Нрав пустоты

      Она приходила в себя несколько раз. Это не было пробуждением, скорее короткими вспышками сознания, которые вырывали её из темноты и снова бросали обратно. Елена не знала, где находится; не помнила, как её везли. Последнее, что осталось в памяти: горящий внедорожник, запах сандала и табака, спокойный голос Хасана и привкус собственной крови на губах.       Каждый приход в сознание сопровождался болью: острой, пульсирующей в боку, где засел осколок. Чьи-то руки переворачивали её, разрезали одежду, ощупывали рану. Сквозь пелену развивающегося декомпенсированного геморрагического шока она слышала голоса, не Хасана, другие, говорившие на пушту:       – Крепкая, – сказал один.       – Посмотрим, – ответил другой.       А потом в вену вошла игла, и она почувствовала, как по телу разливается холод – ей переливали чью-то кровь. Чужую кровь. Следом, в другую вену вошла вторая инъекция, и по венам поплыло знакомое, густое тепло. Морфин. Он притупил боль, но не отключил сознание полностью, лишь затянул всё происходящее пеленой, сделав реальность чуть более далёкой, но всё ещё жуткой и осязаемой.       Операцию проводили в помещении, которое она узнала, едва открыв глаза. Низкий каменный потолок, грубо отёсанные стены – так местные обустраивали укрытия в редких скалах, превращая их в защищённые командные пункты. Она помнила, как в прошлую командировку, ещё во времена «Иракской свободы», их взвод попал в засаду именно с такой скалы: боевики стреляли сверху, оставаясь невидимыми. Значит, её держат в подобном укреплённом месте, скрытом от спутников естественным ландшафтом.       Она лежала на столе, пристёгнутая задубевшими кожаными ремнями, впивающимися в запястья и лодыжки. Этот стол явно использовался для таких целей не раз: дерево было тёмным от пропитавшей его массив крови, а ремни затёртыми и жёсткими. Даже ослабленная, она могла помешать операции, организм, подстёгнутый гормонами, способен на неожиданное сопротивление. Они предусмотрели даже это. Человек, склонившийся над ней, был афганцем: высокие скулы, глубоко посаженные глаза, длинный нос и густая борода с проседью. По возрасту он выглядел на лет пятьдесят, может, немного больше. Рядом с ним стоял молчаливый ассистент, под светом лампы он выглядел совершенно безликим, подававшим инструменты.       – Махмуд, – обратился ассистент к врачу на пушту, протягивая щипцы. – Щипцы.       Инструментов было немного. Махмуд работал не как хирург, а как мясник. Никаких тонких скальпелей: только широкий нож, грубые щипцы и собственные пальцы в латексных перчатках.       – Терпи, – бросил мясник, даже не взглянув на её лицо.       Он сделал дополнительный разрез, чтобы расширить рану. Елена почувствовала, как лезвие входит в плоть, и закричала. Острая колющая боль была такой силы, что перед глазами вспыхнули белые круги. Морфин притупил её, но не убрал совсем – он лишь сделал её более далёкой, как будто всё происходило с кем-то другим. Но она чувствовала. Чувствовала, как его пальцы раздвигают края раны, как металл щипцов раздвигает мышечные волокна и фиксирует их в таком положении. Она чувствует, как Махмуд пальцами вытаскивает осколок – длинный, рваный кусок металла, который застрял в мышцах. Кровь обильно проливается на кровожадный стол. Елена ощущает, как под спиной растекается лужа из собственной крови. Ассистент меняет пакет с кровью, Махмуд прижигает несколько участков плоти обычным паяльником. Боль от прижигания заставляет сжать зубы и измученно мычать. Он ещё не закончил, поэтому Елена продолжила чувствовать, как грубые мужские пальцы буквально копаются в её теле раздвигая, перебирая плотное плетение мышц. Позже Махмуд начал доставать и мелкие фрагменты – крошечные частицы, которые он выуживал из плоти периодически содрогающегося тела, тихо переговариваясь с ассистентом на пушту.       – Достаточно, – сказал он наконец.       Зашивал он грубо, не заботясь о косметике. Просто стянул края раны доступной ему тканной нитью и местами металлическими скобами степлера. Никакого синтетического шовного материала только то, что было под рукой. Эту нить и скобы потом нужно будет снимать. Когда рана заживёт – если заживёт.       После операции она не помнит, как была перенесена в тёмную камеру и оказалась брошена на матрас, лежащий в углу камеры. Она лежала, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Боль пульсировала в боку, жар разливался по телу, и она не знала, сколько времени прошло час, день или вечность. Елена просто приходила в себя и видела вокруг лишь тьму, либо пару тонких полос света, пробивающихся сквозь щели в досках, которых не хватало для освещения тёмного и холодного помещения.       Врач приходил каждый день. Она слышала его шаги, чувствовала запах спирта и табака от его одежды. Он менял повязки, ощупывал швы, проверял пульс и температуру тела. Иногда вкалывал что-то были это антибиотики или жаропонижающее – она не знала. Один раз, когда боль была особенно сильной, она схватила его за рукав.       – Где я? – прохрипела она. – Где Эйва? Что с группой?       Махмуд не ответил. Он небрежно освободил рукав из её слабых пальцев и продолжил осмотр.       – Ты должна отдыхать, – сказал он. – Не трать силы.       – Пошёл ты, – выдохнула она, снова проваливаясь в забвенье, и он, кажется, впервые за всё время усмехнулся.       Он не рассказывал Хасану об именах, которые она бормотала в бреду. Он был врачом, а не врагом. Но он и не утешал Елену. Он просто делал свою работу.       В бреду к ней приходили не только голоса, но и призраки прошлой жизни.       Наташа была первой. Она появилась на вторую или третью ночь, Елена не знала точно, потому что время в камере превратилось в сплошной лихорадочный туман. Наташа сидела рядом с матрасом на стуле, которого в камере не было, и смотрела на неё с лёгкой, знакомой усмешкой.       – Ты опять вляпалась, Лена, – сказала она.       Её голос был настоящим – не галлюцинацией и не сном. Елена слышала его так же ясно, как когда-то в участке, когда они сидели вдвоём после ночной смены.       – Нат? – прошептала она. Елена не верила собственным глазам и ушам. Увидеть её живой рядом – было неправильно. На глаза сами собой навернулись слёзы, потому что она ещё ни разу не оплакала потерю Наташи достойно.       – Я здесь, – Наташа протянула руку и коснулась её лба, и Елена почувствовала это прикосновение. Тёплое, живое. – Ты собралась сдаться, sestrenka? Я всё вижу.       Елена попыталась дотянуться до неё, хотя бы до руки, но тело не слушалось. Она могла только смотреть, как Наташа сидит рядом, и чувствовать запах её духов: кожа, шафран, мандарин – запах, который она помнила лучше, чем что-либо.       – Я не успела, – прошептала она, разрешая слезам катиться по вискам и теряться в спутанных волосах. – Я не успела тебя спасти.       – Ты не должна была меня спасать, – ответила Наташа. – Ты должна была выжить. И ты выжила.       – Но я не могу жить без тебя.       – Не ври, – Наташа хмыкает и качает головой.       – Не вру. Посмотри на меня, – Елена лишь отводит голову вбок, прикрывая глаза, чтобы остановить этот нескончаемый поток слёз. – Я совсем одна и такая жалкая.       – Врёшь, Елена, – и она узнаёт этот прищур Наташи. – Ты знаешь, кто тебя ждёт. Ты обязана выжить, Елена. Я не жду тебя.       А потом она исчезла вместе с потухшим сознанием Беловой из-за очередной волны лихорадки. И Елена снова осталась одна в темноте, с пульсирующей болью в боку и жаром, который, казалось, выжигал её изнутри.       Кейт пришла позже, на четвёртый или пятый день, когда лихорадка достигла пика. Это было не просто видение – это был мир, в который Елена провалилась целиком. Ей казалось, что она в Бруклине, в их общей квартире. Её голова лежала на коленях Кейт, и та перебирала её волосы медленно, нежно, как будто успокаивая. Золотистый ретривер лежал у подлокотника дивана, тихо посапывая. Белая кошка с серыми пятнами сидела на подоконнике с осуждающим выражением морды. Где-то бегал четырёхлапыйн чёрный комок с игрушечной мышью.       Здесь не было войны. Не было бесконечной тьмы. Не было пустыни и скрипящего песка на зубах.       Кейт смотрела на неё сверху вниз – голубые глаза, – глубина её ласковых глаз всегда была в мыслях Елены.       – Проснулась? – тёплая улыбка Кейт была обезоруживающей и Елена задержала взгляд на её губах.       – Да.       – Короткая стрижка тебе идёт, – они обе усмехнулись, но потом Кейт стала серьёзней: – Ты не обещала вернуться, – сказала она. Голос был мягким, но в нём звучал упрёк. – Помнишь?       – Помню, – прошептала Елена, смотря в голубые глаза. – Тёмная ночь разделяет нас, и тревожная чёрная пустыня пролегла между нами.       – Верю в тебя, в дорогую подругу мою, – пальцы Кейт мягко убирают прядь коротких волос со лба Елены. – В тёмную ночь не сплю, моя вера тебя от пули сохранит.       – Смерть не страшна, с ней не раз я встречалась в бою, – вздох Елены выходит рванным и это отражается беспокойством на лице Кейт. – Вот и теперь надо мною она кружится. Ты меня всё ещё ждёшь?       – Возвращайся. Тебя ждёт дом, – голос Кейт стал тише и ласковей. – Тебя жду я.       Елена нашла её руку и поднесла к губам – не поцеловала, а просто прижалась к ней, как к единственному теплу в холодном мире. Коснулась губами костяшек, потом тыльной стороны ладони. Движение было почти бессознательным, как у обезвоженного путника в пустыне, который тянется к воде.       «Я здесь, — подумала она. — Я дома. Я наконец-то дома».       А потом провалилась в сон, всё ещё чувствуя её пальцы в своих волосах, тепло и запах рядом.       Проснувшись, она открыла глаза и осмотрелась: бетонный потолок, грязный матрас, ссохшиеся доски на окнах, пыль и пустота. И боль, которая обрушилась с новой силой – не физическая, а та, что поселилась в груди после галлюцинаций с Кейт. Никогда ещё реальность не была такой жестокой.       Её организм справлялся. Она выжила. И тогда, на пятый день, в камеру впервые пришёл Хасан.       Она услышала его шаги раньше, чем увидела его самого. Он шёл медленно и уверенно, не мягко, а спокойно, как человек, который никуда не торопится. В ходьбе не было знакомой экономии и тишины, он перемещался не как боец. Дверь открылась, впустив широкую полоску света. Он вошёл, и с ним вошёл запах сандала и табак. При нём же была включена единственная лампа, висящая высоко под потолком камеры. Хасан не был похож на тюремщика, а на гостя, который пришёл проведать больного.       – Ты жива, – произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах от матраса. – Это хорошо. Значит твой организм крепче, чем я думал. Махмуд доволен.       Елена не ответила. Она лежала, глядя в потолок, и даже не повернула головы, говорить не было сил, да, и не хотелось. Хасан, казалось, не ждал ответа. Он присел на корточки рядом с ней, не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие.       – Ты, наверное, думаешь, что я твой враг, – продолжил он. – Это естественно, но подумай: кто тебя спас? Кто вытащил осколок? Кто остановил кровь? Кто дал тебе воду? Я. Что сделали твои командиры, напарники, страна? Ничего. Они даже не пытаются искать и уже объявили пропавшей без вести.       Он поднялся и отошёл к двери, но прежде чем выйти, обернулся.       – Отдыхай, Белова. Скоро мы начнём.       Дверь закрылась. Елена осталась одна. Она не знала, что он имел в виду, но инстинкт, выработанный за годы службы, подсказывал: настоящее испытание ещё впереди. И она должна быть готова. Ради Наташи. Ради Кейт. Ради себя самой.       Она начала готовиться почти сразу, как только смогла вставать. Тело после операции едва слушалось, а швы натягивались, грозя разойтись при любом неловком движении, мышцы ныли так, будто их выкручивали изнутри. Но выбора как такового не было. Если она хотела выбраться отсюда живой, ей нужно было вернуть себе хоть какую-то форму.       Отжимания Елена выполняла на кулаках, так меньше болели запястья. Упиралась костяшками в грязный пол камеры, опускалась до предела, чувствуя, как натягиваются швы на боку, и снова поднималась. Раз. Пять. Десять. Пятнадцать. Потом перерыв, во время которого она лежала на спине, тяжело дыша, и ждала, пока боль в боку утихнет. Затем снова и снова. Всё это была лишь малая часть того, что ей понадобится, но это было хоть что-то.       Она также пыталась запомнить маршрут. Когда её несли сюда после операции, она была в полубреде, но обрывки памяти остались: два поворота налево, один направо, потом шагов двадцать по прямой. Слушая шаги конвоиров, когда они уходили, она считала секунды, пытаясь понять расстояние до первого поворота. Примерно восемь-десять. До второго ещё пять. Где-то там должен быть выход.       Однажды, лёжа на матрасе, она заметила в полумраке то, на что раньше не обращала внимания: четыре металлических крюка, грубо вбитых в каменный потолок прямо над ней. Они не были похожи на крепёж для лампы – слишком массивные, с тёмными следами на металле, похожими на засохшую кровь. Она поняла, для чего они здесь, и эта догадка заставила кровь в жилах застыть.       Решение о побеге созрело быстро. Махмуд, как всегда, вошёл в камеру в обычное время. Она уже научилась определять его шаги: тяжёлые, неторопливые, с характерным шарканьем. Конвоир, как обычно, остался в дверях, прислонившись плечом к косяку, с автоматом на ремне. Он выглядел скучающим, всегда всё происходило одинаково и это расслабляло.       Махмуд опустился на корточки рядом с матрасом и жестом показал, чтобы она повернулась, он хотел осмотреть шов. Елена медленно села, опираясь на локоть. Врач наклонился ближе, и в этот момент она ударила его локтем в висок. Резко, без замаха, вложив в этот удар все силы, которые сумела собрать за дни подготовки. Махмуд беззвучно рухнул на бок, глухо ударившись головой о пол.       Конвоир дёрнулся вперёд, но было уже поздно, Елена оказалась рядом, выхватила у него автомат, выкрутила ствол вверх и ударила прикладом в горло. Он захрипел и осел на пол, схватившись за шею, пытаясь сделать вдох.       В следующую секунду она уже бежала по коридору: узкому, тускло освещённому, с низким каменным потолком. Два поворота налево, как она и запомнила. Но боль в боку, острая, пульсирующая, заставила её замедлиться, а на втором повороте она столкнулась с конвоиром. Он выронил сигарету и заорал, поднимая тревогу. Елена попыталась выстрелить, но палец соскользнул со спускового крючка – мышцы ещё не слушались. Конвоир воспользовался этой заминкой и ударил её прикладом в грудь, сбивая с ног. Она упала, и в следующее мгновение на неё навалились ещё двое.       Первый удар пришёлся в лицо – она почувствовала, как хрустнул нос, и рот наполнился кровью. Второй в скулу, и перед глазами всё поплыло. Больше сил на сопротивление не осталось. Её тащили обратно в камеру за ноги, и она чувствовала, как разошлись швы на боку. Тёплая кровь текла по животу и оставляла алую дорожку на бетоне.       В камере её бросили на пол в центре, и избиение продолжилось. Били ногами по рёбрам, спине и ногам. Один удар пришёлся прямо в рану, и Елена закричала – громко, отчаянно, не в силах больше сдерживаться. Ей казалось, что внутренности разрываются, что ещё немного, и она потеряет сознание. Но не потеряла. Она лежала на полу, свернувшись калачиком, прижимая руки к боку, пытаясь зажать кровоточащую рану, и ждала, когда это закончится.       – Достаточно, – раздался голос.       Подручные остановились. Елена услышала шаги, это Хасан вошёл в камеру и остановился в нескольких шагах от неё.       – Ты сильная, Белова, – мужчина покачал головой, лениво осматривая её. – Это хорошо, но ты должна понять – отсюда нет выхода. Твои люди не знают, где ты. Открою тебе секрет – они считают тебя пропавшей без вести. Никто не придёт за тобой, чем быстрее ты это примешь, тем легче будет.       Она не ответила. Она лежала, уткнувшись лицом в грязный пол, и чувствовала, как кровь из разбитого носа стекает по губам. Металлический вкус крови во рту и хруст песка на зубах были лучше, чем видеть его лицо. Хасан не оценил такого поведения Беловой и повернулся к подручным.       – Начинайте. И не останавливайтесь, пока я не скажу.       Теперь это было не наказание за побег, а спланированная пытка. Её подхватили подмышки подняли и поставили на колени посреди камеры, заломив руки за спину. Били методично, расчётливо, с фактическим знанием дела. В основном кулаками, но иногда добавляя удары тяжёлыми ботинками по рёбрам и спине. Первый удар пришёлся в левую бровь, и кожа сразу лопнула, заливая глаз кровью. От второго удара в челюсть у неё лязгнули зубы, и она прикусила язык. Третий, прикладом в грудь, заставил её согнуться пополам при этом, выбив весь воздух из лёгких, но один из подручных тут же схватил её за волосы и запрокинул голову вверх.       – Не закрывайся, – сказал один из них на ломаном английском. – Мы хотим видеть твои глаза.       Она смотрела. Смотрела, как заносится кулак, как летят капли её собственной крови на грязный пол, как Хасан стоит у двери, прислонившись к косяку, и наблюдает с выражением холодного интереса. Он не вмешивался, но именно его молчаливое присутствие превращало это избиение в нечто более страшное.       После того как она перестала подниматься, её подняли на ноги и сорвали рубашку, обнажая торс со свежими послеоперационными швами. Один из них, молодой, с нервным тиком, достал зажигалку и, глядя ей прямо в глаза, поднёс пламя к её предплечью. Кожа зашипела, и Елена закричала, не в силах сдержаться. Запах горелой плоти быстро заполнил камеру. Он не остановился, повёл зажигалкой вдоль всего предплечья, оставляя длинный воспалённый ожог, и только после этого убрал руку. Проделанная работа его явно радовала.       Затем они начали резать, достав мелкие складные ножики. Порезы были тонкие и не глубокие, проходя вдоль рёбер, по животу, по внутренней стороне бёдер. Лезвие оставляло красные полосы, которые сразу начинали сочиться кровью. Боль была острой, режущей, и от каждого нового пореза её тело непроизвольно дёргалось. Подручные, заметив это, начали резать в такт её дыханию, заставляя Елену терять контроль над собственным телом. Когда она закрывала глаза, они останавливались и размашисто били по лицу – заставляя открыть глаза.       – Смотри на нас, – приказным тоном говорил один из них. – Ты должна видеть, что с тобой происходит.       После порезов настала очередь джутовой верёвки – ей связали запястья, и подняли руки над головой. Двое мужчин подхватили её под локти и подтащили к дальней стене камеры, туда, где в потолке зияли вбитые металлические крюки. Она оказалась права в их назначении. Её подняли так, что ноги едва касались пола. Верёвку перекинули через один из крюков, и один из мужчин с силой потянул её, подтягивая тело Елены вверх. Плечи сразу же загорелись болью, суставы выкручивало из суставных сумок, мышцы натянулись до предела. Она висела, стараясь не раскачиваться, цепляясь босыми ногами за пол, и с каждым движением верёвка всё глубже врезалась в запястья, раздирая кожу. Кровь стекала по рукам, капала на спину и пол. Они, играючи, потянули вдвоём, поднимая её выше, и смеялись над её криками.       Она висела так, казалось, целую вечность. Боль в плечах стала тупой, пульсирующей, а потом вдруг превратилась в острую, пронзительную, когда один из мучителей схватил её за лодыжки и потянул вниз корпусом своего тела. Елена закричала – громко, не сдерживаясь. Ей показалось, что руки вот-вот вырвутся из суставов.       Хасан поднял руку. Все присутствующие замерли.       Он подошёл ближе, глядя на неё снизу-вверх, и она видела его глаза. Он не наблюдал за пытками с садистским наслаждением. Его внимание было исключительно как к материалу для исследований.       – Ты всё ещё держишься, – сказал он. – Это хорошо. Ты крепче многих, но это бессмысленно, Белова, – Хасан развел руками. – За тобой никто не придёт. Запомни: тебя никто не ищет, твои командиры уже списали тебя со счетов, а твоя напарница, скорее всего, мертва, – каждое его слово звучало как удар по наковальне. – Ты держишься за пустоту, а я здесь. Я могу остановить боль и могу дать тебе цель, которой у тебя никогда не было.       Она не ответила. Она висела, чувствуя, как кровь из рассечённой брови полностью залила глаз, и молчала. Хасан кивнул своим людям.       – Продолжайте.       Елену опустили на пол, но это было лишь началом. То, что последовало дальше, было хуже, чем всё предыдущее: они достали плотный полиэтиленовый пакет и надели ей на голову. У неё не было сил, чтобы сконцентрироваться, продержаться на этой пытке. Истощённость физическая и моральная лишала её всяких сил и она, ожидаемо, сразу же начала задыхаться. Пакет прилипал к окровавленному лицу, залепляя рот и нос, и каждый вдох становился всё короче и короче. Лёгкие горели, перед глазами плыли круги, а паника, животная, неконтролируемая, захлёстывала её с головой. Она инстинктивно пыталась вырваться, но её держали крепко. В какой-то момент она поняла, что сейчас умрёт – просто задохнётся здесь, в этой тёмной камере, и никто об этом не узнает. Никто даже не найдёт тела.       Пакет внезапно сдёрнули. Она жадно стала хватать воздух ртом, чувствуя, как воздух врывается в лёгкие крупными порциями, и закашлялась. Хасан стоял над ней, держа в руке этот чёртов пакет.       – Дыши, – сказал он. – Ты нужна мне живой, но, если ты продолжишь сопротивляться, я разрешу им снова, и снова, и снова. Пока ты не поймёшь – твоя жизнь в моих руках.       Хасан бросил пакет на пол и вышел. Оставшиеся в камере поспешно развязали её руки и ушли следом. Дверь с металлическим грохотом захлопнулась.       Она лежала на полу, не в силах пошевелиться. Всё тело горело и ныло. Из разбитого носа продолжала течь кровь, и на его вправлении не было сил. Бровь рассечена. На рёбрах, там, где её били ботинками, наливались огромные синяки. Рана на боку снова открылась, и теперь ей придётся ждать Махмуда, который снова будет зашивать, качая головой и ничего не говоря. Но хуже всего были не физические раны, а было то, что она не знала, сколько ещё сможет выдержать – это было только начало.       Она закрыла глаза и попыталась думать о Кейт, её голосе. О том, как она сказала – «Я буду ждать».       Это помогало. Не очень, но помогало.