Нрав пустоты

      Дни после первой пытки слились в череду одинаково жестоких кровожадных сессий. Подручные Хасан проявляли удивительную изобретательность, с каждым разом добавляя что-то новое.       Сначала к избиениям и подвешиванию добавилось удушение, но теперь они делали это иначе: связывали, сажали на стул и зажимали нос, одновременно заливая в рот воду. Она захлёбывалась, кашляла, вода попадала в лёгкие, и с каждой секундой паника становилась всё сильнее. Это была медленная, мучительная пытка, которая не оставляла следов, но заставляла чувствовать себя абсолютно беспомощной. В какой-то момент, отчаянно пытаясь вдохнуть, она опрокинулась вместе со стулом на пол, разбив колено в кровь. Они лишь рассмеялись, подняли её и продолжили.       Затем последовало долгое стояние под палящим солнцем. Её вывели во внутренний двор – небольшой, окружённый высокими глинобитными стенами и сложным ландшафтом. Солнце здесь пекло нещадно, и уже через несколько минут кожа на плечах и лице начала гореть. Ей связали руки за спиной и заставили стоять на коленях на раскалённых камнях, под палящими лучами, пока спина не покрылась волдырями, а губы не потрескались до крови. Наблюдающие, сидевшие в тени, курили и смеялись, глядя на неё. Смеялись и те, кто проходил мимо, а то даже и смел ткнуть дулом автомата в голову или едва затянувшуюся рану. Никто не дал ей воды. Когда она начала терять сознание от обезвоживания, её утащили обратно в камеру.       Другие пытки были не менее изобретательными. Елене давали дышать едким дымом слезоточивого газа, заставляя лёгкие гореть. Наносили лёгкие, но очень болезненные порезы на бёдра и живот, а затем натирали раны солью, заставляя кричать от нестерпимой боли. Её заставляли пить воду с солью, а затем не давали нормальной воды, вызывая мучительную жажду и рвоту. Один из подручных, самый безжалостный, тушил окурки о её тело: лицо, предплечья, плечи, живот, даже внутреннюю поверхность бёдер, иногда ступни.       Хасан появлялся каждый раз, когда пытка достигала пика. Он поднимал руку, и всё замирало. Подручные отступали, и он оставался с ней наедине. Опускался рядом, протягивал воду, иногда даже сам придерживал кружку у её губ. Иногда проявляя заботу вытирал кровь с лица Елены и звал Махмуда на осмотр ран.       – Ты видишь? – говорил он. – Только я могу это остановить. Только я решаю, будешь ты жить или умрёшь. Твои командиры бросили тебя. Твоя страна забыла о тебе, а я здесь и даю тебе шанс.       Он давил на одиночество. На то, что её никто не ждёт и не ищет. На то, что мир забыл о ней, и с каждым днём эти слова звучали всё убедительнее. Елене всё труднее было не соглашаться, Хасан видел это в её глазах, и это был именно тот результат, которого он добивался.       На десятый день, именно после одной из таких сессий пыток, когда боль была особенно невыносимой, а одиночество казалось абсолютным, она лежала на полу, не в силах подняться, и перед глазами, как далёкий свет, стоял образ – тёплые голубые глаза, запах чая, забавная улыбка и мягкие пальцы, перебирающие её волосы.       Хасан вошёл и сел, напротив.       – Ты держишься, Белова, – на этот раз в его голосе слышалось разочарование. – Я знаю, что ты думаешь: где-то есть человек, которому ты нужна. Что кто-то ждёт тебя – это ложь. Ты никому не нужна. Ты пуста.       И тогда она сорвалась.       – Меня есть кому ждать! – крикнула она, и голос сорвался на хрип, оскалив ряд окровавленных зубов. Крик разорвал тишину, и она, уже не контролируя себя, выкрикнула то, что держала внутри все эти дни: – Кейт Бишоп! Её зовут Кейт Бишоп! И она ждёт меня! Она обещала!       Тишина. Хасан замер. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, и в его глазах загорелся тот самый исследовательский интерес – хищник, почуявший кровь.       – Кейт Бишоп, – повторил он медленно, пробуя имя на вкус. – Значит, вот как её зовут, – голос Хасана опасно смягчился. – Помню её – это твоя стажёрка. Та девчонка из Бруклина, с которой ты работала перед тем, как отправиться сюда. Это ради неё ты пыталась сбежать? Ради неё ты терпишь всё это?       Она вздрогнула. Откуда он... Но Хасан лишь усмехнулся. Елена ничего не ответила, только смотрела на него с ненавистью.       – Это... трогательно, – он качнул головой, размышляя. – Ты держишься за неё, как за якорь, но знаешь, что я вижу? Я вижу повторение. Ты держалась за свою сестру, лейтенанта Романофф. И где она теперь? – он сделал паузу, и его голос стал почти интимным, он восхищался своей безграничной силой. – Я отдал приказ, Белова. Я решил, что она должна умереть, потому что она стояла у меня на пути, и она умерла. Ты не смогла её защитить, а теперь ты держишься за эту девчонку. Думаешь, её ждёт другая судьба?       Он подошёл ближе, опустился на корточки и, взяв её за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были холодными, а взгляд пронзительным.       – Ты, наверное, цепляешься за неё, как за молитву? Повторяешь про себя каждую ночь? Кейт, Кейт, Кейт... – Он произнёс это нараспев, с издевательской лаской, и Елена вздрогнула. – Ты думаешь, это имя защищает тебя? Нет. Это твоя слабость, и мы будем работать над ней. Каждый день. Пока ты не поймёшь: ты приносишь только смерть тем, кого любишь. Я уже доказал это однажды. Я докажу это снова.       Он отпустил её подбородок и выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым, но она видела – он доволен. Он нашёл то, что искал. Раньше у него просто не было подтверждения. Теперь оно у него было.       – Завтра мы начнём снова, Белова. И теперь я знаю, с чего именно.       Он ушёл. Елена осталась одна, лёжа на полу и чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она только что выдала ему имя, но странное дело – ей не было стыдно. Потому что Кейт действительно существовала, и она действительно ждала. И это было единственное, что Хасан не мог у неё отнять даже теперь. Лишь другая тревога поселилась в её голове – не успеть защитить Кейт, как она не успела спасти Наташу.       Оставив Елену с осознанием, что она только что вручила ему ключ к своему последнему убежищу, и в груди у неё поселилась невыносимая тяжесть. Она не просто выдала имя, а показала ему, что у неё есть сердце, в которое можно целиться. Это не было стыдом скорее, горьким сожалением бойца, выдавшего врагу расположение последнего склада с боеприпасами. Елена корила себя за несдержанность, но в то же время ощущала странное, почти неуловимое облегчение в этой горечи. Имя было произнесено, а значит Кейт существовала не только в её голове. Теперь Кейт стала реальной угрозой, реальной мишенью, и за неё стоило бороться. Даже если это делало её саму более уязвимой.       На следующий день Хасан пришёл не как надзиратель, а как учитель, готовый начать первый урок. Он не угрожал, а рассуждал, и от этого его слова проникали гораздо глубже, чем любое лезвие. Хасан начал не с боли, а с почти интимной беседы, сидя напротив её матраса.       – Твоя привязанность к этой девчонке – это болезнь, Белова, – говорил он, и его голос был мягким, почти сочувствующим. – Это нарыв, который нужно вскрыть. Поясню почему: ты цепляешься за неё, потому что боишься признать, что внутри тебя осталась только пустота. И она словно огромный, всепоглощающий вакуум, которая поглотила всё, чем ты была.       Он посмотрел на неё не как на жертву, а как на неподатливый материал, который требует более тонкой обработки.       – Посмотри на себя, – продолжал он. – Посмотри на свои руки – ты убивала, Белова, и делала это умело, без капли жалости. Неужели ты думаешь, что эта девчонка, с её идеализмом и верой в справедливость, сможет принять тебя? Позволит обнять себя руками, которые по локоть в крови? – он сделал паузу, давая словам осесть золой на открытые раны Елены. – Ты сама знаешь ответ. Её отторжение будет единственной и правильной реакцией. Она увидит в тебе монстра, которого стоит бояться, а не человека, которого можно любить.       Эти слова упали в благодатную почву. Елена и сама не раз думала об этом, глядя на свои руки, теперь покрытые ранами и ожогами. Хасан лишь озвучил то, что грызло её изнутри долгими бессонными ночами.       Сразу после этой почти интимной беседы, пока разум ещё переваривал ядовитые слова, её грубо вздёрнули с матраса и потащили в центр камеры. Двое подручных действовали слаженно, без лишних слов, словно выполняя давно заученный ритуал. Один схватил её за волосы и запрокинул голову назад, заставляя смотреть в потолок. Она попыталась вырваться, но сил уже не было.       Её опрокинули на спину, прижав лопатки к холодному полу, наступив на грудь стопой. Руки заломили за голову и зафиксировали также стопой, с жёстким протектором ботинок. Теперь видела только каменный свод над собой и перевёрнутое лицо одного из них. Он держал в руке потёртую пластиковую бутылку. Второй зажал ей нос грубыми пальцами, перекрывая воздух. Она инстинктивно сжала зубы, но он ударил её по щеке разбивая губу. Рот раскрылся в беззвучном крике, и в тот же миг в горло хлынула вода.       Она захлебнулась сразу. Вода попала в дыхательную полость, и тело среагировало паникой раньше, чем разум успел что-то понять. Спазм сдавил гортань, она задёргалась, пытаясь выплюнуть воду, но её держали. Вода лилась, с остановками на рвотные позывы, не позволяя в один момент захлебнуться и умереть. Грудь горела, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, перед глазами поплыли красные круги. Она чувствовала, как вода переполняет, стекает по щекам и шее, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Даже казалось, что она тонет прямо здесь, на грязном полу камеры. По ощущениям это не было похоже на привычную пытку, скорее на казнь – медленная, мучительная; и она ничего не могла с этим сделать.       Когда бутылка наконец опустела, её отпустили. Елена перевернулась на бок, и её вырвало водой и кровью, от полопавшихся капилляров нежной поверхности горла из-за напряжения. Спазмы сотрясали тело, она кашляла, задыхалась, пытаясь вытолкнуть остатки жидкости из лёгких. От кашля в ушах зазвенело, перед глазами всё плыло, а потом она увидела Хасана – он стоял, облокотившись на стену и наблюдал за этой сценой. На этот раз Хасан никого не останавливал, именно вода в бутылке послужила остановкой – это Елена поняла по его взгляду, который даже сейчас только анализировал. Если бы не ограниченное количество воды, тогда он бы тоже не остановил? По затылку и спине Елены прошёлся колючий холод.       Его подручные приходили каждый день. Их методичность стала рутиной, с жестоким расписанием, в котором боль стала единственным ориентиром во времени. Избиения сменялись подвешиваниями; вода – огнём, который оставлял сочащиеся влагой узоры на внутренней стороне бёдер; порезы, натёртые солью, воспалялись и сочились сукровицей; Махмуд, всё также молча, менял швы и качал головой.       И в каждом из этих актов, на каждом пике боли, Хасан был рядом. Он не пытал, а проповедовал. Его голос стал постоянным фоном, проникающим в сознание быстрее, чем лезвие в плоть.       – Твоя внутренняя пустота невыносима, и я это вижу, Белова. Эта пустота пожирает тебя изнутри, причиняя больше страданий, чем любая пытка, но я могу дать тебе то, что заполнит её. Не любовь этой девчонки, которая всё равно отвернётся от тебя, а нечто вечное – идею. Ты станешь идеальным инструментом, несокрушимым и лишённым сомнений. Ты перестанешь чувствовать эту ноющую боль одиночества в своей груди, потому что тебе больше не нужен будет никто.       С каждым днём его слова звучали всё убедительнее. Пустота внутри Елены действительно была невыносима, а перспектива избавиться от неё, пусть даже таким чудовищным способом, казалась почти избавлением. В тоже время мысль отпустить и забыть Наташу, Кейт было бы фактическим предательством.       Начались пытки, направленные не только на физическую боль, а на дестабилизацию душевного равновесия. Сначала было лишение сна: яркий холодный свет и невыносимый шум из динамиков не давали провалиться в спасительное забытьё. На вторые сутки от этого сознание начало плыть, тело было слишком слабым для долгого сопротивления. И она стала разговаривать вслух. Она спорила с Наташей о том, стоит ли сдаваться, и та, как всегда, была непреклонна. Она просила у Кейт прощения за то, что не смогла сдержать слово и вернуться. На третьи сутки, когда наконец всё закончилось, она провалилась в сон.       Во сне она стояла на крыше участка в Нью-Йорке, и Кейт была рядом, но лицо Кейт было незнакомым, чужим, а в её глазах читался страх.       – Ты убийца, – сказала Кейт во сне, и её голос был лишён того тепла, которое Елена помнила. – Твои руки в крови… Я не знаю тебя.       Тогда Елена потянулась к ней рукой, чтобы коснуться хотя бы рукава, но Кейт резко отошла. Страх на её лице был буквально осязаемым, от которого Елена проснулась в холодном поту, и пустота внутри стала ещё на один размер больше, поглотив часть тёплых совместных воспоминаний.       На следующий день, когда её вывели во внутренний двор для очередного «запекания под солнцем», один из подручных, с нервным тиком, без предупреждения развернулся и ударил её кулаком в лицо. Удар пришёлся точно в центр лица – хруст, вспышка боли, и из ноздрей хлынула горячая кровь. Она пошатнулась, но её удержали за плечи, не давая упасть. Кровь заливала рот, подбородок, капала на грудь. Она попыталась вдохнуть носом, но воздух не проходил, только влажное булькание густеющей крови и боль, пульсирующая где-то в переносице.       Махмуд, которого позвали через несколько минут, осмотрел её и что-то буркнул на пушту. Ей не требовался перевод, и так поняла: нос сломан снова, и на этот раз серьёзно. Нос вправили прямо там, без обезболивающего – один резкий, хрустящий рывок, от которого потемнело в глазах. Потом Махмуд вставил в ноздри тампоны, тугие, пропитанные чем-то антисептическим, и велел не трогать. Она вернулась в камеру, всё ещё чувствуя пульсирующую боль в центре лица, но настоящий удар ждал её позже.       Прошло, может быть, три или четыре дня. Отёк немного спал, тампоны убрали, дышать носом стало возможно, хотя и с трудом. И в один из моментов, когда Хасан, по своему обыкновению, сидел напротив неё и говорил что-то о пустоте и освобождении, она вдруг поняла, что не чувствует запаха. Совсем.       Он говорил что-то о том, как пахнет кровь на её руках, и она машинально попыталась вдохнуть и ничего не почувствовала. Ни запаха собственного пота, ни пыли, ни карболки, ни табака и сандала от его одежды. Мир стал плоским, как картинка, лишённым одной из своих координат. Она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти другие запахи: запах духов Наташи, запах чая, который заваривала Кейт, запах бумаги в полицейском архиве и дрянного кофе. Она знала, что они существуют, но больше не могла их ощутить – это было похоже на то, как если бы кто-то вырезал кусок её памяти.       Хасан заметил её замешательство, перестал говорить и внимательно посмотрел на неё.       – Ты только сейчас поняла? – спросил он. – Твой нос был сломан так, что перегородка оказалась разрушена. Ты больше никогда не почувствуешь запах, Белова. Никогда не вспомнишь, как пахнет даже Нью-Йорк. И лишилась ты этого из-за собственного упрямства.       Он ушёл, а она осталась сидеть, глядя в стену. И впервые за долгое время ей захотелось заплакать не от боли, а от бессилия. Но слёз не было. Только пустота, которая стала ещё чуть больше.       Затем случилась сенсорная депривация, но Хасан извратил её, превратив в нечто более жестокое. Разве что началось всё прозаично – с удара кулаком в лицо, ломая едва восстановившийся нос. Густая кровь быстро побежала из ноздрей. Затем Белову усадили на стул и плотно зафиксировали армированным скотчем, оставив в абсолютной беспомощности. Глаза затянули плотной алой тряпкой, в уши вставили жёсткие беруши. Руки, зафиксированные к спинке стула, и ноги затекли довольно быстро, привязанные к стулу так туго, что она перестала их чувствовать уже в первый час. Она не слышала собственного дыхания, лишь ощущала движение диафрагмы. Не слышала и не могла почувствовать кого-то рядом. Елена пыталась говорить, потом кричать, чтобы услышать себя. Однако вместо этого она ощущала лишь вибрацию в горле и ушах, даже не понимая насколько громко или тихо говорила. Собственное тело больше ей не подчинялось. Она была заперта в темнице своего разума, лишённая всех ориентиров. В темноте образы близких приходили искаженными.       Единственным мостом в реальность оставался Хасан.       Он приходил и кормил её с ложки, как ребёнка. Его редкие прикосновения – поправить тряпку на глазах, протереть лицо от пота, – были единственным, что напоминало ей о существовании мира за пределами её черепной коробки. Он стал её единственным спутником во тьме. Иногда он вынимал берушу из правого или левого уха и начинал разговаривать:       – Ты теряешь её, – говорил он, и его голос звучал уже не с издёвкой, а с почти отеческой заботой. – Ты прячешь её так глубоко, что сама не можешь найти, но это к лучшему. Она – твоя слабость, а я учу тебя быть сильной. Отпусти её, и я дам тебе силу, которой ты никогда не знала.       Она пыталась цепляться за обрывки воспоминаний, но они ускользали. От постоянной неподвижности и темноты собственное тело стало чужим, непослушным. В голове крутились одни и те же обрывки фраз, лишённые смысла. Она спрашивала у темноты, слышит ли её Наташа; спорила с Кейт о том, как правильно заваривать чай; иногда, в отчаянии, даже отвечала Хасану, и он был доволен – он видел, что её воля медленно, но верно поддаётся коррозии.       Шли дни, может быть, недели. Точное время она давно потеряла. Её мир сузился до стула, на котором она сидела, тряпки на глазах и берушей в ушах. Тишина и темнота стали её единственными спутниками.       Поначалу это было невыносимо. Её разум, лишённый внешних стимулов, начал пожирать сам себя. Она кричала, пока не срывала голос. Она пыталась раскачиваться на стуле, чтобы почувствовать хоть какое-то движение. Она билась затылком о спинку, чтобы вызвать боль. Хоть что-то, что напоминало бы о существовании тела, но ничего не помогало.       Потом, постепенно, темнота начала заполняться. Сначала звуками, которых не было. Ей слышались шаги Наташи в коридоре участка; голос Кейт, напевающий что-то себе под нос при заполнении рапорта; знакомый гул двигателя от серебристого «летающего кирпича». Она знала, что всё это галлюцинации, но всё равно тянулась к ним. Позже пришли образы. Лица, размытые и неясные, проплывали перед закрытыми глазами. Иногда ей казалось, что она видит себя со стороны: истощённую размытую фигуру на стуле в центре пустой камеры, бетон которой пропитался болью и кровью многих.       Хуже всего были моменты, когда она начинала сомневаться в реальности происходящего. Ей казалось, что она уже умерла, что всё это какой-то бесконечный ад, в который она попала за все свои грехи. Она разговаривала с Наташей, спорила с ней, и снова обвиняла себя в её смерти. Она просила прощения у Кейт, а потом, в следующую секунду, начинала обвинять в том, что та ждёт её, не давая уйти на покой. Она разговаривала с Эдди, поддерживая его в том, что никто не знал о предстоящем взрыве, а потом срывалась и обвиняла в спешке, из-за которой они утеряли контроль над ситуацией.       А потом пришло самое страшное: однажды, когда Хасан вынул берушу и заговорил, она почувствовала облегчение. Его голос, который Елена ненавидела больше всего на свете, стал якорем, и единственным доказательством того, что мир за пределами её головы ещё существует. Она поймала себя на том, что ждёт его приходов, и считает секунды до того момента, когда он коснётся её плеча или снимет тряпку с глаз.       Именно этого он и добивался. Она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.       В один из дней, когда её вывели из камеры, чтобы отвести в душевую, случилось то, чего она не ожидала. Ей дали воды, чтобы умыться, холодную, из мятой жестяной кружки. Плеснув ею в лицо, смывая пот и запёкшуюся кровь, Елена случайно опустила взгляд: на полу стоял поддон, в который стекала вода. Тёмная, маслянистая поверхность отражала свет тусклой лампы, и в этом отражении она увидела лицо.       Она замерла. Это была не она! Это была какая-то измождённая старуха с впалыми щеками; с распухшим и криво сросшимся носом; с синяками, расплывшимися на половину лица; с багровым шрамом через бровь. Кожа была туго натянута на скулах, губы сухие и потрескавшиеся, были видны яркие заломы разбитых и плохо заживших ран. На лбу, на щеках, на шее – везде, куда падал свет, виднелись ожоги от сигарет, воспалённые, ещё не зажившие. Спутанные, грязные волосы, местами выдранные, свисали неровными прядями.       Она не узнала себя. Это была не Елена Белова и тем более не Белая Вдова. Это был кто-то другой. Кто-то, сломленный, изуродованный, являющийся монстром из ночных кошмаров.       Она смотрела в отражение на поверхности и не могла оторваться. В ушах зазвучал голос Хасана:       «Ты приносишь только смерть тем, кого любишь»;       «Посмотри на себя»;       «Она увидит в тебе монстра».       Теперь она понимала – он был прав. Она действительно стала тем, кого можно только бояться. От былой Елены не осталось ничего. Только пустая оболочка, покрытая шрамами и ожогами. Кейт бы не узнала её. Кейт бы отшатнулась в ужасе. Как в том сне.       Она закрыла глаза и зачерпнула ещё воды, чтобы смыть это видение. Но оно осталось, впечаталось в память, как клеймо. И даже когда её вернули в камеру и снова завязали глаза, она продолжала видеть его – своё новое лицо.       Лицо пустоты.       К концу этого бесконечного периода Елена почти ничего не чувствовала. Боль стала привычной, как дыхание. Она научилась не кричать, не реагировать, просто ждать. Внутри неё образовалась чудовищная, кристально чистая пустота, не та, что была раньше, а новая – абсолютная, холодная и спокойная. Вместе с болью ушло и что-то другое. Тепло. Она больше не могла вспомнить, как смеётся Кейт. Не могла представить её лицо. Образ, который она так старательно прятала от Хасана, был надёжно заперт, но ключ от этой темницы она потеряла сама. Она знала, что он где-то там, на дне, но путь к нему был утерян.       В один из дней Хасан пришёл, чтобы оценить свою работу. Он сел напротив и долго вглядывался в её лицо, пока его собственное не озарилось довольной улыбкой. Он увидел то, что хотел увидеть.       – Ты готова, – сказал он, и в его голосе была едва заметная тень ликования. – Ты наконец-то опустошена. Теперь ты – идеальный сосуд, который я могу наполнить. Остался последний, самый важный урок. Тот, который научит тебя, что такое настоящая боль, и через неё ты обретёшь настоящую свободу.       Он ушёл, и в камере снова стало темно и тихо. Елена осталась одна, глядя в потолок, которого не видела. Она попыталась вспомнить что-то важное, но не смогла. В голове было пусто, только лишённая смысла тишина. Лишь где-то в глубине её груди, под слоем тупой боли и безразличия, что-то почти незаметно сжалось – предчувствие того, что этот урок будет непохож на все предыдущие       И всё же где-то там, на самом дне этой бездны, куда не смог добраться даже Хасан, ещё теплился крошечный уголёк. Он был засыпан пеплом, погребён под слоями боли и отчаяния. Она не знала о нём, но он был. И ждал своего часа.