Вилена и Морок

День клонился к вечеру, а Морок всё не приходил в себя. Он то затихал, проваливаясь в тяжёлое, каменное забытьё, то вдруг начинал метаться по лавке, так что доски под ним жалобно скрипели, а угрюмый страж у двери напрягался и клал ладонь на рукоять ножа. В такие минуты из-под деревянного оскала вырывались обрывки слов — хриплые, отрывистые, будто ворон каркал. — Уводи… заставу… не удержать… — бормотал он, и пальцы его скребли по грубой ткани рубахи, словно пытаясь нащупать оружие. — Темень… какая темень… Свечу! Дайте свечу!.. Не вижу… Вилена тотчас зажигала ещё одну лучину, втыкала в светец поближе к изголовью, и пламя выхватывало из мрака неровный оскал маски, делая его ещё более живым и жутким. Морок затихал, будто и впрямь видел этот свет, и шептал уже тише, с каким-то детским, щемящим отчаянием: — Матушка… не уходи… Я не хочу в яму… Там холодно… Вилена меняла повязки. Краснота вокруг раны спадала, гной выходил обильно, и это было добрым знаком. Тело боролось. Она прикладывала свежую кашицу из подорожника и медуницы, шепча что-то одними губами — не заговор, а так, материнские слова, что слышала когда-то давно. Руки её двигались привычно, но внутри всё трепетало. Она никогда ещё не видела такой боли, такой упрямой, цепкой жажды жить, что светилась в этом израненном теле, словно уголёк под слоем пепла. — Морок, — вдруг выдохнул он внятно, и Вилена вздрогнула, потому что ей почудилось, будто он обращается к ней. — Так меня… кличут… Морок… Запомни… — Я запомнила, — прошептала она, поправляя тряпицу на его лбу. Он снова провалился в беспамятство, но дыхание стало ровнее. В сумерках, когда за окном засинело, а в избе сгустились тени, пришёл черёд ужина. Братонег, как хозяин и староста, не мог не позвать сотника к столу. Угощение было нехитрое, но сытное: щи из кислой капусты с салом, гречневая каша с конопляным маслом, ржаной хлеб да мочёная брусника. Вилена помогала материной сестре, тётке Голубе, накрывать на стол в горнице — просторной части избы, где стоял большой дубовый стол и лавки вдоль стен. Она застелила стол чистой холстиной, расставила глиняные миски и деревянные ложки, принесла из погреба крынку холодного молока. Тётка Голуба, женщина молчаливая и работящая, лишь изредка бросала на неё косые взгляды — всё думала, не сглазит ли девка еду своими лесными глазами. Но молчала. Сотник Рьян вошёл в горницу, пригнувшись в дверях, и сел на почётное место, в красный угол под образами. С ним были двое старших дружинников — один седой, с лицом, иссечённым шрамами, другой помоложе, рыжебородый, с наглым, прищуренным взглядом. Братонег сел напротив, степенно огладил бороду и кивнул дочери, чтобы разливала щи. За столом сперва ели молча, отдавая должное пище. Только ложки стучали о края мисок да потрескивала лучина. Но когда первый голод был утолён, сотник отставил миску, вытер усы тыльной стороной ладони и заговорил, глядя на Братонега: — Добрые у тебя щи, хозяин. И дочь твоя, видать, с руками. Как там мой воин? Жить будет? Братонег покосился на Вилену, что стояла у печи, готовая подать ещё или убрать пустую посуду. — Говорит, огневица спадает. Травы помогают. Молись Богам, сотник, чтобы и дальше так пошло. Рьян кивнул, помолчал, потом вдруг хмыкнул невесело: — Уж и не знаю, молиться или нет. Иной раз думаю, может, и лучше бы ему там, у брода, остаться. Всё покой. А так… носит его по земле, как лист осенний, и нигде ему места нет. Рыжебородый дружинник хохотнул было, но осёкся под тяжёлым взглядом сотника. А седой воин, что сидел молча, вдруг проговорил глухо: — Не нам судить, Рьян. Он князю служит верно. А что до его доли… так каждому своя ноша. — Ноша ношей, — отозвался сотник, беря в руки ломоть хлеба, — да только ноша эта всё войско пугает. Ты вот, хозяин, — он глянул на Братонега, — видал, что он маску-то не снимает? И правильно, что не снимает. Под ней лица нет. В том-то и беда. Вилена, убиравшая со стола пустую миску, замерла на мгновение, но тотчас опомнилась и отошла к печи, делая вид, что поправляет горшки. А уши сама обратила в слух. — Как это — нет лица? — нахмурился Братонег. — Шрам, что ли, какой страшный? — Кабы шрам, — вздохнул сотник. — Я его три года знаю, а правды так и не дознался. Говорят разное. Одни бают, что он из дальних северных земель, где люди с духами леса знаются. И будто бы он в детстве в яму к мертвецам провалился и там три дня пролежал, а когда вытащили — лица на нём не было. Будто морок забрал. Другие сказывают, что он сам — из рода тех, кто по ночам в зверей оборачивается, и маска ему нужна, чтобы днём свой звериный лик прятать. А третьи… — Рьян понизил голос, и все невольно подались вперёд. — Третьи шепчут, что он вовсе не человек, а Навь, призрак, который в теле задержался. И пока он маску носит — он живой. А снимет — рассыплется прахом. За столом повисло молчание. Даже сверчок в подпечье будто притих. Братонег медленно перекрестился на образа, хоть и не был истово верующим в нового Бога, а всё больше старых богов чтил. — Господь с нами, — пробормотал он. — И зачем же князь такого при себе держит? — А затем, — жёстко ответил сотник, — что он лучший. Он один целую заставу ночью вырезал, и никто даже пикнуть не успел. Он тени за собой не оставляет, как дух. Он слышит то, чего другие не слышат. И враги его боятся пуще огня. Князю такой воин дороже золота. Только вот… — Рьян снова вздохнул и отодвинул миску. — Есть ещё один слух, хозяин. Говорят, тот, кто лицо Морока увидит, до утра не доживёт. Сам он не тронет, а нечистая сила, что при нём ходит, утащит. Вилена почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она вспомнила тот странный, внутренний свет, что блеснул в провалах деревянного черепа. И слова его, сказанные в бреду: «Тень… они все — тени. И ты… как она. Светлая… А я — Морок». Она тогда не придала значения, а теперь слова сотника ложились на те, бредовые, как вторая половина сломанной гривны. Рыжебородый, видно, решив, что разговор стал слишком мрачным, хлопнул ладонью по столу: — Да полно вам страхи-то разводить! Воин как воин. Мало ли у кого какая причуда. Может, у него рожа просто такая, что бабы от смеха дохнут, вот он и прячет! Никто не засмеялся. Седой дружинник покачал головой: — Ты, Горислав, помолчи. Не ведаешь, о чём говоришь. Я с ним в одном походе был. Видел, как он в лунную ночь стоит на холме, а вокруг него волки собираются, как псы дворовые. И не трогают. Сидят и воют ему в лад. Вот тебе и «причуда». За столом опять стало тихо. Сотник поднялся, давая понять, что ужин окончен. — Благодарю за хлеб-соль, хозяин. Завтра поутру поедем дальше, к городу. А ты уж присмотри за воином, пока он на ноги не встанет. Князь в долгу не останется. Братонег кивнул, тоже встал, проводил гостей до сеней. Вилена осталась одна в горнице, убирать со стола. Руки её двигались сами собой, а мысли были далеко. Она смотрела на дверь, что вела в ту половину избы, где лежал Морок. Ей хотелось пойти к нему. Проверить, как он. И в то же время было страшно. Не того страха, что от рассказов сотника, а иного — глубинного, тягучего. Словно она стояла на пороге чего-то огромного и неведомого, и шагнуть туда означало изменить всю свою жизнь. Она всё же пошла. В избе, где лежал раненый, было темно и душно. Угрюмый страж, сидевший у двери на лавке, уже клевал носом, уронив голову на грудь. Лучина догорела, только красные угли в печи давали слабый, дрожащий свет. Вилена зажгла новую лучину от углей и подошла к лавке. Морок лежал тихо. Дышал ровно, глубоко. Жар, кажется, и впрямь спал. Она осторожно коснулась его лба поверх маски — прохладнее. Уже хорошо. Она поправила рогожу, укрывая его повыше, и вдруг замерла. Тень на стене. В колеблющемся свете лучины тень от Морока, лежащего на лавке, вела себя странно. Она не повторяла его очертаний. Она была больше, массивнее, и у неё, у этой тени, на голове угадывались… рога? Или ветви? Вилена зажмурилась, тряхнула головой, и когда открыла глаза, тень снова была обычной — тенью спящего человека. Показалось? Она не была уверена. Она слишком часто видела то, чего не видели другие, чтобы списывать всё на игру света. И в этот миг Морок открыл глаза. По-настоящему открыл, не в бреду. Она поняла это по тому, как дрогнули его вежды под маской, как изменилось дыхание. Он смотрел прямо на неё. Долго, изучающе. Потом прошептал, еле слышно, одними губами: — Ты видела. Это был не вопрос. Вилена не отвела взгляда. Она смотрела в чёрные провалы деревянного черепа, и ей казалось, что оттуда, из глубины, на неё глядит нечто древнее и бесконечно печальное. Она молча кивнула. Он закрыл глаза. И добавил так тихо, что она скорее угадала, чем услышала: — Не говори никому. Они не поймут. А ты… поймёшь. Потом. И снова провалился в сон, на этот раз спокойный, глубокий, целебный. Вилена постояла ещё немного, потом бесшумно отошла, задула лучину и вышла в сени. На душе у неё было тревожно и странно. Она чувствовала, что в её жизнь вошло что-то огромное, тёмное и непонятное, и теперь оно никуда не уйдёт. Она вспомнила слова матери: «Кого лес позвал, тот уж не отвертится». Кажется, её позвали. Утром сотник с дружиной уехал. В деревне стало тихо, только бабы у колодца ещё долго судачили о «лесной девке», что теперь «с нечистью в одной избе живёт». А Вилена вошла в избу, неся в руках свежий пучок медуницы, собранной на заре, и остановилась на пороге. Морок сидел на лавке. Прямой, напряжённый, бледный, но уже не в беспамятстве. Маска, как всегда, скрывала лицо. Он повернул голову на звук её шагов и сказал негромко, но внятно: — Ты спасла меня. Теперь я твой должник. Вилена покачала головой. — Ты ничего мне не должен. Ты просто живи. Он усмехнулся — она поняла это по тому, как дрогнула маска. — Легко сказать. За мной, Вилена, придут. Уже скоро. И когда придут, тебе лучше быть подальше. — Кто придёт? — спросила она, холодея. — Те, кто боится тех, у кого нет лица. Те, кто зовёт нас Навью и хочет стереть с лица земли. Мой народ. Моя кровь. — Он помолчал и добавил глухо: — Моя охота. За окном зашумел ветер, закачал ветви старой берёзы. И Вилене почудилось, что лес за околицей тоже слушает. И ждёт.