Вилена и Морок

Утро в Выселках рождалось не с первым лучом, а много раньше — с первым звуком. Ещё и заря не занялась, только посерел краешек неба над чёрным гребнем ельника, а уже хлопнула где-то дверь хлева, тревожно и сонно кудахтнула потревоженная курица, да заскрипел на все лады журавль колодца — это старый Будимир вышел поить скотину. Крепкий, как корень-выворотень, дед всё делал по раз и навсегда заведённому порядку, и деревня, сама того не замечая, просыпалась по его указке. Вилена и не ложилась толком. Так, прикорнула ненадолго на лавке у печи, укрывшись тяжёлым овчинным тулупом. Сон был зыбкий, беспокойный, весь сотканный из шелеста трав, что сушились под потолком, да из тревожного, нездешнего холода, что тянуло от волокового оконца, затянутого мутным бычьим пузырём. Ей часто такое снилось в последнее время — будто идёт она по лесу, а вокруг не родные сосны да ели, а деревья вовсе неведомые, и тропа под ногами не листьями устлана, а пеплом. И кто-то зовёт её по имени, да так жалостно, тонко, словно ветер в печной трубе. Проснулась она резко, как от толчка. В избе было ещё темно, хоть глаз выколи, только в подпечье, за прогоревшей заслонкой, угадывался последний, багровый вздох углей. Вилена привычно, на ощупь, нашла ногами растоптанные чуни, накинула на плечи понёву и вышла в сени. Там пахло кислой овчиной, вяленым мясом и ещё чем-то острым, травяным — её заботой и её крестом. Снопы зверобоя, череды, медвежьего ушка висели под потолком вниз головками, наполняя и без того спёртый воздух горьковатой, лекарственной духотой. В сенях она плеснула в лицо ледяной водой из кадки, перехватила русую косу, что растрепалась за ночь, и, не зажигая лучины, выскользнула во двор. Сразу обдало предрассветной сыростью, запахом мокрой земли и навоза. В Выселках было всего-то восемь дворов, все родня друг другу, ближняя или дальняя. Двор её отца, старосты Братонега, стоял на отшибе, ближе всех к лесу. Потому, может, и тянуло её туда, в зелёный сумрак, больше, чем к людям. — Опять, поди, не спала, полуночница? — раздался скрипучий голос от соседнего плетня. Тётка Любава, дородная, краснолицая, уже тащила от колодца полные вёдра. Вода плескалась на утоптанную землю, оставляя тёмные кляксы. — Глаза-то вон, что у той совы, почитай, круглые. Всё со своими травами шепчешься? Гляди, дошепчешься. Леший тебя к себе заберёт. Вилена ничего не ответила, только чуть повела плечом. Леший… Она знала, как пахнет леший — прелой листвой и старыми грибами. И голос у него был вовсе не страшный, а усталый и древний, как скрип вековой сосны. Но говорить об этом тётке Любаве было всё равно что в пустой колодец кричать. Она взяла своё ведро и пошла к колодцу. Встречные селяне — кто с пойлом для свиней, кто с вязанкой хвороста — косились на неё, но молчали. Дочь старосты — этим всё сказано. Пальцем не ткнут, худого слова вслух не молвят, но взглядами провожали до самой спины. Худая, молчаливая, с глазами, что глядят не на тебя, а словно сквозь, в какую-то свою, ведомую только ей даль. Нелюдимая девка. Будто и не венедской крови вовсе, а так… подкидыш какой, хоть и лицом вся в покойную мать. Отец уже стоял на крыльце, когда она вернулась с полным ведром. Братонег был кряжист, широк в кости, с сединой в русой бороде и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Он много молчал, но слово его было — кремень. Он любил дочь, хоть и не понимал. Чуяло его отцовское сердце — не простая она, и не к добру это в простой крестьянской жизни. — Чего маешься? Шла бы в избу, зябко ещё, — буркнул он, забирая у неё ведро. — Скоро солнце встанет, отогреет, — тихо ответила Вилена. — Я печь затоплю. — Топи, — кивнул он и вдруг замер, вглядываясь в ту сторону, где дорога выползала из леса и, петляя мимо полей, тянулась к Выселкам. Вилена тоже посмотрела. И не глазами увидела — нутром почуяла. От леса тянуло не привычным утренним туманом, а чем-то иным. Тяжёлым. С запахом железа, пота и конского духа. И ещё чем-то… сладковатым, от чего першило в горле. Запахом свежей, ещё не засохшей крови. — Едут, — выдохнула она. Сперва донёсся дробный перестук копыт по утоптанной дороге, а после из-за крайних берёз показались всадники. Ехали не таясь, открыто, но Вилена сразу поняла — не купцы, не бродячий люд. Слишком ладно сидели в сёдлах, слишком грозно поблёскивало на утреннем солнце железо шлемов и кольчуг. Впереди, на грузном гнедом жеребце, ехал мужчина в плаще, подбитом волчьим мехом, — сам сотник, судя по осанке. А за ним, вытянувшись цепочкой, десятка полтора верховых да две телеги. На одной из телег, укрытый рогожей, угадывался человек. Деревня всколыхнулась, как растревоженный муравейник. Захлопали двери, закричали бабы, загоняя детей в избы, мужики, кто посмелее, вышли к околице, сжимая в руках кто рогатину, кто топор. Братонег одёрнул рубаху, расправил плечи и, не спеша, степенно, пошёл навстречу гостям. Он был здесь старшим, ему и ответ держать. Вилена осталась стоять у крыльца, прижимая к груди пустое ведро. Она смотрела на телегу, где лежал раненый. Рогожа не могла скрыть ни запаха, ни того тяжёлого, тёмного облака боли, что витало над повозкой. Облако было плотным, почти осязаемым, и в его центре, в самой сердцевине, пульсировало что-то ещё — упрямое, злое и отчаянное. Жажда жить. — Здоров будь, хозяин, — пробасил сотник, осаживая жеребца. Голос у него был под стать облику — грубый, привыкший перекрикивать ветер и лязг оружия. — Я Рьян, сотник княжьей младшей дружины. Гоняли мы степняков у брода, потрепали, да и самим досталось. Есть у нас воин, посечённый крепко. До города не дотянем — растрясёт. Нет ли у вас в деревне ведуна какого, знахаря? Травами кто ведает? Братонег степенно поклонился, но в поклоне том не было подобострастия, лишь уважение к силе и оружию. — И тебе здравствовать, сотник Рьян. Беда ваша — и наша беда. Только нет у нас ведуна. Последний старик-зелейник ещё по осени преставился. Бабка-повитуха есть, да она лишь роды принимать мастерица, а от рубленых ран не смыслит. Места у нас глухие, сам видишь. Сотник нахмурился, потянул повод, и жеребец под ним недовольно всхрапнул. — Плохо дело. Воин дорогой. Князь за него с меня голову сымет. Может, есть кто, кто хоть малость смыслит? Траву какую к ране приложить, настой сделать? Братонег замялся. Он знал, о ком пойдёт речь. Знал и не хотел выставлять дочь перед чужими людьми. Мало ли что подумают? Скажут — ведьма. Но и соврать сотнику он не мог. — Есть… дочь моя, Вилена, — выговорил он нехотя, и каждое слово ему словно тупым ножом по сердцу. — В травах разбирается. От покойной жены переняла. Та у нас… знающей была. Может, она и поможет, чем Бог даст. Сотник проследил за его взглядом и уставился на Вилену, что так и стояла у крыльца. Худая девка с льняной косой, в простой понёве, с глазами светлыми, но будто подёрнутыми пеленой. Не понравилась она сотнику. Не по годам спокойна. Но выбора не было. — Её и зови. Время не ждёт. Вилена сама подошла, не дожидаясь, пока позовут. Подошла и встала рядом с отцом, глядя не на сотника, а на телегу. — Я помогу, — сказала она просто, без страха и без похвальбы. Голос у неё был тихий, но чистый, как вода в лесном роднике. Раненого перенесли в избу Братонега — сотник решил, что раз девка будет пользовать, пусть под отцовским кровом и делает. Уложили на широкую лавку в углу, подальше от печи, чтоб жаром не донимало. В избе сразу стало тесно, душно, пахло потом, кожей и железом. Сотник велел всем выйти, оставил только Вилену да одного угрюмого воина, что встал у двери, скрестив руки на груди. — Маску не снимать, — предупредил сотник, уже стоя на пороге. — Он так велел. Скажи спасибо, что в беспамятстве её не сорвал. И ушёл, оставив Вилену наедине с раненым и его стражем. В избе наступила та особенная, вязкая тишина, какая бывает только в доме, где лежит тяжело больной. Слышно было, как в подпечье тоненько свиристит сверчок, да как за окном, на подоконнике, воркуют сизари. Вилена скинула с плеч понёву, оставшись в одной длинной холщовой рубахе, и засучила рукава. Подошла к лавке. Он лежал навзничь, укрытый до пояса рогожей. Кольчугу и нагрудник уже сняли — видно, пытались сами перевязать. На груди, поверх серой от грязи и пота рубахи, темнело бурое, запёкшееся пятно. И лицо… Лицо скрывала маска. Не личина, не шелом с забралом, а именно маска — грубо, но умело вырезанная из какого-то светлого дерева, в виде человеческого черепа. Скулы, провалы глаз, оскаленные зубы. Смотрелась она жутко, не по-людски. Из-под неё, прилипнув к виску, выбивалась прядь светлых, почти белых волос. Вилена не испугалась. Она склонилась над ним, всматриваясь. В полумраке избы (а она нарочно задёрнула занавеску и не зажигала больше одной лучины) маска казалась живой. Тени плясали в провалах глазниц, и казалось, что оттуда, из темноты, на неё и впрямь кто-то смотрит. — Не снимай, — хрипло сказал страж от двери. — Он, когда в себе, лютует, если кто лицо его видит. — Я и не собираюсь, — так же тихо ответила Вилена. Она осторожно отвернула край пропитанной кровью рубахи. Рана была на левом боку, пониже рёбер. Узкая, рваная, видно, что колотая. Должно быть, узким степным ножом. Глубокая. Вокруг уже загноилось, пошло красными жгутами к паху и к сердцу. Плохо дело. Очень плохо. Огневица, не иначе. Без неё бы он уже, почитай, отошёл, а этот всё ещё держался, дышал — тяжело, со свистом, сквозь зубы. Вилена подошла к печи, взяла небольшой чугунок с чистой, согретой водой, плеснула в глиняную плошку. Достала с полатей чистые тряпицы, припасённые для такого случая. Сняла со стены пучки трав: зверобой, крапиву глухую, подорожник. Растерла их в деревянной ступе, добавив щепоть золы из печи и каплю топлёного медвежьего жира — чтобы вытянуть гной. Двигалась она споро, но без суеты, каждое движение было точным, выверенным. Руки помнили то, чему учила мать. — Сейчас будет больно, — предупредила она не столько раненого, сколько себя саму. И, намочив тряпицу в тёплом травяном настое, принялась осторожно обмывать края раны. Человек в маске дёрнулся, как от удара молнии. Глухой стон, похожий на звериный рык, вырвался из-под деревянного оскала. Его тело напряглось, на лбу выступила испарина. — Тихо… тихо… — зашептала Вилена, не останавливаясь. — Я быстро. Нужно потерпеть. Ты сильный. Терпи. Она приложила к ране кашицу из трав, прижала чистой тряпицей и стала туго пеленать грудь. Пальцы её, испачканные в зелени и бурой крови, двигались уверенно. Закончив, она присела на корточки рядом с лавкой, положила холодную ладонь на его горячий лоб поверх маски. — Жар у тебя, — сказала она тихо, словно самой себе. — Но это хорошо. Это тело с хворью борется. Я сейчас отвар сделаю, пить будешь. Горький, но поможет. В этот миг он вдруг открыл глаза. Или ей показалось? В глубоких провалах деревянного черепа что-то блеснуло — не огонь лучины, а иной, внутренний свет. И рука его, тяжёлая, горячая, вдруг с неожиданной силой сжала её запястье. — Кто… ты? — прохрипел он. Голос был глухой, идущий словно из-под земли. — Не снимай… — Я Вилена, — ответила она, не пытаясь вырвать руку. — Я не сниму. И ты не бойся. Ты в безопасности. Лежи смирно. Его хватка ослабла. Глаза (или то, что было под маской) снова закрылись. Он задышал чаще, неровно, но уже не так хрипло. — Тень… они все — тени, — пробормотал он в полубреду. — И ты… как она. Светлая… А я — Морок. Меня так… кличут. Забудь… Вилена не забрала руку. Она так и сидела на корточках, чувствуя, как пульсирует жилка на его запястье, как жар его тела борется с холодом её ладони. В избе пахло травами, кровью и чем-то ещё — древним, как сама земля. Она смотрела на белую прядку волос, что выбилась из-под маски, и думала о том, что лес, оказывается, умеет забирать, но умеет и отдавать. А за окном уже вовсю разгорался день. В Выселках шумели, обсуждая нежданных гостей, бабы гремели горшками, мужики поили княжьих коней. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что в тёмной избе, среди пучков сухих трав и горького запаха зверобоя, сплелись в один узел судьбы светлой девки и воина по прозвищу Морок.