Нрав пустоты

      Утро началось как обычно: Елена сидела в кабинете Наташи, на своём привычном месте у окна, и вертела в пальцах пустую кружку из-под кофе. Наташа стояла напротив, опираясь бедром о край стола, и просматривала последние сводки перед судом. Утро было ясным, солнечным, слишком хорошим.       – Сегодня суд, – сказала Елена. – Если всё пройдёт гладко, мы закроем трафикинг. Останется только добить сеть после приговора.       – Ты поэтому не спала? – Наташа отложила бумаги и посмотрела на неё.       Елена отмахнулась, но Наташа знала этот жест – он означал «неважно».       – Ты сегодня с Броком едешь на точку? Ту, что он вычислил?       – Да. Собираемся там в одиннадцать, группа захвата уже подготовлена. Если там то, что мы думаем – это будет последний гвоздь в крышку гроба их логистики.       – Будь осторожна.       – Я всегда осторожна.       – Нет, – Наташа покачала головой, и её голос прозвучал серьёзнее, чем обычно. – Не всегда, а сегодня будь как никогда.       Елена встретила её взгляд. Что-то в лице Наташи было необычным – не тревога, скорее, та особая сестринская забота, которую она никогда не выражала словами. Елена молча кивнула, поспешно отводя взгляд. Это было их «обещаю». Это поселило в груди необъяснимую тревогу, которую Елена не восприняла серьёзно.       – Документы уже должны быть в канцелярии суда, – Наташа отложила бумаги и потянулась за ключами. – Я поеду прямо туда, заберу их перед заседанием. Не хочу, чтобы что-то пошло не так.       – Давай я поеду с тобой.       – Нет, ты готовься к захвату. Мне всё равно там оставаться, суд, ты же помнишь.       Она поднялась и, проходя мимо Елены, на секунду задержалась. Положила ладонь ей на плечо.       – Будь осторожна, Елена.       – Ты уже говорила это сегодня, – она вздохнула и кивнула. – Ладно.       Наташа улыбнулась, услышав согласие. Они вышли из кабинета вместе и разошлись в разные стороны. Наташа направилась к лифту, ведущему в гараж участка. Елена к выходу на улицу, где её ждал летающий кирпич. Они не оглянулись друг на друга. Они всегда были уверены, что увидятся снова.       Елена выехала с парковки участка через десять минут после Наташи, успев проводить взглядом её чёрный Chevrolet Corvette Stingray. Город дышал начинающимся летом. Она вела машину привычно, мягко, но быстро, и мысли были заняты предстоящим планом захвата: расстановка группы, точки входа и выхода, возможные осложнения. База спецназа находилась в получасе езды, снаряжение нужно было проверить до десяти, а потом – выезд на точку и занятие обороны. Обычная подготовка к обычной операции.       Сигнал о заминированном автомобиле поступил с анонимного номера, когда она уже была на базе и проверяла крепления на бронежилете. Телефон завибрировал, короткое сообщение от Эдди:       «Суд. Парковка. Срочно.»       Она набрала его, но гудок оборвался на полуслове. Тогда она просто побежала к машине.       Взрыв Елена услышала по дороге. Вернее, она его почувствовала, а автомобиль почувствовал прошедшую ударную волну, которую от части погасили улицы. Гулкий, низкий, тяжёлый – он прокатился по Квинсу, как подземный толчок. А потом увидела дым – чёрный столб, поднимающийся над крышами. Она нажала на газ так, как не делала уже очень давно.       Патрульные и сапёры среагировали молниеносно и оцепили периметр вокруг здания суда. Кейт Бишоп стояла в оцеплении в тридцати метрах от входа в подземную парковку. Она попала сюда вместе с Клинтом, их вызвали на подкрепление, как ближайшее отделение, когда поступил сигнал. Кейт ещё не знала, что происходит. Знала только, что где-то там, внутри – лейтенант Наташа Романофф.       Второй взрыв прозвучал также громко и характерно: гулкий, низкий, тяжёлый. Горячая волна газа вырвалась из подземной парковки, выбив стёкла в радиусе нескольких домов на первых этажах. Разразилась паника. Крики.       Чёрный дым повалил из ворот, заволакивая улицу. Бетонная крошка посыпалась с фасада как моросящий дождь, звенело битое стекло, заскрипели тормоза и заскользили шины по асфальту. Паника.       Кейт стояла рядом с патрульной машиной. Взрывная волна ударила её в грудь, заставив упасть на асфальт, и в тот же момент лопнувшее боковое стекло осыпало её осколками. Один из них рассёк ей левое предплечье – она не сразу это заметила, потому что всё внимание было приковано к въезду на парковку. Охваченное адреналином тело не сразу давало понять, что падение спасло Кейт от крупных осколков стекла, которые могли прошить её насквозь и убить.       Дым. Темнота. Тишина – та особенная, оглушительная тишина, которая бывает только после взрыва. Даже взлетевшие птицы двигались как будто бесшумно.       Елена прибыла через несколько минут. Автомобиль замер у оцепления, натужно проскрипев тормозами, оставляя видимый след тормозной траектории шинами. Двигатель ещё работал, когда она выскочила и побежала к кордону. Офицер, стоявший первым, попытался её остановить:       – Детектив, туда нельзя! Ещё может быть повторный взрыв, сапёры только...       Она не замедлилась. Толкнула его рукой – крепкого, тренированного мужчину и он отлетел в сторону, едва удержавшись на ногах, с помощью поддержки коллег. В этом движении не было злобы. Только сила – та, что приходит в момент сильнейшего стресса, когда тело перестаёт слушать разум и действует на пределе возможностей.       Норадреналин захватил Белову с головой, позволяя переступить человеческие возможности с одним только желанием – спасти Наташу.       – Белова! – крикнул кто-то, кажется, Эдди, но она уже не слышала. Чёрный дым поглотил её образ.       На парковке было темно, где-то искрила проводка. Дым разъедал глаза, из-за чего приходилось щуриться, бетонная пыль висела в воздухе плотной вуалью, пахло горелым бензином и кровью. И было безумно жарко. Елена бежала на звук собственного сердца, которое заглушало всё остальное. Она будто и не чувствовала на себе веса обмундирования: бронежилет, весом почти два десятка килограмм, кобура с пистолетом на бедре, тяжелые армейские ботинки с армированным носком, армированные налокотники и наколенники. Она споткнулась о кусок бетона, едва не упала, выругалась, но продолжала бежать.       Машина Наташи превратилась в груду искореженного тлеющего металла. Дверца лежала в стороне, сорванная взрывной волной, пожёванная ею же как будто кусок фольги. А чуть поодаль, на грязном бетонном полу в пыли, лежала она.       Елена тут же почувствовала, как внутри что-то надломилось. Подойдя ближе, она упала на колени, но не давая панике захватить свой разум – сразу же начала осматривать её, чтобы провести первую помощь.       Наташа была ещё жива. Её лицо, залитое кровью, посекли осколки от стекла, но ей хватило сил повернуться к Елене. Глаза, уже затуманенные, встретились с её глазами. Наташа попыталась что-то сказать, но шум в голове от лопнувших барабанных перепонок мешал почувствовать, как и каким голосом она говорит.       – Лена... – её голос сорвался. Не было возможности даже вздохнуть. Очевидно это пневмоторакс из-за осколков, попавших в лёгкие, они стремительно быстро наполнялись кровью.       – Я здесь, – голос Елены предательски дрожал. – Я здесь. Тихо. Медики уже на подходе, Нат.       – Они не успеют, – судорожно выдохнула Наташа, мелкая дрожь прошлась по её телу. Её голос был слабым, но жутко спокойным. – Документов не было в канцелярии. Курьер опять всё перепутал... Пришлось спуститься. Я не хотела, чтобы ты... – она замолчала, собираясь с силами. – Присмотри за всеми, ладно? За Кейт. За Клинтом. За собой. Без меня вы – кучка бесшабашных балбесов.       – Заткнись! – Елена сжала её руку, перепачканную кровью, а другой зажала уже слабо пульсирующее артериальное течение крови Наташи на шее. – Ты сама за нами присмотришь. Ты – лейтенант. Ты не можешь... Не вот так. И не сейчас! Не бросай меня!       Наташа смотрела на неё. Уголки её губ дрогнули в последней, едва заметной улыбке – той, которую Елена знала так хорошо. Видя эту улыбку Елена даже не почувствовала, как из её глаз градом потекли слёзы.       – Прости, сестрёнка…       А потом свет в её глазах погас. Навсегда замирая.       Елена сидела на коленях, держа её за руку обеими ладонями, и слёзы не прекращая текли по её лицу. Лёгкие не жгло от бетонной пыли, организм не чувствовал, как медленно отравляется угарным газом. Без криков, без истерики. Молча. Она смотрела в пустые, мёртвые глаза Наташи – глаза, которые ещё минуту назад были живыми и смотрели на неё с теплотой, и плакала. Эти слёзы смывали всё живое, что в ней было. Они выливались из неё вместе с болью, со страхом, с любовью, с надеждой, а на их место приходила бездонная пустота. Такая холодная, бесконечная, как простирающийся над головой космос, пустота. Когда слёзы кончились, внутри не осталось ничего. Только зачем-то оставленная жизнь.       В кулаке был зажат значок Наташи, погнутый и в крови, с трещиной от осколка. Она подобрала его, не глядя, просто сжала в ладони, когда медики уже оторвали её от тела. Она просто в какой-то момент перестала сопротивляться. Встала и пошла к выходу, спотыкаясь об куски бетона.       Здание суда всё ещё дымилось. У входа на парковку толпились люди: пожарные, парамедики, полицейские. Кейт сидела у машины скорой помощи – ей наложили повязку, но она отказалась уезжать. Клинт был рядом, он заметил кровь на рукаве и заставил её отойти к медикам, но Кейт не спускала глаз с въезда на подземную парковку. Она ждала Елену, которая способна на всё.       Когда Елена вышла из дыма, Кейт вскочила. Забыла о ране, о повязке, обо всём.       – Детектив Белова...       Елена прошла мимо. Не взглянула. Не остановилась. Кейт лишь успела поймать её взгляд и замерла на месте.       В этих зелёных глазах не было ничего. Вообще ничего: ни боли, ни слёз, ни гнева, только пустота – такая глубокая, что Кейт почувствовала, как холод пробирает до костей. Она хотела догнать Елену, хотела что-то сказать, но не смогла. Ноги не слушались, в миг став ватными.       Она стояла и смотрела Елене вслед, пока Клинт не схватил её за плечо и не оттащил обратно к медицинской машине. Рука всё ещё кровоточила под плохо затянутой повязкой, но Кейт этого не замечала.       Вечером того же дня, когда солнце опустилось за крыши и окрасило небо в оранжевый, Ванда Максимофф сидела в своём кабинете. Это был самый светлый кабинет во всём участке: большое окно выходило на восток, и по утрам солнце заливало его таким тёплым светом, что даже в пасмурные дни здесь казалось, что погода налаживается. Наташа когда-то сказала – «У тебя самый солнечный кабинет в участке. Здесь должно быть что-то живое». И подарила фиалку. Просто так, без повода, три года назад.       С тех пор Ванда поливала её каждое утро. Фиалка цвела почти круглый год маленькими белыми цветами с фиолетовой сердцевиной, и пахла тонко, едва уловимо, как воспоминание. Сегодня она тоже цвела, но Ванда не могла заставить себя полить её.       Она сидела и смотрела на фиалку. И думала о том, что больше никто не войдёт в этот кабинет с дурацкой шуткой; и не скажет – «у тебя тут солнце, а ты всё равно сидишь с кислым лицом»; и не положит на стол новую заварку для чая; не предложит просто выпить чая с булочками; не спросит, как прошёл день; не оставит на столе шоколадку без повода.       – Присмотри за Леной, – прошептала Ванда в пустоту. – Ты просила меня. Я помню.       За окном снова выли сирены – этот звук теперь будет преследовать её ещё долго. Ванда поднялась, подошла к фиалке и всё-таки полила её. Вода впиталась в сухую землю почти мгновенно, жадно. Она провела пальцем по краю керамического горшка и поправила съехавшую набок надпись на кружке – «Я не сплю, я заряжаюсь», которую Наташа когда-то принесла ей в подарок на Новый год. Такая же кружка, как и в кабинет лейтенанта. И Ванда не сможет её убрать – это теперь будет напоминать о том, что Наташа навсегда осталась рядом, в мелочах.       Эдди Брок сидел в своём подвальном кабинете. Верхний свет он не включал, горела только настольная лампа, отбрасывая резкие тени на кипы бумаг. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка виски, а рядом стакан, тоже наполовину пустой. И ворох распечаток: телефонные биллинги, схемы связей, спутниковые снимки складов, за которым они с Еленой наблюдали последний месяц. Он перебирал их снова и снова, пытаясь найти момент, где они ошиблись. Где была утечка? Как они вышли на Наташу? Почему он не заметил раньше?       Их буквально обезглавили. Одним утром. Одним жирным, резким мазком.       Он поднёс стакан к губам, сделал глоток, даже не поморщившись. Алкоголь не заглушал ничего, только размывал края, делая мысли ещё более вязкими и бесполезными, но так было проще перенести эту боль внутри. Он думал о том, что Елена потеряла всё, что Наташа была для неё не просто лейтенантом. И что он сам, сидя в этом подвале, пропустил удар.       Дверь открылась без стука.       Агата Харкнесс вошла и замерла, почувствовав атмосферу отчаяния, а затем увидев бутылку – её взгляд скользнул по стакану, по рассыпанным бумагам, по лицу Эдди. Она ничего не сказала. Просто подошла и села, напротив.       – Досье на Саида, – сказала она без предисловий. – Мне нужно всё, что у тебя есть на Абу Саида.       – Это закрытые материалы, Харкнесс. Не твоя юрисдикция.       – Сегодня погибла лейтенант Наташа Романофф, – Агата не повысила голоса, но каждое слово било прямо в свежую рану. – Ты работал по этому делу с Еленой, я веду Морроу-Ковача, и я знаю, что Абу Саид – связан с моим делом тоже. Теперь это наша общая юрисдикция. Давай досье.       Эдди поднял на неё глаза. Агата увидела то, чего не ожидала: красные от недосыпа и алкоголя белки, щетину, скомканный воротник. Он выглядел также, как она сама чувствовала себя внутри.       – Я облажался, – сказал он тихо. – Мы оба облажались.       – Знаю, – ответила Агата. – Поэтому мы должны попытаться сделать хоть что-то.       Эдди молча встал, открыл шкаф и достал пухлую папку с грифом «Саид, Абу ибн Тарик – аль-Мосули».       – Это всё, что у нас есть. Саид – кажется верхушкой, но скорее всего лишь связующее звено. Если найдём его, выйдем на тех, кто стоит выше.       – Этого мало, – сказала Агата, взвесив папку в руке. – Но пока хватит.       Она взяла её и вышла, не прощаясь.       Поздно вечером Елена вошла в кабинет лейтенанта Романофф. Она была в штатском. Кабинет был пуст. Она зажгла настольную лампу – зелёный абажур отбрасывал круг тепла на стол. На подоконнике всё ещё стояла та самая кружка с надписью – «Я не сплю, я заряжаюсь», на полке томик стихов. На столе, развёрнутая к креслу лейтенанта, стояла фотография в рамке, на ней они вместе – Елена и Наташа, снятые пару лет назад в этом самом кабинете, без формы, почти улыбающиеся. Елена помнила тот день: был какой-то дурацкий праздник, Наташа смеялась над её нежеланием фотографироваться, а потом взяла и сняла их обеих на старый полароидный снимок. Она тогда сказала – «Пусть будет. Вдруг пригодится». И положила в рамку.       Елена раскрыла ладонь. На ней лежал значок Наташи – погнутый, в крови, которая уже успела засохнуть и начала сыпаться как пепел, с трещиной от осколка. Она положила его на стол, просто чтобы видеть его там, где он должен был быть. Значок лейтенанта. Он ещё пах бензином, кровью и гарью.       Елена, сложила руки на краю стола, опустила на них лицо подбородком, сидела и смотрела на значок. В голове было пусто, в груди – тоже. Слёзы высохли ещё там, на парковке, и теперь вместо них осталась только пустота – та самая, что родилась, когда она держала Наташу за руку. Пустота, которая теперь будет с ней всегда. Ни гнева. Ни страха. Ничего.       В дверях возникла тень – Клинт Бартон, он не вошёл, просто стоял на пороге, прислонившись к косяку. Он смотрел на Елену, на значок, на пустой кабинет и ничего не говорил. Он понимал, слова сейчас бесполезны. Да, и что тут скажешь? Они оба потеряли её. Они оба не способны помочь друг другу сейчас.       Елена просидела так ещё несколько минут. Потом взяла значок со стола и сжала в кулаке – на этот раз осторожно, почти нежно. Она никогда с ним не расстанется. Он всегда будет с ней как память, как напоминание о том, кого она не уберегла, как якорь в пустоте.       Когда она встала и пошла к выходу, Клинт отступил, давая ей пройти. Их взгляды встретились, всего на секунду. Ни слова. Только мелькнувшее понимание у двоих людей, которые потеряли одного и того же человека.       Кейт вернулась домой почти ночью. Повязка на руке снова намокла от крови, ещё в оцеплении, но медики сказали, что шов не понадобится, просто глубокая царапина, которая заживёт через пару недель, и дали советы как делать перевязку. Она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала.       Лаки встретил её у порога, но не запрыгал, не заскулил. Он будто знал или почувствовал настроение хозяйки. Поэтому просто подошёл и уткнулся носом в её колено, тихо дыша. Кейт опустилась на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.       Перед ней всё ещё стояло лицо Елены: пустые зелёные глаза, на лице дорожки от слёз, на которые налипла пыль и гарь, не было ни крика, ни ярости – ничего. Не просто пустота, которую видишь у сломленных, а именно холодный, бездонный космический вакуум. Будто чёрное небо разом лишилось всех звёзд.       Она достала телефон. Пальцы сами нашли контакт Кэсси.       Гудок. Второй. Третий.       – Кейт? – голос Кэсси прозвучал встревоженно. – Я слышала про теракт. Ты в порядке? Ты ранена?       – Царапина, – сказала Кейт, и её голос был чужим. – Я в порядке. То есть... Я не в порядке, но...       Она замолчала. Кэсси молчала тоже, не перебивала, не задавала вопросов.       – Лейтенант Романофф погибла, – сказала Кейт наконец. – Наташа. Она была... она была хорошей. Она была первой, кто пожал мне руку. Когда я пришла к ней в отдел, она сказала – «Добро пожаловать». И я... Видела Елену. Она вышла из дыма и прошла мимо меня. Просто прошла мимо. И её глаза, Кэсс... – Кейт запнулась, сглотнула подступивший ком слёз. – Там ничего не было. Как будто всё, что в ней было живого, просто исчезло или умерло. Я смотрела на неё и понимала, что она не видит меня. И, может быть, никогда больше не увидит.       На том конце провода было тихо. Потом Кэсси сказала, без шуток, без привычной иронии:       – Я здесь, Кейт. Я никуда не ухожу.       Кейт закрыла глаза. Лаки положил голову ей на колени. Тёплый. Живой.       – У меня есть ты, – сказала она тихо. – Лаки, Клинт, у меня есть люди.       – Да, – ответила Кэсси. – Ты не одна.       – А у неё... – Кейт запнулась. – У Елены теперь нет никого, Наташа была для неё всем. Мы с тобой говорили о сёстрах, помнишь? Ты была права. Она была её единственной семьёй, а теперь, – она сглотнула. – Я думала... Я стала для неё кем-то за эти три месяца, когда она сказала в разговоре с Наташей – «Я возьму её»... Думала, что стала, но сегодня я смотрела на неё, Кэсс, и она прошла мимо. Она не увидела меня. Значит, я не успела. То, что я делала, всё, чему я училась – этого было недостаточно. Я не стала для неё той, кого она могла бы...       Голос прервался, но она справилась. И когда она заговорила снова, слова были другими – не отчаянными, а ясными, она только что поняла важное для себя.       – Я не хочу быть заменой Наташи. Это невозможно. Никто не заменит ей сестру, но я хочу стать кем-то, на что она сможет опереться. Не вместо неё, а быть рядом. Кем-то, кто будет. Всегда. Кто не бросит, не уйдёт, не исчезнет. Кто согреет, когда она забудет, что такое тепло. Если она позволит... Если когда-нибудь позволит.       Тишина в трубке была долгой. Потом Кэсси сказала, очень мягко, так, как говорила только в самые важные моменты:       – Ты уже стала, Кейт. Просто сегодня она не могла никого видеть – это не про тебя. Это про пустоту внутри неё от потери, но ты уже та, кто не бросает, и она это знает. Где-то глубоко внутри, она это помнит.       Кейт прижала ладонь к глазам. Слёз не было, но что-то внутри неё – то самое, что три месяца росло под холодным взглядом зелёных глаз, окрепло. Не сломалось. И она поняла, чего хочет. Не сейчас. Сейчас слишком больно. Но когда-нибудь, если Елена снова окажется рядом – Кейт не даст ей пройти мимо. Она станет той, кого увидят. Той, кого нельзя не заметить. Той, кто будет рядом – не заменой, а кем-то близким. Своей.       – Я стану лучше, – сказала она, и голос прозвучал не как обещание. Как факт.       – Я знаю, – ответила Кэсси.       Они попрощались не сразу, ещё несколько минут молчали в трубку, слушая дыхание друг друга. За окнами выл сиренами ночной Бруклин, а впереди была зловещая неопределённость будущего дня. Но Кейт знала: Кэсси на другом конце провода, Лаки рядом, Клинт где-то там, в участке, тоже не спит. У неё есть люди.       Она открыла блокнот, и на чистой странице записала:       Наташа Романофф погибла.       Елена прошла мимо и не увидела меня.       У Елены больше нет никого.       У меня есть: Лаки, Кэсси, Клинт.       Я не хочу быть заменой Наташи. Это невозможно.       Но я хочу быть той, кто будет рядом. Кто согреет. Кто не бросит.       Я стану той, кого она увидит. Однажды.       Закрыв блокнот, она лишь чувствовала страх перед последующими днями. Она понятия не имела как вести себя на похоронах и как быть готовой увидеть Елену снова, с таким же взглядом.