты меня завтра поцелуешь? Или мне снова сделать вид, что я помаду забыл?       — А ты хочешь?       Илья неловко замялся, невольно растягивая губы в улыбке.       — Поцелую, — сказал Петя, не дожидаясь ответа. — И послезавтра поцелую. Хочешь?       — Завтра последнее шоу в туре.       — Я тебя и вне тура целовать хочу.