Нрав пустоты

      Вечером на кануне похорон участок почти опустел: дневная смена разошлась, ночная только заступала, и в коридорах стояла особенная, приглушённая тишина, после большой трагедии. Кейт сидела в убойном отделе за своим столом и не могла заставить себя уйти домой. Повязка под рукавом напоминала о том дне, когда всё рухнуло.       Скрипучая дверь отдела открылась и Кейт заметила фигуру в проёме – на пороге стояла Елена, во всём чёрном. Она не выглядела так, будто пришла извиняться, но ей явно нужно сделать что-то важное.       – Кейт Бишоп, иди за мной.       Кейт резко подняла голову, удивлённо округлив глаза. Не успела она удивиться голосу Елены, как тут же поднялась и последовала за ней.       Елена вела её на крышу участка, там редко кто-то был, хотя место было старым и всем известным. Тяжёлая дверь, несколько пролётов пожарной лестницы, и открывается вид на Бруклин. Серое небо, огни города внизу, ветер треплет волосы. Кейт поёжилась и сунула руки в карманы. Елена стояла у парапета, глядя на город, и молчала. Кейт не знала, что можно сказать, и зачем сразу же побежала за ней, по первому зову.       – У тебя с собой блокнот, в который ты постоянно всё записываешь?       Удивлённо похлопав глазами, Кейт достала из кармана потрёпанный блокнот – тот самый, который вела с первого дня в участке, и протянула вместе с ручкой. Елена взяла его, открыла чистую страницу и начала писать. Резким, угловатым почерком. Буквы ложились на бумагу так же, как она сама – неровным рядом, с сильным нажимом, почти без наклона, буквы вышли печатными и рубленными одновременно, лишённые плавных линий. Кейт смотрела на это и понимала – она передаёт ей что-то важное. Что-то, что останется с ней теперь навсегда вместо Елены.       Закончив, Елена протянула блокнот обратно. На странице был написан список имён и короткие, рубленые пометки:       Бартон: если нужен совет – иди к нему. Не откажет. Прикроет.       Харкнесс: сложная, любит только себя и Рио, но справедливая. Если нужна защита – иди к ней. Уважает только профессионализм, так что старайся.       Джонс: частный детектив. Если нужно найти человека – найдёт в обход системе. Если кто-то начнёт давить – обеспечит надёжную крышу. Кто бы это ни был. (номер телефона был обведён кругом)       Видаль: лучший криминалист в городе. Если на месте преступления что-то покажется странным – зови её.       И последнее имя было написано с особым нажимом:       Рамлоу. Держись подальше. Скорее всего, грязный коп. Не работай с ним, если есть выбор. Не доверяй. Вообще ничего не доверяй. Разговариваешь – ври. Даже фактами про себя. Если будет шанс прижать – сделай это, я не успела.       Закончив, Елена передала блокнот с ручкой обратно Кейт. Она прочитала список, и пальцы её задрожали. Там были не просто имена и функции – это было похоже на карту выживания и одновременно оружие – последнее, что Елена могла ей дать. Затем Елена достала из внутреннего кармана куртки сложенные листы, то были копии материалов по делу Морроу-Ковача. Те самые, которые она собирала последние месяцы. Они легли на стол Наташи в то утро, которое должно было стать началом конца трафикинга.       – Если ты когда-нибудь станешь детективом, это может пригодиться. Там есть имена, которые не всплыли. Возможно, однажды ты захочешь довести это дело до конца, потому что я не успела.       Кейт взяла бумаги и не смогла вымолвить ни слова. Елена, кажется, не ждала благодарности. Она просто делала то, что считала правильным.       – Я ухожу, — спокойно сказала Елена. – В армию. Уже подала заявление о переводе, послужной список мне позволяет. Через несколько дней меня здесь не будет, – впервые за весь разговор, она повернулась к ней лицом и посмотрела в глаза. – Не жди меня, Бишоп. Живи, работай, становись детективом, лучшим из лучших, и не трать время на тех, кто уходит.       Но Елена не сказала, куда именно едет. Как и не сказала, что в кармане её куртки лежит копия досье на Абу Саида ибн Тарика аль-Мосули – человека, который организовал трафикинг, финансировал ячейку и причастен к убийству Наташи. Не сказала, что едет в пустыню, где у неё не будет ничего, кроме автомата, позывного и охоты на того, кто посмел отнять у неё сестру. Кейт не знала этих деталей, но она видела как Елена сжимает руку в кармане куртки – там точно значок Наташи.       Кейт сглотнула ком в горле. Она помнила свою клятву, записанную в этом же блокноте. Там, на чистой странице, которую она заполнила в ночь после теракта – «Я стану той, кого она увидит. Однажды». И ответила тихо, даже без дрожи в голосе:       – Я буду ждать.       Елена замерла, вглядываясь в голубые глаза Кейт. В зелёных глазах всё ещё была пустота, но где-то в глубине что-то дрогнуло от такого простого, честного, искреннего признания.       – Зачем? – спросила она. – Ты даже не знаешь, вернусь ли я.       – Знаю, – ответила Кейт. – Я подожду и узнаю.       Елена отвела взгляд, и на долю секунды что-то в её лице смягчилось, почти незаметно. Она не ответила. Просто кивнула – коротко, по-военному. Затем развернулась и ушла не прощаясь. Елена не знала вернётся ли когда-нибудь в Нью-Йорк, не в смысле живой – возвращение в цинковом гробу тоже считается за возвращение. Но в том смысле, ступит ли она вновь на улицы Нью-Йорка своими ногами, встретит ли снова такой же тёплый взгляд Кейт. Жизнь покажет.       Кейт осталась одна на крыше, сжимая в руках блокнот с почерком Елены и копии материалов. Ветер трепал её волосы, тело дрожало от влажного и холодного ветра, а внизу, вдали, шумел ночной Бруклин. Елена уходила, но Кейт знала наверняка – однажды она вернётся. И она будет готова.

***

      На следующее утро центральное кладбище Нью-Йорка встретило посетителей серым, пасмурным небом. Дождя не было, но тяжёлые облака висели так низко, что, казалось, можно было протянуть руку и коснуться их. Ветер трепал венки, траурные ленты и флаги, приносил запах мокрой земли и хвои. Холод пробирался под форму, заставляя людей ёжиться и прятать руки в карманы, но никто не жаловался. На похоронах полицейского не жалуются на погоду.       Похоронный кортеж начал свой путь задолго до кладбища. Мотоциклисты полицейского эскорта выехали первыми, их фары горели даже днём – знак траура. За ними следовал катафалк с гробом, накрытым зелёно-бело-синим флагом департамента полиции Нью-Йорка. По бокам катафалка шли четверо офицеров церемониального подразделения в парадной форме, в белых перчатках, с траурными лентами на значках. Их шаг был медленным, выверенным, как на параде. За катафалком тянулась колонна полицейских машин с включёнными мигалками, без сирен. Тишина.       На всём протяжении маршрута, от участка до кладбища, на перекрёстках стояли патрульные машины. Офицеры выходили и салютовали, когда кортеж проезжал мимо. Гражданские останавливались на тротуарах, снимали головные уборы. Кто-то крестился. Кто-то просто стоял молча и провожал взглядом.       Когда кортеж въехал на кладбище, его встретил строй волынщиков. Они двинулись первыми – медленно, безмолвно, держа ритм на одном барабане. Дробь была глухая, траурная: барабаны затянуты чёрным и пурпурным сукном. Волынки молчали. Только дробь. Только сердце, отбивающее последний марш.       Море синей формы постепенно заполнило аллеи кладбища. Полицейские, детективы, патрульные – все пришли проститься с лейтенантом Наташей Романофф. Но были здесь и те, кто не носил форму: женщина из прачечной, которой Наташа когда-то помогла оформить документы после смерти мужа; бывший свидетель по делу трафикинга, которому она лично пообещала защиту и сдержала слово; старушка с тростью, которую Наташа провожала до дома после вечерней смены, когда та боялась идти одна. Они стояли чуть поодаль, чувствуя себя чужими в этом море формы, но пришли, потому что не могли не прийти.       За ограждением держалась пресса. Журналисты с камерами, репортёры с диктофонами. Питер Паркер стоял среди них с блокнотом, в котором не было ещё ни одной записи. Он не смотрел в блокнот. Он смотрел на гроб, полицейский марш и флаги.       Шестеро офицеров почётного караула вынесли гроб из катафалка. Все в парадной форме, в белых перчатках, с траурными лентами на значках. Они несли его к месту прощания медленно, шаг в шаг, под дробь барабанов. Когда гроб опустили на постамент перед строем, волынки вступили – Amazing Grace – полилась по кладбищу. Высокий, тоскующий звук заполнил воздух, и многие опустили головы. Кейт почувствовала, как этот звук проникает под кожу, и захватывает сердце в тиски. Она сглотнула, но не отвела глаз. Она уже второй раз на этой церемонии.       Капитан Стив Роджерс вышел к гробу. Он был в парадной форме, с траурной лентой на значке, и, когда он встал перед строем, волынки медленно стихли. Он не доставал бумаг. Он говорил, глядя на людей.       – Мы провожаем сегодня лейтенанта Наталью Альяновну Романофф, которая для всех нас была Наташей Романофф. Для города она была офицером полиции, а для нас она была сердцем отдела нравов. Остальные её знали последней надеждой, когда больше не к кому было идти.       Он сделал паузу, потому что даже Стиву Роджерсу было сложно прощаться с ней.       – Я познакомился с ней много лет назад, когда она ещё не была лейтенантом. Тогда я подумал – «Эта женщина спасёт мир». Она была права почти всегда, и мир она спасала не громко, не с трибуны. Она делала это каждый день: расследовала дела, которые никто не хотел брать; защищала тех, кого никто не хотел защищать; и никогда не ждала благодарности, – Стив обвел взглядом собравшихся. – Она знала этот город, потому что прошла его своими ногами вплоть до каждого закоулка. Она знала каждого своего человека. У неё есть кружка с надписью: «Я не сплю, я заряжаюсь», и она действительно никогда не спала, не могла себе этого позволить пока кому-то из её людей нужна была помощь. У неё на полке лежал томик стихов, и я так и не узнал, чьих, потому что она никому не давала его читать. И у неё в столе всегда лежала заварка для чая, которую она держала не для себя.       Кейт заметила, как что-то мелькнуло на лице капитана, что тот отчаянно сдерживал, поджимая нижнюю челюсть.       – Она помнила всех и всё. И теперь мы будем помнить её, – следующие слова он произнёс тише, опустив взгляд на гроб, но они прозвучали как клятва, не людям, а себе: – Мы продолжим её дело. Это всё, что она попросила бы от нас. Спи спокойно, лейтенант Романофф.       Роджерс отступил от гроба, не поворачиваясь спиной, не смея повернуться спиной к той, кого всецело уважал и любил. Он встал рядом с Барнсом, и тот понимающе кивнул ему. Волынки запели снова, а почётный караул поднял винтовки для прощального залпа.       Троекратный залп прозвучал резко, раскатисто над кладбищем. Птицы резко взметнулись с деревьев чёрной тучей. Кейт едва заметно вздрогнула, звук был похож на тот, что она слышала в день теракта, только теперь он был ритуальным. Вместе с этим в мыслях краткой вспышкой возникло воспоминание об отце. Мотнув головой, отгоняя воспоминания, она сжала руку в кулак, чувствуя, как повязка под рукавом натягивается на предплечье.       Когда эхо затихло, офицеры церемониального подразделения сняли флаг с гроба – зелёно-бело-синий флаг NYPD. Они подняли его, растянули, держали идеально ровно – ни складки, ни наклона. Затем начали методично складывать. Каждое движение было выверено, как в ритуале, который повторялся сотни раз до этого дня и будет повторяться сотни раз после. Флаг складывался в плотный треугольник, тот самый, что вручают семье.       Но у Наташи не было семьи. Только Елена, которая стояла в стороне от всех. Не в первом ряду, не с начальством – у старого дерева, где тень скрывала лицо. Она была полностью в чёрном: старая кожаная куртка поверх чёрной водолазки, тёмные джинсы. Никакой формы – она уже сняла её. Заявление об увольнении и переводе в армейское подразделение по борьбе с терроризмом лежало на столе капитана Роджерса. Туда, где идут активные боевые действия. Туда, где можно найти следы тех, кто это сделал. Она знала, куда едет – по следам Абу Саида. Перед ней был единственный доступный путь – это месть.       В кулаке Елена сжимала значок Наташи, погнутый, с трещиной от осколка, бережно отмытый от засохшей крови. Она не плакала. Она смотрела в одну точку перед собой, и лицо её было спокойным. Никто не видел, что внутри неё уже ничего нет, осталась только оболочка. Тело, у которого билось сердце, дышали лёгкие, но всё остальное умерло вместе с Наташей тогда на парковке. В этом гробу лежали они вдвоём.       Когда флаг сложили в треугольник, капитан Роджерс на мгновение задержал взгляд на Елене. Она не шевельнулась. Тогда он повернулся к Клинту Бартону – тому, кто был рядом с Наташей дольше всех, кто помнил её ещё с тех времён, когда она не была лейтенантом. Роджерс подошёл и вложил сложенный флаг в руки Клинта.       Клинт принял его молча. Его лицо было непроницаемой маской. Потеря коллеги сильно ударила по лейтенанту, но Клинт стоически держался.       Кейт стояла рядом с Клинтом, пока ещё с ним, пока флаг не был вручён. Она была в форме стажёра, с повязкой под левым рукавом, невидимой для других, но ощутимой для неё самой. Почти всю церемонию она смотрела на Елену, иногда на гроб Наташи. Не могла оторваться. Видела, как та стоит в стороне, как сжимает значок, как не реагирует на флаг, переданный Клинту. И внутри всё сжималось.       Когда церемония закончилась, люди начали подходить к гробу по одному: класть цветы, прощаться.       Капитан Роджерс, закончивший речь, первым подошёл к гробу. Он не стал снова говорить, что нужно, он уже сказал. Он просто положил ладонь на край гроба и на несколько секунд опустил голову, закрыв глаза. Со стороны могло показаться, что он молится, но те, кто знал его ближе, понимали – он даёт обещание. «Мы продолжим. Я прослежу». Он выпрямился, отступил на шаг и остался стоять с краю, как часовой.       Клинт подошёл следующим. Он всё ещё сжимал сложенный флаг, который капитан Роджерс вложил в его руки. Он не произносил речей, только коснулся края гроба кончиками пальцев и замер так на несколько секунд. «Я присмотрю за всеми, Нат», – сказал он мысленно, затем возложив к могиле алые розы отошёл, уступая место другим.       Баки Барнс, стоявший поодаль, сделал шаг вперёд. Он знал Наташу – они пересекались в баре, на стрельбище, на совместных операциях много лет назад. Он не был ей близким другом, но он был солдатом, и он знал, как провожают своих. Он подошёл к гробу, вытянулся по стойке смирно и вскинул правую руку в воинском салюте – не полицейском, а армейском. Задержался на три удара сердца, затем опустил руку, положил на край гроба старую монету – «челлендж-коин» его подразделения, которую носил с собой много лет, и отошёл, не сказав ни слова. Клинт встретил его взгляд и благодарно кивнул. Монета осталась лежать на гробе среди цветов – маленький знак от старого солдата.       Ванда Максимофф принесла маленький букет свежих фиалок, срезанных сегодня утром. На языке цветов фиалка означала глубокое уважение, скромность и верность памяти. Она опустилась на одно колено, положила их к краю могилы, и она провела пальцами по холодному дереву, задержавшись на нём лишь на пару мгновений. «Ты просила присмотреть за Леной. Я не знаю, смогу ли, но я попробую». Она поднялась и вернулась на своё место. Рио, стоявшая рядом, коротко едва коснулась её локтя, без слов, просто чтобы Ванда знала: она не одна. И она благодарно кивнула на этот жест.       Агата Харкнесс и Рио Видаль подошли вместе. Агата держала в руках две алые гвоздики – традиционный цветок для полицейских похорон. Она молча положила их рядом с фиалками. Рио стояла чуть позади, и её ладонь касалась предплечья Агаты – незаметный для посторонних жест поддержки. Агата не плакала, но, когда она выпрямилась, её подбородок был вздёрнут выше обычного, а губы сжаты в тонкую линию. «Я доведу дело Морроу-Ковача до конца. Обещаю». Она отступила, и Рио на секунду задержалась у гроба. Никто не услышал, что она сказала – только Наташа.       Эдди Брок стоял в стороне, не решаясь подойти. Он чувствовал себя виноватым – он работал по этому делу с Еленой и не успел предотвратить удар. Но он всё же сделал шаг вперёд, когда толпа поредела. Положил руку на край гроба, опустил голову. «Я облажался, но найду их. Я тебе обещаю». Он не задержался надолго, ему было трудно дышать, и, отойдя, он вытащил из кармана помятую пачку сигарет, хотя не курил уже несколько лет.       Кэсси, которую Кейт держала за руку, подошла к гробу неуверенно – она не была знакома с Наташей близко, но помнила, как та однажды остановилась у их столика в кофейне и сказала: «Ты Кэсси Лэнг? Твой отец хороший человек. Передай ему, что второй шанс – это то, ради чего стоит жить». Кэсси тогда не поняла, зачем ей это сказали. Теперь поняла. Она положила к гробу маленький камень – обычный, подобранный на берегу Гудзона, который носила с собой как талисман уже как несколько лет. «Спасибо за папу», – прошептала она. Кэсси отошла от гроба, вытирая глаза рукавом. Она старалась держаться.       Скотт и Хоуп стояли чуть поодаль, вместе с гражданскими, и ждали, пока схлынет толпа. Скотт был в тёмном костюме, который явно не носил со времён суда по собственному делу – воротник был чуть тесноват, а галстук завязан старательно, но кривовато. Хоуп поправила ему узел, и он благодарно кивнул. Они подошли к гробу вместе.       Скотт не знал, что говорить. Он вообще редко знал, что говорить в такие моменты, но он помнил, как Наташа однажды зашла в IT-лабораторию, ему тогда только-только выдали консультантский бейдж, и он ещё чувствовал себя чужим в этом участке, бывшим заключённым среди копов. Наташа оглядела лабораторию, посмотрела на него и сказала: «Лэнг, я читала твоё дело. Второй шанс – это то, ради чего стоит жить. Не запори его». И ушла, не дожидаясь ответа.       Он не запорол. Он положил к гробу маленькую монетку в четверть доллара – талисман, который носил с собой с тех пор, как вышел из тюрьмы, и сказал тихо, почти неслышно – «Спасибо, что поверили».       Хоуп стояла рядом. Она не была близка с Наташей, но она знала цену справедливости и цену, которую платят те, кто её защищает. Она молча положила к гробу белую лилию, ту, что держала в руках всю церемонию, и произнесла одними губами – «Покойтесь с миром, лейтенант». Её пальцы на секунду задержались на краю гроба, а затем она отступила, взяла Скотта под руку и увела его обратно, к живым.       Кейт подошла последней. Она не знала, что нужно говорить в такие моменты. Она просто стояла и смотрела на гроб, и внутри всё сжималось в одну точку. «Вы были первой, кто пожал мне руку в отделе нравов. Вы сказали – «Добро пожаловать». Я не знаю, что теперь будет, но я стану той, кого она увидит. Однажды. Я обещаю – Елена не останется одна». Она накрыла ладонью край гроба, и на секунду закрыла глаза. Она оставила для Наташи букет фиолетовых ирисов.       Кейт видела, как люди начали расходиться – медленно, нехотя, будто каждый боялся первым покинуть это место. Клинт отошёл к капитану Роджерсу, всё ещё сжимая флаг в руках. И в этот момент Кейт заметила, как Елена отходит от своего дерева и направляется к выходу с кладбища. Одна. Не оглядываясь. Не положив цветов.       Кейт сорвалась с места.       – Кейт! – окликнул Клинт, заметив движение краем глаза, но она уже не слышала. Стив остановил Клинта, положив ладонь на его плечо. «Им нужно поговорить» – так говорил безмолвный жест капитана.       Она догнала Елену у выхода с кладбища. Та стояла к ней спиной, глядя куда-то вдаль, и Кейт, запыхавшись, остановилась в нескольких шагах.       – Детектив Белова...       Елена не обернулась.       Кейт сглотнула и заговорила: быстро, сбивчиво, как человек, который боится, что ему не дадут договорить. О том, что она понимает: сейчас никто не может понять, что Елена чувствует. О том, что она потеряла отца и знает, что такое боль. О том, что она рядом, что она хочет помочь – всем, чем сможет.       Елена медленно обернулась.       Кейт увидела её лицо и замолчала на полуслове. Глаза – те самые зелёные глаза, которые она когда-то боялась и которыми восхищалась, смотрели на неё без выражения. В них не было ничего, только пустота – та самая, которую Кейт уже видела у въезда на парковку, когда Елена вышла из дыма.       – Ты здесь никто, стажёр.       Голос Елены ровный, без интонации. Как будто она констатировала факт. Как будто Кейт была предметом мебели, мимо которого прошли в магазине.       Елена развернулась на пятках, и пошла дальше. Кейт осталась стоять одна, задыхаясь от невысказанных слов, которые застряли в горле от одного только взгляда. Вокруг серое небо, мокрая трава и тишина, нарушаемая только удаляющимися шагами. Эти слова ударили сильнее, чем осколок стекла в руку.       Она смотрела, как Елена идёт к парковке, затем садится в свой серебристый автомобиль, закрывается дверь – с тем самым тяжёлым звуком, который Кейт запомнила ещё с ночного выезда. А потом машина плавно тронулась с места и скрылась за воротами кладбища. Елена не остановилась, не обернулась. Она просто оттолкнула Кейт, ещё дальше, чем при первой встрече.       Кейт вернулась к остальным на ватных ногах. Клинт, увидев её лицо, всё понял без слов. Он молча обнял её за плечи и увёл к машине. Кэсси, ждавшая у входа, подошла и взяла её за руку. Никто ничего не говорил и не спрашивал. Слова сейчас были не нужны.       Утро следующего дня началось с официального приказа – лейтенант Клинт Бартон переводится в отдел нравов. Капитан Роджерс объявил об этом коротко и буднично, как объявляют о смене караула. Клинт выслушал, кивнул и ничего не сказал.       Ещё вчера, на похоронах, он отвёл Ванду в сторону. Она стояла у могилы с маленьким букетом фиалок, и глаза у неё были сухие, но он знал этот взгляд человека, который держится из последних сил.       – Забери его, – попросил Клинт. – Кактус. На подоконнике, у Наташи. Я не смогу за ним ухаживать, а ты сможешь.       Ванда посмотрела на него долгим взглядом и молча кивнула. Она поняла без лишних слов: Клинту нужно, чтобы в кабинете было меньше того, что напоминает о Наташе. Не потому что он хочет забыть, а потому что не хочет видеть, как это умирает по его вине.       Утром, до начала смены, Ванда зашла в кабинет лейтенанта Романофф – последний раз как в её кабинет. Взяла с подоконника кружку «Я не сплю, я заряжаюсь» с кактусом и унесла к себе.       Теперь, вечером, Клинт шёл по коридору отдела нравов медленно, с коробкой в руках. Он знал, что кабинет пуст. Знал, что кактус уже у Ванды. Знал, что на столе всё ещё стоит фотография, но одно дело знать, и совсем другое открыть дверь в её кабинет ключом, который теперь его.       Он остановился у таблички «Лейтенант Н. Романофф». Никто не решился её снять и Клинт не стал. Он просто открыл дверь и вошёл.       Внутри было тихо. На подоконнике – там, где раньше стоял кактус, теперь было пусто, и Клинт, глядя на это место, понял, что правильно сделал. На полке томик стихов, который Наташа читала так редко, но никому не давала трогать. На столе фотография в рамке, развёрнутая к креслу: Елена и Наташа, снятые пару лет назад в этом самом кабинете, без формы, почти улыбающиеся – даже Елена не смогла её забрать.       Запах её духов почти выветрился, но Клинт всё равно узнал его. Тот самый Ganymede: кожа, шафран, мандарин. Он слишком хорошо его помнил.       Клинт поставил коробку на край стола и несколько секунд стоял, оглядывая комнату. Потом аккуратно сел в кресло, то самое, где сидела Наташа. Затем медленно провёл ладонью по столу, посмотрел на фотографию, а потом сказал негромко, в пустоту:       – Я присмотрю за всеми, Нат. Обещаю.       Он достал из коробки свою кружку и поставил её рядом с кружкой Наташи. Не вместо, а рядом. Затем открыл верхний ящик стола, чтобы убрать туда свои бумаги, и замер. Там лежала старая заварка для чая – та, которую Наташа всегда держала для Ванды. И маленькая записка, приклеенная скотчем к внутренней стороне ящика «Не забудь поесть. – Н.»       Клинт резко закрыл ящик. Его будто окатило ледяной водой, от которой прошлась мелкая дрожь по телу. Он пока не готов был это убирать.       Он поспешно поднялся и вышел из кабинета. Дверь осталась приоткрытой, также как оставляла её Наташа. Коридор был пуст, в участке стояла тишина, за окнами шумел ночной Бруклин. Где-то вдалеке выла полицейская сирена. Кабинет замер, впереди была пустота, но где-то глубоко внутри, под этой пустотой, Кейт помнила свою клятву, Клинт помнил свою, Ванда поливала фиалку и кактус. Они попробуют жить дальше.

      Жизнь продолжалась даже когда казалось, что она кончилась.

***

И пусть в разрезе душ видна была тоска,

А в глубинах сердца – боль.

И словно дуло у виска,

Звучит, скорбя, бемоль.

Так человек внутри живой –

Снаружи, видно, сух.

И должен днём, наперебой,

Читать молитвы вслух.

***