Нрав пустоты

      Нью-Йорк никогда не молчит, даже когда на часах пробило семь часов утра – он дышит сиренами, гудит неоновыми вывесками, шуршит шинами по мокрому асфальту. Этот город не прощает слабость, но помнит свистящую пулю, истошный крик, ночную молитву, произнесённую шепотом в подушку.       В закусочной на углу Бушвика и Монтроуз две женщины пьют кофе, разместившись за столом у окна с обзором на перекрёсток. Одна – рыжая, с прямой осанкой, усталым, но мудрым взглядом человека, который давно перестал бояться. Вторая – блондинка, у которой слишком сильно выделяются шрамы на костяшках рук, а взгляд – холодный, как сибирская метель, и теплеет только при близости с рыжей.       Они говорят о буднях тихо, почти домашним шепотом – о еде, о стрельбе, о том, что забытая очередным вечером в участке куртка так там и лежит уже как третью неделю. При этом обе стараются занять свои руки чем-то, осязаемым в руках – одна лениво перемешивает пластиковой ложечкой кофе в бумажном стаканчике, вторая крутила в руках уже пустой стаканчик.       – Ты опять не ела, – слова Наташи звучат как утверждение.       – Ты тоже, – парирует Елена, машинально пожимая плечами, как будто скидывая это тихое правдивое утверждение со своих плеч.       – Я старше, мне можно.       Белова фыркает, забавно поморщив нос, что вызывает у Романофф улыбку уголками губ. Это был почти смех – самый редкий звук, который могла выдать Белова, но Наташе удавалось вытягивать его с завидной частотой. Она научилась этому за годы знакомства и отчётливо помнила ту ночь в баре «У Томми», когда впервые увидела эту женщину: злую, избитую, с пустыми зелёными глазами и стёсанными в кровь кулаками. Этот образ Елены напоминает Наташе саму себя – очень давно, задолго до полиции, звания, до того, как научилась расслаблять зажатые плечи и ровно дышать.       – Я слышала, у Клинта стажёр, которого подошлют к тебе, – меняя тему Наташа отставляет стаканчик на стол и складывает руки на столе.       – Не ко мне, а в убойный, там есть Агата и Брок, – Елена откинулась на спинку пластикового стула. – Девчонка какая-то, молодая и спортивная, из тех видов стажеров, который смотрит так, будто справедливость действительно существует.       – Да? Уже успела на неё нарычать?       – Я не рычу. Я инструктирую.       Губы Наташи расплылись в улыбке, обыкновенно вызывающей у подозреваемых холод по телу, но Елена видела в этой улыбке самое настоящее тепло, почти сестринское.       – Дай ей шанс, Елена, иногда из таких вырастают лучшие.       В этот момент за окном на другой стороны улице, разбрызгивая лужи, медленно проехала патрульная машина. Из неё выходит девушка, очевидно молодая, без значка, но в форме стажёра. Её шаг от машины к дверям полицейского участка такой, как у человека, который верит, что справедливость существует. Уличный свет сквозь сумрак раннего утра позволяет Елене рассмотреть тёмные волосы, собранные в хвост, как руки в спешке поправляют кобуру – неуверенно, но старательно. Та стажёрка на пару мгновений оборачивается в сторону закусочной, будто ощущает чей-то пристальный взгляд – оценивающий, колкий, но не пугающий. Вскоре девушка встряхивает головой и нагоняет патрульного и скрывается за дверьми.       – Похоже, что это она, – проследив за взглядом Елены, Наташа заметила юную стажёрку на противоположной стороне улицы.       – Не знаю, – пожимает плечами. – Может быть.       Она так и проводила эту незнакомку взглядом, пока дверь участка окончательно не скрыла этот образ.       У этой истории точка отсчета не выстрел, пока – только взгляд.       Так и чёрный котенок, по кличке Снайпер, ещё не родился. Он появится на свет только через семь лет, под дождём, у стены круглосуточного магазина в Бруклине, но уже сейчас, в это раннее утро, когда две женщины пьют кофе в закусочной, а третья выходит из патрульной машины – невидимые нити начинают сплетаться в единый клубок.       Снайпер не узнает об этом никогда, но однажды, свернувшись клубком на коленях у женщины с голубыми глазами, он почувствует, как её пальцы – те самые, что когда-то сжимали лук – осторожно гладят его за ухом и замурлычет.       Потому что кошки знают: дом – это не место, дом – это люди.