How to Unbreak a Boy

5 мая 2000 года

Формально еще ночь, когда Гарри просыпается – сердце бешено колотится, простыни влажные – а Драко уже встал Он находит его расхаживающим по восточному коридору в пижамных штанах и шерстяном джемпере, с широко раскрытыми и рассеянными глазами, как будто невидимый дирижер ускоряет время. Гарри не спрашивает, что это был за кошмар. Он набрасывает Драко на плечи одеяло и вместо этого уводит его в библиотеку, разжигая только камин, чтобы в комнате царила атмосфера полудрема. Они сидят на полу, прислонившись спинами к противоположным сторонам книжных шкафов, держа в холодных пальцах дымящиеся кружки с "Эрл Греем". Дыхание Драко прерывается на каждом четвертом вдохе. Гарри заполняет тишину историями: полуночная чечетка гуля Уизли, неудачная попытка Хагрида приготовить тыквенное суфле, случай, когда Флитвик случайно превратил свои конспекты лекций в бабочек. Когда рассвет просачивается сквозь ромбовидные стекла в окнах, Драко спит, положив голову на пыльный атлас звездных карт, одеяло сползает, обнажая бледную ключицу. Гарри кладет на нее ладонь, ощущая доказательство жизни: тук-тук, тук-тук. Он шепчет: — Мы пережили еще одно утро, — а затем позволяет солнцу тихо взойти.

—

22 мая 2000 года

Нарцисса заказывает люстры; Гарри настаивает на том, чтобы установить их лично. Он проводит вторую половину дня, лежа ничком на помосте и повторяя заклинания левитации, в то время как Драко лежит в траве под ним, положив альбом для рисования на согнутые колени, и рисует радугу, отбрасываемую хрустальными призмами. Рука Гарри соскальзывает, и медная звездочка падает. Драко взмахивает палочкой, останавливая ее падение в дюйме от своего носа. Он ухмыляется Гарри. — Обслуживание требует дополнительных затрат, Гарри. В сумерках Гарри спускается вниз с разбитыми костяшками пальцев и по-новому ценит силу тяжести. Драко накладывает шину на большой палец, которым он ударился о железо, пальцы нежные, губы подозрительно мягкие. Люстру окрестили " Майор Гелиос", потому что "она не дала солнцу ударить тебя по голове". В ту ночь они заснули на парадной лестнице, купаясь в переливающихся радугах, а хрустальные люстры, отражаясь от их закрытых век, пели колыбельные.

—

5 июня 2000 года

Утро в Малфой-мэноре больше не пахнет пылью и сожалениями. За окнами переливается лаванда, а стекла в защитных окнах тысячью крошечных призм отражают первые лучи солнца. Домовые эльфы широко раздвинули шторы, а где-то внизу Нарцисса репетирует французскую колыбельную, которую она пела, когда Драко мучили кошмары, а в детской царила лихорадка. Это место по-прежнему слишком велико для двух бьющихся сердец – слишком много гулких коридоров, слишком много портретов, ожидающих своего часа, – но сегодня в комнатах чувствуется покой, как будто сам дом выдохнул. Гарри просыпается еще до того, как свет окрасит потолок. Возбуждение пульсирует у него под кожей, как снитч, который он так и не выпустил. Он решает, что этикет празднования дня рождения для бывших соперников, ставших любовниками, вероятно, утратил силу. Итак, на рассвете он совершает набег на кухню и заставляет Мипси взбивать тесто, а сам нарезает клубнику с унизительной тщательностью. Панкейки ложатся друг на друга, как шаткие созвездия. Чай именно тот, какой, Нарцисса клялась, Драко сможет определить даже с завязанными глазами. Он ставит все это на серебряный поднос и останавливается в дверях спальни Драко, внезапно пораженный тем, насколько абсурдно правильным это кажется. Внутри Драко представляет собой мешанину длинных конечностей и черного белья, серебристые волосы спутаны, как лунный свет, запутавшийся в водорослях. Он спит на животе, одна щека прижата к груди, губы приоткрыты так, что Гарри школьного возраста воспламенился бы. Это зрелище до сих пор потрясает Гарри – даже после нескольких недель, проведенных в одной постели, – потому что это доказательство: Драко Малфой дышит, сердце работает, он жив. Гарри постукивает коленом по матрасу. — Драко. Непонятный звук вырывается из-под подушки. — Именинник, — нараспев произносит Гарри, снова подталкивая его локтем. — Пора просыпаться. Вздох, достойный театральной трагедии. — Поттер, клянусь Мерлином... — Гарри, вообще-то, — поправляет он, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — И согласно четвертому пункту Закона о Дне Рождения, ты должен быть вежлив с парнем, который принес завтрак. Один серый глаз приоткрывается. — Ты разработал закон до или после катастрофы с мукой? Гарри широко улыбается. — Принял его, спасая кухню от возгорания. Очень по-геройски. Драко переворачивается на спину, и его волосы рассыпаются по темной подушке. Утренний свет золотит его шею, тонкий шрам под ключицей. Он моргает раз, другой, и что-то внутри Гарри сжимается от нежности, слишком большой для его тела. — Ты действительно приготовил мне завтрак, — тихо бормочет Драко. — Под строгим присмотром Нарциссы — Гарри поднимает чайник, как трофей. — Очевидно, ты невыносим без этого. Драко приподнимается на локтях – простыня сползает опасно низко – и берет чашку обеими руками, как будто у нее могут вырасти крылья и улететь. Пар окутывает его лицо. Он выглядит моложе, прекрасно обычным. — В нем не намешана амортенция? Гарри подносит к его губам клубнику. — Если бы мне нужно было зелье, чтобы удержать тебя, мы были бы обречены. Открывай. Драко так и делает, впиваясь зубами в фрукт, и сок стекает по его большому пальцу. Гарри вытирает его ладонью, и на секунду они просто дышат –лавандой, чаем, невероятно живым моментом. — Каково это – быть двадцатилетним? — решается спросить Гарри. Драко изучает чашку, опустив ресницы. — Странно, — признает он. -— Я никогда не планировал так далеко вперед. По его плечам пробегает тень напряжения. Гарри, с замиранием сердца, кладет руку на запястье Драко, большим пальцем нащупывая пульс, который он так ценит. — Но ты здесь, — говорит он. — Да, — отвечает Драко, словно проверяя фразу на прочность. Затем он поднимает взгляд, в его глазах застывает изумление. — И ты тоже. Вместо ответа Гарри протягивает ему кусочек панкейка. Драко жует, притворно хмурится, а затем заключает: — Съедобно. Чудес предостаточно. — Улыбка, искривляющая его губы, выдает его. — Чудеса неизбежны, — говорит Гарри, полностью забираясь на матрас. — После завтрака у нас безрассудный полет на метле, украденные садовые розы, пикник у пруда и, если ты будешь хорошо себя вести, созерцание звезд. Драко приподнимает брови. — С твоими комментариями по небесной механике или без них? — С ними. — Гарри наклоняется вперед и запечатлевает сладкий, как клубника, поцелуй в уголок рта Драко. — Я – выгодное предложение. Драко ловит его за нижнюю губу, прежде чем тот успевает отстраниться, целуя в ответ медленно и сонно, ощущая вкус чая и новых начинаний. Когда они расстаются, он бормочет: — Ты смешон. — И тебе это нравится. Пауза – мягкая, интимная. Взгляд Драко скользит по украденной Гарри футболке; узнавание, привязанность, искра собственничества вспыхивают и гаснут. Он отставляет чашку в сторону, протягивает руку и прижимает Гарри к груди, так что панкейки опасно покачиваются. — Да, — говорит он, уткнувшись Гарри в волосы, и голос его полон искренности. — Мне нравится. Снаружи распевают воробьи. Внутри поместье, которое когда-то было залом старых грехов, наполняется теплым смехом и звоном посуды для завтрака. И где-то на стыке лавандового воздуха и жидкого солнечного света два мальчика начинают планировать будущее, на которое они никогда не рассчитывали.

—

Поместье погрузилось в летние сумерки, окна были широко распахнуты, занавески дышали лавандовым сумраком, коридоры были омыты мягким сиянием зачарованных канделябров, которые жужжали, как тихие пчелы в улье. В декоративном саду козодой издал протяжную ноту, словно прочищая горло перед наступлением темноты. Где-то в глубине дома тикали серебряные часы, выражая вежливое недоверие к тому, что в поместье Малфоев теперь отмечают дни рождения. Сердце Гарри, тем временем, билось как бешеное, запертое под половицами. Спокойно, сказал он ему, поправляя ленточку на крошечной серебряной коробочке, которую держал в руках. Это всего лишь день рождения. День рождения мальчика, который когда-то думал, что не доживет до двадцати. День рождения, который Гарри чуть было не пропустил – другая временная линия, другое надгробие. День рождения, ради которого, казалось, затаила дыхание сама земля. Он постучал. — Войдите, — сказал Драко тихим, мягким от усталости голосом. Гарри проскользнул внутрь и чуть не споткнулся о тишину. В комнате пахло шампунем с бергамотом и теплым кедром от только что растопленного камина. Драко сидел на краю кровати в более светлой и свободной одежде, чем когда-либо позволял ему дневной свет: темно-серые пижамные штаны, мягкая черная рубашка хенли, которая все еще слегка поблескивала на воротнике. Влажные волосы серебристыми прядями падали ему на лоб, делая его похожим на семнадцатилетнего одичавшего, как будто войны и не было, и ни один из них не должен был таить в себе горе. Он приподнял бровь, глядя на нелепо перевязанный лентой сверток. — Если это еще одна сомнительная настольная игра, я заколдую ее, пока фигуры не начнут воспроизводить маггловское дорожное движение. — Заманчиво, — сказал Гарри, усаживаясь на матрас, скрестив ноги, — но нам не понадобятся фигурки. Драко развернул его с осторожностью хирурга – конечно же, как иначе, – и когда крышка поднялась, свет свечей коснулся серебряных карманных часов, лежавших внутри, и высветил выгравированное созвездие. Звездный свет извивался по футляру, пока не вывел его имя: ДРАКО – дракон из крошечных драгоценных камней, ревущий на полированном лунном металле. Гарри увидел, как у Драко перехватило дыхание. Он открыл часы; шарнир вздохнул так, словно ждал этого прикосновения не одно десятилетие. На внутренней стороне крышки аккуратным почерком мерцала надпись, которую Сириус высмеял бы как нежную, как кружево для чаепития: Ты здесь. Ты настоящий. Ты не одинок. Следующий вздох Драко оборвался. Гарри начал, прежде чем неуверенность успела дать метастазы. — Они принадлежали моему отцу, — сказал он, слова путались. — Сириус сохранил их после... всего. Клялся, что Джеймс открывал их всякий раз, когда ждал, что случится что-то хорошее: начало матча по квиддичу, мама, входящая в комнату, первый снег. После Сириуса я нашел их в коробке из-под сигар на Гриммо. Думал, что смогу сберечь их для... кого-нибудь, в конце концов. Драко удивленно вскинул глаза, словно Гарри предложил ему маленький ручной метеорит. Часы задрожали в его длинных пальцах. — Кажется, я уже упоминал, что раньше ненавидел свой день рождения. Лучшее, на что я мог надеяться, – это чтобы он поскорее закончился. Я считал часы, как на чертовых контрольных пунктах – пережил одиннадцать, пережил двенадцать. — Он пожал плечами, и его полуулыбка была горькой, как подгоревшая патока. — Потом я встретил людей, которые заставили меня захотеть, чтобы этот день продолжался. — Он толкнул Драко локтем в колено. — И я хочу, чтобы у тебя было неограниченное количество дней рождения, Драко. Чтобы ты продолжал считать их, даже если их число кажется тебе невероятно большим. Эти часы – каждый раз, когда ты их открываешь, они буду доказательством того, что Вселенная делает хотя бы одну чертову вещь правильно. Тишина, нежная, как крылья мотылька. Гарри вдохнул и почувствовал, как цветочно-сладкий воздух наполняет легкие надеждой. Драко благоговейно положил часы на стол, затем потер переносицу, словно обсуждал физику. Наконец, он прошептал: — Гарри. Он не договорил, потому что нервы Гарри не выдержали, и он пробормотал: — Тебе не нужно ничего говорить – это просто старая семейная реликвия... — Гарри. Голос Драко был полон нежности, словно вырезанный из бумаги. Он рванулся вперед, схватил Гарри за рубашку испачканными чернилами пальцами и притянул к себе, словно сила притяжения стала для него чем-то личным. Их губы встретились, без церемоний, просто растерянная благодарность, маскирующаяся под тепло. Гарри ответил на поцелуй, пылкий, почти неуклюжий, его ладони скользнули по подбородку Драко, напоминая им обоим, где находятся живые. Когда стало трудно дышать, они оторвались друг от друга, прижавшись лбами, а пламя свечей заплясало на потолке. — Спасибо, — выдохнул Драко, слова дрожали на грани недоверия. Гарри откинул влажные серебристые волосы с его лица, проведя большим пальцем по нежному изгибу уха Драко. — С днем рождения, любимый. Долгую, безрассудную минуту они простояли так: колени соприкасались, старые часы тикали между ними, тишина поместья окутывала их плечи, как крылья. За окном созвездия выстраивались в соответствии с одной упрямой истиной – он остался, – а внутри два мальчика учились измерять время ударами сердца, а не часами.

—

Ночь опустилась до того тихого, бархатного часа, когда фонарики домовых эльфов гаснут сами по себе, а серебряные павлины на обоях, кажется, склоняют свои позолоченные головки ко сну. Они находились в гостиной Драко, за блестящими от дождя окнами виднелись первые россыпи настоящих летних звезд. Гарри прочистил горло, сердце колотилось о ребра так, словно требовало условно-досрочного освобождения. — Я… У меня есть для тебя кое-что еще. Драко, развалившийся боком на шезлонге, приподнял бровь – в равной степени избалованный принц и сбитый с толку двадцатилетний парень, который только начал доверять восходу солнца. — Еще один подарок? Пытаешься купить мою любовь, дорогой? — Я купил ее сто лет назад. — Гарри ухмыльнулся и достал небольшую книгу в кожаном переплете. Обложка была черной, как магический огонь, с потертыми краями там, где беспокойные пальцы касались кожи. Ухмылка Драко погасла. — Это...? — Мой дневник. — Гарри повертел его в ладонях, словно взвешивая судьбу, прежде чем предложить его Драко, и осторожно положил ему на колени. — Твоя очередь читать смущающие моменты. Плечи Драко напряглись, как это бывало, когда на него нахлынули непрошеные эмоции. Он погладил корешок, словно боялся, что тот зашипит на него. — Гарри, ты не обязан... если есть что-то... — Драко, — произнес Гарри мягким, как сами страницы, голосом. — Там нет ни одного предложения, которое мне хотелось бы скрыть от тебя. Прочти его сегодня вечером или через десять лет – или никогда. Порви для трута, если хочешь. Просто знай, что он твой. Серебристые глаза поднялись, сияющие и немного дикие, как два полумесяца испуганной луны. — Ты уверен? — Каждый слог. Честно говоря, большинство из них я, наверное, хотел выпалить тебе еще на третьем курсе. С губ Драко сорвался удивленный смешок. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не из тех, кто проводит вечера, выводя блестящими чернилами "Гарри Малфой". Ужасные сердечки вокруг инициалов? Гарри почесал затылок, щеки его вспыхнули. — Кто сказал, что там не написано "Драко Поттер" большими буквами? Представь, какой шок испытает родословная волшебников. У Драко вырвался смешок, тихий, недоверчивый и слишком нежный для Малфоя. Дневник задрожал в его руках. — Да помогут меня святые, Избранный – неизлечимый болван. — Безнадежный случай, — согласился Гарри, наклоняясь вперед, пока их колени не соприкоснулись. — Но только для тебя. Камин вздохнул; где-то часы пробили полчаса, и их эхо затерялось в бархатных портьерах. Драко уставился на книгу, похожую на дверной проем, дыша ровно и задумчиво. Затем он прижал дневник к груди, словно заявляя права не только на кожу и чернила, но и на каждую не прошедшую цензуру мысль, которая в нем содержалась. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я прочту. Пообещай мне хотя бы одну компрометирующую черточку. Не хотелось бы, чтобы пергамент Спасителя разочаровал меня. — Первая страница, верхний левый угол, — пробормотал Гарри, целуя улыбку, появившуюся на губах Драко. — Давай. Узнай, каким смешным я могу быть. Губы Драко коснулись его губ раз, другой – клятва, запечатленная скорее теплом, чем словами. Он спрятал дневник за пазуху халата, как контрабанду, слишком ценную для карманов, и на мгновение просто взглянул на Гарри: глаза блестят, броня сброшена, будущее расстилается за его спиной, как освещенный коридор. За стеклом клумбы с лилиями шептались на полуночном ветру, каждый цветок склонялся к окну, словно желая подслушать.

—

Середина июля 2000

К тому времени, когда живые изгороди расцвели розами цвета старых любовных писем, война Гарри с водопроводом, защитными чарами и сомнительной электропроводкой в поместье Малфоев была чудесным образом почти выиграна. Это было горько-сладко. Часть его никогда больше не хотела смотреть в глаза другой сваренной гоблином трубе. Часть его подозревала, что он может скучать по своей работе, как солдат скучает по полю боя, на котором он выжил. Нарцисса, однако, восприняла "почти готово" как официальный стартовый сигнал к сезону ремонта. Она ворвалась в фойе, как служанка, сжимая в руках каталоги толщиной с учебники эпохи Бинса. Гарри пришлось подбирать образцы цветов еще до того, как он успел снять рабочие перчатки. — Гарри, — сказала она, — скажи мне, что ты предпочитаешь для драпировки Восточного крыла – "Арктического лебедя" или "Заснеженную магнолию". Гарри уставился на два одинаковых куска ткани и пробормотал: — Э-э... белый? — Магнолия, — выдохнул Драко с лестницы, спасая их обоих. — У лебедя голубой оттенок. Не будет сочетаться с персидскими коврами, и матушка воспламенится. Нарцисса слабо улыбнулась. — Очень хорошо. Гарри, не в силах совладать с собой, в отместку предложил покрасить парадную столовую в цвет "плаща аврора". Драко пригрозил, что превратит его в яичную скорлупу, если он приблизится к кисти на расстояние трех метров. В тот месяц население поместья незаметно увеличилось. Андромеда Тонкс прибыла с чемоданом, шестью горшками сирени и Тедди Люпином, который теперь ковылял и менял цвет волос, как живой фейерверк. Под ее нежным правлением комнаты, десятилетиями хранившие тишину, услышали музыку детского смеха и тихое шлепанье домашних туфель на рассвете. Драко, неожиданно обрадованный тем, что может перекрасить волосы Тедди в зеленый цвет Слизерина, просто прочитав ему "Самые Эффективные Зелья" с возмутительным французским акцентом. Гарри наблюдал за ними обоими – одним высоким, бледным, двадцатилетним; другим, круглощеким и смеющимся – и почувствовал, как что-то перевернулось в груди.

—

Поскольку сезон ремонтных работ заставил каждого Малфоя окунуться в атмосферу испарений краски и шпилек для драпировок, Драко стал чаще ночевать на в доме на Гриммо для "сохранения здоровья". Официально он сюда не переезжал, но каким-то образом освободился целый комод для его одежды; зеленая зубная щетка появилась рядом с зубными щетками Гарри; у окна библиотеки материализовалась подставка для скрипки. Они меняли дома, как луны-близнецы: три ночи у Нарциссы, две ночи среди скрипучих половиц Гриммо – всегда выбирали вместе, всегда возвращались, держась за руки. Не потому, что они должны были, а потому, что ни один из них не видел причин позволять, чтобы между ними возникло большее, чем воздушная преграда.

—

Летняя гроза пронеслась над Лондоном, сотрясая шиферную крышу дома номер 12 и барабаня дождем по дымоходу, словно нетерпеливыми костяшками пальцев. В хозяйской спальне в блюдцах оплывали огарки свечей, а в воздухе витал запах петрикора, воска и слабый, усыпляющий аромат бергамота, исходивший от волос Драко. Гарри тонул в огне. Языки пламени лизали стены коридора, потрескивая на портретах, которые беззвучно кричали. Фигура в дальнем конце – бледная, худощавая, с седыми волосами – ушла от него в печь, как будто жар был не чем иным, как еще одной дверью. Гарри бежал, его горло разрывалось, ноги увязали в расплавленных половицах. Драко, повернись, пожалуйста, повернись… — Гарри. Руки на его плечах. Спокойные, настойчивые. — Гарри. Давай, дорогой, проснись. Гарри был пронзен ножом, легкие втягивали обжигающий воздух, которого там не было, сердце колотилось о ребра. Какое-то мгновение он не мог отделить янтарь грез от янтаря свечей; все замерцало. Затем комната встала на свои места. Кровать с балдахином, гром за окном, Драко, стоящий на коленях рядом с ним, в чернильно-черной пижаме, волосы взъерошены бурей. — Ты здесь, — прохрипел Гарри хриплым голосом. Он запустил дрожащие пальцы в рукав Драко, словно ожидая, что тот исчезнет. — Я здесь. — Драко приложил ладонь Гарри к своему бешено бьющемуся сердцу в качестве доказательства. Гарри провел рукой по влажным глазам и попытался криво усмехнуться. — Что на этот раз? — Пожар. Все в огне. — О, Гарри. — Лицо Драко исказилось от легкого огорчения. Это началось в середине мая – кошмары, не пожары. Той ночью Гарри, нервничая из-за невысказанных вопросов, спросил, как Драко планировал это сделать. Практический вопрос, настаивал он, вертелся у него в голове, как сбежавший снитч: "Как?" Как будто знание механизма могло прижечь рану. Драко застыл, побледнев как слоновая кость. "Слишком замысловато", прошептал он наконец. Месяцы исследований, метод, разработанный таким образом, чтобы не оставить следов для спасителей. "Я не могу дать тебе визуальную картинку, это слишком." Гарри понимал и ненавидел себя за то, что какая-то часть его, раздраженная и готовая защищать, все еще хотела получить ответ. С тех пор его подсознание предоставляло бесконечные возможности: ванна, наполняющаяся красным; маггловское шоссе; тихий щелчок, означающий, что на трансфигурации что-то пошло не так; сегодняшнее пекло. Его разуму не нужны были чертежи, он создавал кошмары из помех. — Прости, — пробормотал Гарри, сквозь зубы прогоняя воспоминания. — Не хотел тебя будить. Драко фыркнул. — Ты думаешь, я предпочел бы спать, пока ты бьешься, как гриндилоу, подстреленный гарпуном? Идиот. — Он говорил спокойным голосом, но нарочито нежно погладил Гарри по щеке. — Опять зелье сна без сновидений? Гарри взглянул на пузырек на прикроватной тумбочке. — Со мной все будет нормально. — Ты же знаешь, что на него нельзя полагаться всегда, — сказал Драко тихо и твердо. — Не хорошо для головного мозга. Мы с Гермионой разговаривали... Гарри выдавил из себя усталый смешок. — Вы с Гермионой обсуждаете мои ночные привычки? Должен ли я быть польщен или напуган? — Веди себя прилично. — Драко откинул темную челку со лба Гарри. — Она упомянула о магглорожденном практикующем целителе, который также изучал психиатрию. Я сам записался на прием на следующей неделе. — Он заколебался, нащупывая пульс на запястье Гарри. — Я думаю, тебе тоже стоит записаться. Очевидно, к другому целителю. Конфиденциальность и все такое. Гарри откинулся на подушки, и по потолку заиграли вспышки штормового света. Терапия. Магглы называли это разговором. Волшебники называли это легилименцией. Он выдохнул. — Ты считаешь, что нам нужна… парная консультация? Драко фыркнул. — Нет. Мерлин, Гарри, я думаю, нам нужны индивидуальные консультации, чтобы мы не склеили себя неправильно из-за паники. Я не хочу, чтобы мы стали – как это называется – со зависимыми. — Немного поздновато, — пробормотал Гарри, затем сжал пальцы Драко. — Но ладно. Если ты пойдешь, пойду и я. — Он попытался пошутить. — Мы можем сравнить домашнее задание. "Сегодня я узнал, как не превращать в катастрофу каждый скрип половиц!" Драко закатил глаза, но на его губах появилась облегченная улыбка. — Отлично. И, к твоему сведению, твои ночные кошмары меня не пугают. — Я боялся, что тебе надоест каждую ночь вытаскивать меня из Ада, — сказал Гарри. Драко наклонился и поцеловал влажный уголок его виска. — Гарри. Однажды ты повернул время вспять ради меня. Извини, если я считаю кошмары чем то, с чем можно справиться. За грудиной у Гарри что-то оборвалось. Он медленно вдохнул, ощущая вкус охлажденного дождем воздуха, а не дыма. — Хорошо, — прошептал он. — Учусь танцевать под тиканье часов. Лицо Драко растаяло. Он кивнул, словно подписывая договор со Вселенной, и переплел их пальцы. Снаружи, в стороне Темзы, прогрохотал гром. Внутри два сердца забились в неровном, но синхронном ритме. Гарри прижался лбом к лбу Драко. — Прости, что спросил, как. Наверное, я думал, что подробности помешают моему мозгу придумывать что-то похуже. — Знаю, — голос Драко был мягким, почти застенчивым. — Однажды, когда это покажется мне древней историей, может быть, я расскажу тебе. А пока давай напишем новые истории. — Договорились. — Гарри потянул его обратно на подушки. Они лежали, прижавшись друг к другу – Гарри прижался к спине Драко, уткнувшись носом в волосы цвета бергамота, прижимая ладонь к сердцу, которое отказывалось биться чаще. Старые окна дребезжали от ветра; в доме пахло мокрым от дождя камнем и завтрашним днем. И когда сон снова подкрался к ним, они оказались в тепле друг друга, защищенные броней, а кошмары отгонялись самой простой и жестокой магией, которую Гарри когда-либо знал: останься.

—

31 июля 2000 года

Лондонское лето закончилось в одночасье – жара сменилась бархатным дождем, который барабанил по камину и наполнял дом ароматом мокрого шифера и городской сирени. Дом на Гриммо, когда-то бывший усыпальницей пыли и темных артефактов, теперь слабо пах лимонно-тимьяновыми нотами, полиролью для дерева и чем-то новым, чему Гарри никогда не мог дать точного названия: повседневной жизнью. Из постели его выманили не ночные кошмары и не раскаты грома, а музыка: где-то внизу пела одинокая скрипка. Драко никогда не играл перед чаем. По утрам, по его словам, он пил кофе и хмурился при виде солнечного света. Тревожные звоночки превратились в любопытство, что стало мягким вихрем в груди Гарри. Босиком, в залатанном джемпере от Уизли, он пошел на звук в свежевыкрашенную гостиную, отделанную слоновой костью. Он остановился как вкопанный в дверном проеме. Свечи плавали на уровне плеч, словно ручные звезды. Маленький столик у камина был накрыт на двоих: серебряная посуда сверкала, круассаны дымились, фрукты сверкали, как рубины в граненом бокале. Там, где когда-то висел фамильный хмурый портрет миссис Блэк, теперь мерцал баннер с заколдованной лентой: "С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ТЫ – АБСОЛЮТНАЯ УГРОЗА". Драко стоял у окна в шелковых пижамных штанах и футболке с изображением садового гнома, прижав скрипку к подбородку, смычок плавно выводил последнее приглушенное арпеджио. Он опустил инструмент с кошачьей неторопливостью, смахнул серебристые волосы с глаз и принял выражение скучающей королевской особы. — Ты поздно, дорогой. Я провел в обществе целых двадцать минут. Ты хоть понимаешь, какое это было напряжение? Гарри ухмыльнулся, сердце его забилось сильнее от приятного недоверия. — Ты приготовил завтрак. Драко фыркнул. — Да, приложил колоссальные усилия. — Он положил скрипку на подставку, и ее лак заблестел в свете свечей, как янтарь. — Чай горячий. Круассаны с ореховым медом. Пожалуйста, удивись подобающим образом. Гарри не просто удивился. Он в три прыжка пересек комнату и заключил Драко в объятия, от которых пахло бергамотом и канифолью. — Ты смешон, — пробормотал он, уткнувшись ему в шею. Драко принял это объятие с театральным вздохом, а затем яростно сжал его в ответ. — С днем рождения. Они сели. Драко налил чай с точностью убийцы. Гарри вгрызся в печенье, как изголодавшийся тролль. Снаружи дождь барабанил по стеклам. Внутри царила роскошная тишина, наполненная невысказанной историей. — Какие планы на сегодня? — спросил Гарри. Драко пожал изящным плечом. — Ничего такого. Терапия в десять – моя, а не твоя. Ланч с матушкой и Андромедой. Тедди говорил, что хотел зачаровать торт, чтобы тот стал "слизерински зеленым". Терапия теперь была рутинной: Драко по понедельникам, Гарри по четвергам, совместные сеансы каждую вторую среду. Фонарь в тумане, не чудо, но достаточно близко к этому. Драко вытащил из-под стола сверток: бумажная россыпь звездочек, тонкая и продолговатая. — Открой, пока круассаны не размножились. Внутри лежал черный кожаный фолиант с позолоченными краями: "ГЕРБАРИЙ ЗВЕЗДНОГО СВЕТА – четырнадцать цветков для Скрипки и Гриффиндора" Д. Малфой-Блэка. У Гарри перехватило горло. — Ты... написал мне музыку? — Шесть частей. "Зеленый сад", "Рассвет с панкейками ", "Ночь, когда мы остановили часы". — Голос Драко звучал почти застенчиво. — Мне нужна информация о вышеупомянутой катастрофе. У Гарри перехватило горло, когда он закрыл фолиант, задержав палец на золоченом корешке. Слезы размыли чернила на пергаменте. Одна из них выскользнула и приземлилась на запястье Драко с громким чмоканьем. — У меня нет ничего и вполовину такого хорошего, — попытался произнести он надтреснутым голосом, уязвимым, как только что настроенные струны. — Абсолютная чушь, — пробормотал Драко. Он поднес дрожащую руку Гарри к своей груди, прижимая ее к пульсирующей под ребрами ртути. — Ты дал мне время, Гарри. Все остальное – на бис. На мгновение комната наполнилась слезами, и Гарри едва мог дышать от боли. Он наклонился, смахнул соленую благодарность губами с кожи Драко, затем поднял на него сияющие глаза. — Есть еще кое-что, чего я хочу, — прошептал он. — О? — Драко справился с собой, хотя его собственные ресницы были подозрительно влажными. — Жадный гриффиндорец. — Обещание, — сказал Гарри. — Что мы будем продолжать считать дни рождения. Терапия, война за цветовые решения, ночные кошмары – каждый обычный несовершенный день. Вместе” Улыбка Драко стала мягкой, ослепительной, немного слезливой. — Договорились. Гарри бросился к нему через клочок льна и круассаны, скрепляя обещание поцелуем, в котором ощущались мед, грецкий орех и хрупкое чудо семичасового солнечного света. Драко с готовностью встретил его, запустив пальцы в волосы Гарри и притягивая его ближе, пока колени не ударились о подлокотники стула, а фарфор не зазвенел в знак протеста. Поцелуй стал глубже, медленный жар пробежал по ребрам и позвоночнику. Слезы Гарри смешались с тихим вздохом Драко, и тот провел языком по соли, словно давая клятву, которую он собирался сдержать. Когда они расстались, оба задыхались, джемпер Гарри съехал набок, а воротник пижамы Драко был неприлично распахнут. — В следующем году будет завтрак в постель, — пробормотал Драко, касаясь губами пульса Гарри. — Желательно до того, как ты расплачешься над пирожными” Гарри рассмеялся, но смех этот дрожал от желания. — Кровать на два пролета выше, — поддразнил он, просовывая ладонь под расстегнутый воротник, чтобы погладить теплое, учащенно бьющееся сердце. — Думаешь, у нас получится? Ответное гудение Драко стало плавным. — Наперегонки, — выдохнул он, и в тишине омытого дождем лондонского утра двое мужчин отказались от круассанов, забыли о свечах и устремились вверх по лестнице, исполняя обещание всех своих грядущих дней рождения –каждым горячим, благоговейным прикосновением обдумывая, как именно провести всю жизнь, уложившись в тикающие минуты.

—

2 августа 2000 года

Дождь очистил Лондон от пыли, и крошечный садик Гриммо, обнесенный стеной, благоухал мятой и горячим кирпичом. Год назад это место было мрачной чащей – крапива пробивалась сквозь трещины на тротуаре, корни тиса душили трубы. Гарри попытался заставить его подчиниться, но только разбил себе ладони в кровь. Затем появился Драко – сморщив нос, закатав рукава, он волшебной палочкой уговаривал землю, вместо того чтобы проклинать ее, – и это место задышало. Теперь солнце разливалось по теплым каменным плитам и освещало нелепую процессию георгинов в горшках, которые Гарри уговорил расцвести ("Они гриффиндорского цвета, Драко, прояви немного факультетского духа"). Между ними выросли белые лилии, голубые незабудки и одинокая морозостойкая зимняя роза – выбор Драко, цветок, который переживает морозы и напоминает миру, что жизнь в худшие времена – это своего рода цветение. Под беспорядком лежало скомканное одеяло для пикника. Обрывки пергамента, садовые ножницы и брошенный шахматный набор – свидетельства дня, который они не могли решить, посвятить ли труду или игре, горю или радости, и поэтому решили, как это часто бывало теперь, прекрасно сочетать и то, и другое. Драко расхаживал по одеялу, как встревоженная цапля, с нераспечатанным конвертом в руке. Восковая печать: Вердигрис У. Чернила: Институт Уитмора. Гарри сидел на перевернутом ящике, обхватив колени руками, притворяясь спокойным, но дрожал всем телом. — У тебя бороздка на грифельной доске, — предположил он. Драко бросил на него взгляд, полный паники. — Я не ответил на первое чертово письмо, Гарри! Ни на второе, если уж на то пошло. Уитмор либо настойчивый, либо ненормальный. — Гений и ненормальный обычно идут вместе. Открывай. Драко колебался, проводя большим пальцем по краю печати. В последний – и второй – раз, когда он получил сову от Элиаса Уитмора – месяц назад – он спрятал ее под стопкой "Ежеквартального журнала зельевара" и убедил себя, что молчание считается отказом. Слишком рано, слишком далеко (Эдинбург), слишком много веры, которой он не заслужил. Он так и не отправил отказ, который сочинил в три часа ночи. Теперь он написал снова. Гарри встал, подошел к Драко и положил обе руки ему на плечи. Надежный вес. — Что бы ни было внутри, мы с этим справимся. Вместе. Драко вздохнул, щелкнул печатью и развернул пергамент. Мистер Малфой, Ваше молчание говорит о том, что мое предыдущее предложение, возможно, показалось вам поспешным. Я по-прежнему убежден, что ваша исследовательская работа заслуживает поддержки, и поэтому представляю пересмотренное предложение: младший научный сотрудник Отдела Противоядий Лондонского Отделения Уитмора (Хампстед). Три дня на месте, два – удаленно. Пособие на самостоятельное обучение. Дата начала может быть изменена. Если вы хотите обсудить условия проживания, мой камин открыт. Ваш коллега, Элиас К. Уитмор У Драко перехватило дыхание. — Хампстед, — прошептал он, как будто это слово могло испариться. Десять минут езды на метле от Гриммо, двадцать на "Ночном рыцаре", если движение будет нормальным. Достаточно близко, чтобы Гарри мог приготовить панкейки и при этом успеть на обеденный перерыв. — Ты хотел работать ближе к дому, — пробормотал Гарри, касаясь подбородком плеча Драко. — Он согласился. Воцарилась тишина, живая и наполненная возможностями. Драко снова провел по подписи бледными кончиками пальцев. — Он не отозвал предложение. Он его скорректировал. — Потому что ты того стоишь, — сказал Гарри и осторожно потянул Драко за руку, пока тот не повернулся к нему лицом. Страх боролся с чем-то светлым в серых глазах. — А что, если я все-таки... все испорчу? — Мы положим дополнительное противоядие от синдрома самозванца в твой стол, — ответил Гарри. Затем, уже мягче, добавил: — Послушай. Если испортишь котлы, я помогу тебе их почистить. Если запаникуешь, я напомню тебе про сад. Тебе не придется ничего делать в одиночку. Больше нет. У Драко перехватило дыхание. Он медленно сложил письмо вчетверо. — Он хочет получить ответ к пятнице. Гарри протянул ему перо, которое держал за ухом. — Чернила еще не высохли. Драко взял его, присел на корточки на одеяле и – рука дрогнула всего один раз – нацарапал три слова на институтском бланке для самокопирования: "Я принимаю предложение". Пергамент засветился оловянным светом, свернулся и вспыхнул аккуратным серебристым пламенем; в небо взметнулась ответная вспышка – подтверждающее заклинание Уитмора. Сделано. По-настоящему. Ошеломленный Драко присел на корточки. Гарри опустился рядом с ним, прижавшись плечом к плечу, и облегченно рассмеялся. — Посмотри на себя – у тебя теперь есть работа. — Я достаточно близко к тому, чтобы проклясть тебя, если ты продолжишь убивать георгины, — выдавил Драко. Дрожь в его голосе превратила угрозу в благословение. Гарри ухмыльнулся, наклонился и поцеловал Драко за ухом – как раз там, где скапливалось напряжение. — Горжусь тобой, — прошептал он, касаясь теплой кожи. — Невероятно, безумно горжусь. На скулах Драко выступил румянец. Он схватил Гарри за рубашку и притянул его ближе, пока поцелуй не стал более страстным – солнечный свет медленно плавился. Гарри охотно поддался, приоткрыв рот, рука скользнула под черную ткань и коснулась бешено бьющегося сердца, которого он почти никогда не слышал. Когда они, прижавшись лбами, перевели дыхание, улыбка Драко была неуверенной, но искренней. — Может, отпразднуем? — Внутри? предложил Гарри, уже понизив голос. — Сначала приведи себя в порядок, у тебя чернила на пальцах. — Он потер большим пальцем пятно на костяшке Драко. Драко вздрогнул. — Ты всегда был прагматиком, — пробормотал он, вставая и потянув Гарри за собой. У стеклянных дверей он остановился, оглянулся на сад – яркие цветы, свежая земля, летнее небо – и сунул подтверждение Уитмора в карман, как первую страницу новой главы. Гарри переплел их пальцы, захлопнул дверь и подтолкнул Драко по коридору к главной ванной, оставляя за собой смех, предвкушение и слабый аромат мяты, раздавленный их подошвами. Позади них мерцал сад – с яркими лепестками и починенными часами – в ожидании завтрашних экспериментов в жизни.

—

15 сентября 2000 года

В комнате было почти темно – только янтарный ночной шар на туалетном столике Гарри и тусклый свет уличного фонаря, проникающий сквозь грязные створчатые окна. Весь вечер на Гриммо было тихо, но Гарри почувствовал, как атмосфера изменилась в ту секунду, когда Драко, шаркая, вошел в дверь. Он не стал утруждать себя бравадой, просто скинул ботинки, стянул джемпер и забрался под одеяло, как человек, бросающий якорь во время шторма. Матрас прогнулся, пружины заскрипели. Гарри положил книгу обложкой вниз и приподнялся на локте. — Привет, — тихо сказал он. — Что не так? В ответ не слово, – неразборчивое бурчание – заглушенное подушкой. — Сегодня громко? — спросил Гарри. — Ммм. Гарри придвинулся ближе, пока их колени не соприкоснулись поверх одеяла. — Я могу говорить громче, если хочешь. Прочитаю тебе лекцию о статистике Чадли Кэннона, могу фальшиво спеть песню "Странных сестер"... Драко покачал головой, все еще уткнувшись щекой в подушку. — Все в порядке. Пусть останется. Это... не единственное, что там есть. Знаешь? У Гарри защемило в груди. — Да. Я знаю. Воцарилась тишина. Лунный свет падал на истертые половицы. Раздавалось отдаленное тиканье напольных часов семейства Блэков. — Гарри, — пробормотал Драко в темноту. — Да. — А что, если я никогда не перестану грустить? — его голос был тихим, но искренность в нем звенела, как стекло. — Я… в основном все в порядке. Иногда. Но она все еще там. Она все еще... Гарри нашел руку Драко под одеялом и переплел их пальцы. — Тогда я посижу с тобой, пока ты грустишь, — сказал он. — Думаю, в грусти мы могли бы переплюнуть весь волшебный мир, если бы захотели. Тихий вздох, почти смех, почти рыдание. — Мы терпим, пока это не пройдет. Так всегда. — А что, если не пройдет? Гарри сжал его руку. — Тогда мы научимся плавать в ней. Может быть, даже покатаемся на гребаной волне. Убежим на минутку, отдышимся и попробуем снова. — ...Хорошо. — Драко? — Да. — Ты не будешь грустить вечно. — Почему ты так уверен? — Потому что... — Гарри подыскивал слова. — Если мы верим, что хорошее не вечно, почему с плохим по-другому? И вообще... — он придвинулся ближе, прижимая их соединенные руки к груди Драко. — Я понесу ее вместо тебя, когда станет тяжело. — Я не хочу, чтобы ты тоже грустил, Гарри. — Тогда повезло, что у меня есть ты, правда? Ты делаешь меня счастливым. Иногда этого достаточно, чтобы забыть о грустном. Драко, наконец, повернул голову. Лунный свет упал на мягкие влажные ресницы. — Ты... ты тоже делаешь меня счастливым. — Хорошо. — Гарри притянул его к себе, прижимая голову Драко к своему подбородку. Матрас замер, дыхание выровнялось. — Ложись спать. — Ты останешься? — Навсегда, — пообещал Гарри, запечатлев поцелуй на серебристых волосах. — Столько, сколько ты хочешь. Легкий кивок в сторону его ключицы. — Значит, навсегда. Снаружи ночь гремела своими цепями и двигалась дальше по улице, не находя опоры в кровати, где два мальчика – два мужчины – лежали тихо и спокойно, освобождая место для грусти и радости, учась плавать.

—

3 октября 2000 года

Из чайника валил пар, затуманивая оконную раму. Драко вошел в комнату, одетый в одну из квиддичных футболок Гарри, на которой все еще были видны швы от ремонта Уизли, и рухнул в кресло, как человек, побежденный троллем. — Сначала чай. Потом все остальное, — прохрипел он. Гарри, босой и растрепанный со сна, поставил перед ним кружку и поцеловал в серебристую макушку. Драко закрыл глаза; этот жест был маленьким чудом, которое они научились практиковать ежедневно. — Шкала боли? — спросил Гарри. — Пять. Может быть, шесть. Кажется, словно мозг… болит. Гарри поставил перед ним тарелку – две клубники, один ломтик тоста. Пока только это. Драко расправился с половиной тоста. Когда он наконец поднял глаза, в уголках его рта были крошки, и Гарри изобразил самую нежную улыбку, на которую был способен, она означала "спасибо за попытку".

—

17 октября 2000 года

В кабинете целительницы Ангитии Хики пахло сандаловым деревом и медленно увядающими гвоздиками. Драко неподвижно сидел на диване, который грозил поглотить его целиком, скрестив руки на груди и устремив взгляд в камин. — Драко, — сказала Хики мягким, как подушка, голосом, — как, по-твоему, ты знаешь, что стало лучше? — Когда все не так катастрофично, — пробормотал Драко. — ...И тише. Она попросила его описать "тише". Он удивил сам себя, рассказав о часах, которые щелкали слишком громко, о мальчике, который оттащил его от края пропасти, вооружив панкейками и звездными картами. Однажды его голос сорвался; Хики просто придвинула коробку с салфетками поближе и подождала. Когда на часах в камине вспыхнул зеленый свет, Драко вышел в зал ожидания. Гарри поднялся с шаткого стула, обеспокоенный, как сова, слишком долго просидевшая под дождем. Драко закатил глаза, но позволил Гарри переплести их пальцы. — Выжил? — спросил Гарри. — Очевидно, — невозмутимо ответил Драко. — Было не так плохо. Гарри поцеловал тыльную сторону его костяшек. Драко даже не вздрогнул.

—

11 ноября 2000 года

Гарри резко выпрямился, легкие его хрипели, простыни скручивались, как веревки. Снова ночные кошмары: собор, объятый пламенем, стропила прогибаются, как обугленные кости, силуэт Драко распадается на части в пламени. Дым забивал ему горло, призрачные угольки вспыхивали в волосах, и на одно мгновение он готов был поклясться, что матрас плавится, заглатывая его позвоночник в свою бурлящую пасть. Чья-то рука погладила его по груди. Другая поднесла к его губам стакан прохладной воды. — Эй, — прошептал Драко хриплым со сна, но твердым голосом. — Ты здесь. Я здесь. Гарри выпил, тяжело дыша. — Почувствовал запах дыма, — прохрипел он. — Это просто соседский камин. — Драко соскользнул вниз, потянув Гарри за собой, пока их лбы не соприкоснулись. Он напевал себе под нос какую-то безымянную, успокаивающую мелодию. Спустя несколько долгих минут пульс Гарри замедлился. — Люблю тебя, — пробормотал он, смущенный дрожью в своем голосе. Драко провел большим пальцем по шраму в виде молнии. — Повезло. Я планирую оставить тебя себе.

—

25 ноября 2000 года

Драко появился из арочного дверного проема, держа в руках стопку свитков с инструкциями, и на его лице было выражение, смешанное с ужасом и торжеством. — Как прошел твой день, зельевар Малфой? Драко закатил глаза, но уголки его рта изогнулись. — Я разбил стакан с волчьим аконитом, а Уитмор все еще спросил мое мнение о рефлекторных токсинах. Я думаю, это победа? Гарри закружил его в танце, прокрутил и все такое. — Несомненная победа.

—

Бывали хорошие дни, когда Драко чувствовал себя невесомым, когда он сидел в саду и одним движением руки заставлял цветы распускаться, когда он смеялся от всей души, как никогда раньше. А потом были и другие дни. Дерьмовые дни. Те дни, когда Драко едва вставал с постели, уставившись в потолок и медленно дыша, словно убеждал себя существовать. Гарри никогда не давил. Иногда он оставлял Драко в покое, понимая, что некоторые битвы были тихими и велись в одиночестве, когда на душе было слишком тяжело. В другое время он сидел рядом с ним, перебирая пальцами тонкие пряди светлых волос, молчаливый якорь. Когда Драко не мог найти в себе сил поесть, Гарри приносил ему что-нибудь небольшое – кусочек фрукта, чашку чая, печенье, которое он осторожно клал ему на ладонь, как бы говоря: "Пока только это". У Гарри тоже бывали плохие дни. Бывали ночи, когда волки и тучи возвращались к нему во сне, ночи, когда он просыпался, задыхаясь, весь в поту, хватаясь за волшебную палочку, которая уже была у него в руке. И Драко, всегда легкий на подъем, всегда чуткий к невысказанному, накрывал теплой ладонью пальцы Гарри, успокаивая его, безмолвным напоминанием о том, что они здесь и сейчас. Что больше не осталось поля боя, на которое можно бежать, не осталось врага, с которым можно сражаться. Иногда Гарри замолкал, погружаясь в свои старые, часто посещаемые воспоминания. Драко, который никогда не отличался терпением, вздыхал, прижимал книгу к груди и говорил ему: "Если ты собираешься предаваться размышлениям то, по крайней мере, обними меня". В те дни ни один из них не пытался исправить другого. Они просто сидели – иногда обмениваясь дыханием, иногда храня молчание, – пока минуты не становились терпимыми. Вместе они научились жить без извинений. Иногда Драко все еще пропадал в саду, но теперь не для того, чтобы побыть одному – он ухаживал за полевыми цветами или позволял Гарри усадить его на траву и показывать созвездия, его голос был теплым и дразнящим: "Смотри, это твое". А потом были спокойные, промежуточные дни, которые составляли всю остальную жизнь. Дни, когда белье для стирки развевалось, как флаги капитуляции, на верхних этажах Гриммо. Драко жаловался на маггловские прищепки, но при помощи чар укладывал каждый носок ровными рядами. Гарри экспериментировал с рецептами приготовления панкейков, что включало дымовую сигнализацию и театральные вздохи Драко. По субботам приходил Тедди с розовыми, как львиный зев, волосами, требуя от "дяди Дво-ко" уроков полета. Когда Тедди заснул на груди Гарри, Драко нарисовал их обоих – уголь пачкал его манжеты, довольный тон – его губы. Они не всегда были грандиозными или примечательными, не в смысле войн или трагедий, но они принадлежали им. И, в конце концов, только это и имело значение.

—

24 декабря 2000 года

Снег прижимался своим белым ликом к каждому оконному стеклу, погружая Лондон в тишину. Внутри дом представлял собой невероятную алхимию тепла: гирлянды из сосновых веток вдоль балюстрады, волшебные огоньки, мерцающие, как прирученные светлячки, слабый привкус корицы в котле с подогретым сидром. Из радиоприемника Джорджа Уизли доносились звуки духового оркестра, исполнявшего рождественские гимны, а где-то наверху Тедди Люпин визжал от восторга, увидев новый набор цветных карандашей. Гарри подтащил к камину два кресла и окрестил этот уголок зоной, где запрещено предаваться размышлениям. Гермиона сидела, скрестив ноги, на одном из них, держа в руках, закутанных в варежки, сливочное пиво – она настаивала, что в доме, где гуляют сквозняки, нужны варежки, – а Драко устроился на другом, плотно прижав колени, в зеленом джемпере (Молли связала его вручную, слизеринская змея обвивала грудь), который скрывал его целиком. Гарри парил неподалеку, нанизывая гирлянды из попкорна, – занятие, по его словам, было "очень магловским, очень праздничным", а Драко утверждал, что это "ужасное варварство, зернышки должны быть в стабилизаторе для зелий, а не на веревочке". Но пальцы Драко все равно тянулись помочь, и гирлянда была уже наполовину обвита вокруг каминной полки. Разговор плавно, как падающий пепел, перешел к уходящему году, который теперь догорал до последнего уголька. Они говорили о расширении лаборатории Уитмора, о последней победе Джинни над "Гарпиями", о помолвке Невилла. А потом, между двумя глотками, Гермиона прочистила горло. — Драко, — сказала она, почти робея под мерцающими огнями. — Тогда, в апреле, ты просил меня передать Поттеру... — она замолчала, позволяя воспоминаниям повиснуть между ними, как омеле. — Мне всегда было интересно… то, чем бы ты закончил предложение, если бы у тебя была такая возможность. В комнате повисла тишина, но не полная. Камин трещал. Снег шуршал по освинцованному стеклу. Тень былого напряжения пробежала по плечам Драко – непроизвольно, так морщится шрам от непогоды, – но он справился с этим. Он поставил свою кружку, потянул за выбившуюся прядь безупречной вышивки Молли и позволил себе медленно и озорно улыбнуться. — Я думаю, — протянул он, скользя глазами, — он все понял, Гермиона. Гарри выпрямился на ковре, катушка с попкорном свисала с его щек, раскрасневшихся от огня и чего-то более мягкого. Он ничего не сказал, просто преодолел крошечное расстояние и протянул руку ладонью вверх, терпеливый, как восход солнца. Рука Драко сама нашла его – и все же, спустя месяцы, в которые они делали это намеренно, дрогнула при первом прикосновении, словно он почти ожидал, что Вселенная откажет ему в этой привилегии. На этот раз Вселенная сохранила спокойствие. Их пальцы переплелись. Улыбка Гермионы потускнела. Она подняла бокал сливочного пива в молчаливом тосте и решила оставить эту тему. Позже – после того, как Тедди был облачен в полосатую пижаму гриффиндора, после того, как Рон и Джордж аппарировали, напевая что-то невнятное, после того, как заколдованный пудинг Молли наконец перестал ходить вокруг стола – Гарри и Драко задержались на подоконнике. Снегопад усилился. Уличные фонари просвечивали сквозь него, как фонарики под молоком. Драко теребил манжету своего джемпера. При виде толпы его сердце по-прежнему колотилось, как у норовистого жеребенка. Даже семейное веселье казалось слишком громким. Он посмотрел в сторону, словно признаваясь в проступке. — Многовато, — пробормотал он. Гарри столкнул их плечи. — Мы можем выскользнуть. Зона, защищенная от погружения в размышления, простирается и на сад. Пять минут спустя они стояли под голой шелковицей, дыхание было серебристо-туманным. Фонари на садовых дорожках отбрасывали мягкие ореолы на еще не утоптанный снег. Гарри наколдовал золотисто-зеленый светящийся шар и поднял его наверх. Свет золотил волосы Драко, пока он не стал казаться вырезанным из зимней луны. — Лучше? — спросил Гарри. Драко кивнул. — Я работаю над тем, чтобы... переносить радость в больших дозах. — Он усмехнулся. — Это на удивление утомительно. — Мы научимся выдержке, — сказал Гарри, наполовину поддразнивая, наполовину обещая. Он смахнул снег с челки Драко и задержался большим пальцем у виска. — Спасибо, что остался. — Спасибо, — эхом повторил Драко, мягче, чем снегопад, — за то, что помог мне остаться. Пауза, во время которой удары двух сердец слились в унисон. Гарри наклонился вперед, пока их лбы не соприкоснулись. Свет свечей, лившийся из окон гостиной, падал на снег, и в этом сиянии Гарри заговорил, его голос был полон сладости этого дня. — Ты так и не ответил Гермионе. Губы Драко изогнулись, и его дыхание согрело губы Гарри. — Разве? — Развесели меня. Драко сделал вид, что задумался, его глаза стали серебристо-стеклянными. — Передай Поттеру, что я... — он замолчал, слегка ткнувшись своим носом в нос Гарри. — Что я, вопреки всему и здравому смыслу, схожу по нему с ума. Смех Гарри перешел в всхлип. — Подтверждение получено. Он поцеловал его. Теплые губы на холодном воздухе, медленно, не спеша, так, как разворачиваешь подарок, о котором уже догадываешься, но все еще не можешь поверить, что он твой. Беспокойство Драко затрепетало под руками Гарри, но не улетучилось. Оно успокоилось, свернулось, загудело. Снег падал вокруг них в идеальной, бесшумной последовательности. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Драко вложил в ладонь Гарри что-то маленькое и серебряное: карманные часы, созвездие которых слабо светилось. — Скоро полночь. Как ты думаешь, мы заслужили еще один день? Гарри сжал часы пальцами, и его сердце забилось громче, чем бой курантов. — Мы заслужили тысячу. — Жадный гриффиндорец. Гарри переплел их руки. — И ты поможешь мне украсть их. Ответная улыбка Драко была озорной, как полночь. Договорились.