Алое пламя

Пробуждение было медленным и тягучим, как выход из глубокой воды. Дейна открыла глаза не сразу, сначала она просто почувствовала под щекой грубую ткань покрывала, услышала потрескивание догорающих в камине углей, ощутила запах. Чужой запах. Перец. Металл. Кожа. Этот запах был повсюду: в подушках, в простынях, в воздухе, в её собственных волосах. Она больше не пахла собой. Она пахла Эймондом. С этой мыслью она резко села на постели. Солнце уже стояло высоко, его лучи пробивались сквозь тяжелые шторы, рисуя на каменном полу золотые полосы. Спальня была пуста. Дверь в смежную комнату приоткрыта. Эймонда не было. Дейна выдохнула — с облегчением, но и с чем-то еще, чему она не могла подобрать названия. Её взгляд скользнул по кровати и замер. На простыне, прямо посередине, расплылось багровое пятно. Кровь. Первая мысль была холодной и острой: моя? Она провела ладонью по бёдрам, по животу. Боли не было. Никаких следов. Тогда чья? Вторая мысль заставила её похолодеть. Эймонд. Она отшвырнула одеяло и вскочила с постели. Кровь на простыне — это доказательство. Доказательство того, что брак консумирован, что невеста была нетронутой, что всё свершилось, как должно. Но Дейна прекрасно знала: ничего не свершилось. Эймонд не прикасался к ней. Он дал ей это понять с предельной ясностью — презрительными словами, холодным взглядом. «Ни один здравомыслящий альфа не пожелает такую омегу». Значит, кровь — его собственная. Он сам порезал себе руку или что-то ещё, чтобы все поверили. Чтобы никто не задавал вопросов. Чтобы сохранить лицо. И от этого Дейну захлестнула такая ярость, что она едва не задохнулась. Он посчитал, что я недостаточно хороша. Он лучше порежет себя, чем прикоснется ко мне. Даже для вида. Даже для соблюдения традиций. Она сама не понимала, почему это так ранило. Ещё вчера она угрожала ему кинжалом и клялась, что зарежет во сне, если он попытается. Но теперь, увидев это пятно, она почувствовала себя отвергнутой — не как пленница, не как жертва обстоятельств, а как женщина. Омега, которую её собственный альфа не пожелал. «Но он не мой альфа. Он мне не нужен. Я его ненавижу», — сказала она себе, сжимая кулаки. И всё же ярость не утихала. Она попыталась вспомнить, какими они были раньше — до всего этого. До того вечера в галерее, когда он увидел её унижение и посмел насмехаться. До того, как он поймал её в Блошином дне с запретным порошком. До того, как король приказал им соединиться браком. Тогда они были просто единокровными братом и сестрой — двумя детьми Визериса от разных матерей. Она — младшая дочь от покойной королевы Эммы Аррен, он — второй сын от королевы Алисенты Хайтауэр. Эймонд всегда был холодным змеёнышем, она не любила его. И никогда не любила никого из детей Алисенты — ни раздолбая Эйгона, ни странную Хелейну, ни злобного Эймонда, ни милого Дейрона. Она вообще мало кого любила. Весь её мир сужался до одной-единственной фигуры: Деймон. Деймон Порочный Принц, младший брат её отца, альфа из альф, тот, кого она боготворила с тех пор, как впервые увидела верхом на драконе. Он был для неё кумиром, светом в окошке, смыслом всех желаний. А Эймонд? Эймонд был просто Эймондом. Холодным. Злым. Насмешливым. Но раньше они хотя бы не ссорились. Между ними были нейтральные отношения — ни тепла, ни вражды. Два единокровных родственника, которые пересекались на семейных ужинах, обменивались пустыми фразами и расходились в разные стороны. Но потом случился тот вечер. Тот проклятый ужин, на котором Эймонд назвал племянников Стронгами — а до этого, несколькими часами ранее, стоял в темном коридоре и смотрел, как она пытается соблазнить Деймона. Смотрел и смеялся. Её унижение стало его развлечением. А потом он пришёл в её спальню и добил словами. Вот тогда и вспыхнула настоящая вражда. А после Блошиного дна, после свадьбы, после этого пятна крови на простыне — вражда превратилась в нечто иное. В жгучую, нутряную ненависть, которая пульсировала в висках и мешала дышать. Он запер её в клетке. Он принудил её подчиниться. Он унизил её — и продолжает унижать. И за это она его ненавидела. Ненавидела так, как никого и никогда. Она решительно подошла к смежной комнате и заглянула внутрь. Небольшой кабинет с дубовым столом, заваленным бумагами, книжными полками вдоль стен и холодным камином. Пусто. Эймонда не было. Дейна перевела дух. Облегчение было таким сильным, что у неё подкосились колени. Он ушёл. Ей не придется видеть его прямо сейчас — холодный взгляд, поджатые губы, язвительные слова. Она сможет побыть одна. Вскоре явилась Мирра. Она вошла тихо, как мышка, неся в руках кувшин с горячей водой и свежие полотенца. — Доброе утро, принцесса. — Какое уж доброе, — буркнула Дейна. Мирра принялась помогать ей с утренним туалетом. Её глаза скользнули по смятому свадебному платью, в котором Дейна так и проспала всю ночь, по нетронутой второй половине кровати, по пятну крови на простыне. Но она ничего не сказала. Только едва заметно поджала губы и продолжила свою работу молча. После завтрака — пресного хлеба с маслом и ломтика холодной говядины, к которым Дейна почти не притронулась — она решилась подойти к двери. Хватит сидеть взаперти. Она — принцесса, а не преступница. Она — жена, а не пленница. Но едва она взялась за ручку и потянула дверь на себя, как перед ней вырос стражник в золотистом плаще. — Простите, принцесса, — произнес он ровным голосом, загораживая проход. — Принц Эймонд приказал, чтобы вы оставались в покоях. Дейна замерла. — Что? — Таков приказ принца Эймонда, — повторил стражник, глядя куда-то поверх её головы. — Он не может... я больше не под арестом! Свадьба состоялась! Я его жена, а не узница! — Мне очень жаль, принцесса. Но приказ есть приказ. Она захлопнула дверь с такой силой, что задрожали петли. Внутри неё закипала такая ярость, какой она не испытывала уже давно. Снова заперта! Снова! Мало того, что до свадьбы она сидела в четырех стенах, как преступница, — теперь, когда церемония позади, её продолжают держать взаперти! Что дальше? Цепь на ногу? Ошейник, как у собаки?! Она металась по комнате, сжимая и разжимая кулаки, пока наконец ближе к полудню дверь не отворилась и не вошёл Эймонд. Он был одет в простой черный дублет, волосы — распущены, на плечах — легкая дорожная пыль. Видимо, он покидал замок по каким-то делам. Его лицо было всё таким же холодным и бесстрастным, но Дейна уже научилась читать едва заметные знаки: желваки на скулах играли чуть сильнее обычного. Он тоже был напряжен. — Что это значит? — выпалила она, едва он переступил порог. — Почему я заперта? По какому праву ты... — По праву мужа, — перебил он, закрывая дверь. — И альфы. Этого достаточно. — Ты не можешь держать меня взаперти! Я не твоя собственность! — Ты — моя жена, — произнес он, и его голос был как удар стали о сталь. — И будешь сидеть здесь до тех пор, пока я не решу иначе. — Почему?! — выкрикнула она. — За что?! Я ничего не сделала! — Именно поэтому, — ответил он. — Пока Деймон в замке, ты не выйдешь из этой спальни. Имя дяди обожгло её, как пощёчина. — При чём здесь Деймон? — прошептала она, чувствуя, как краснеет. — Ты прекрасно знаешь, при чём. — Эймонд шагнул к ней, и его сапфировый глаз впился в неё с холодной, убийственной ясностью. — Я видел, как ты смотрела на него на пиру. Я видел это и раньше. Ты готова была подсыпать ему зелье, чтобы он взял тебя. Ты готова была опозорить себя и весь дом ради одной ночи с ним. И я не собираюсь ждать, пока ты снова решишь попытать счастья. Я не хочу прослыть рогоносцем, Дейна. Мне хватает и того позора, что ты уже навлекла. — Я не... — Ты — да, — отрезал он. — Поэтому ты останешься здесь. Пока Деймон не уедет. Пока Рейнира и её выводок не отправятся на Драконий камень. А если понадобится, я привяжу тебя к кровати. Ты поняла? Она смотрела на него, раскрыв рот от гнева и унижения. Привязать. К кровати. Как собаку. — Ты... ты чудовище, — выдохнула она. — Возможно. — Он даже не поморщился. — Но я чудовище, которое спасло тебя от петли или монастыря Молчаливых Сестёр. Стоило бы благодарить. Он развернулся и вышел, оставив её одну — кипящую, дрожащую, с глазами, полными слёз бессильной ярости. Вечером Дейна стояла у окна и смотрела, как во дворе собирается кавалькада. Солнце клонилось к горизонту, заливая Красный замок оранжево-алым светом. Белые лошади Рейниры ржали и били копытами. Слуги сновали туда-сюда, грузя на повозки последние сундуки. Рыцари были уже в седле, Джекейрис, Люцерис и Джоффри — тоже. А рядом с ними, на своем гнедом жеребце, сидел Деймон. Её сердце сжалось. Она смотрела на него, прижавшись лбом к холодному камню. Каждая линия его фигуры была знакома ей до боли. Небрежная посадка, расправленные плечи, серебряные волосы, перехваченные кожаным шнуром. Как он смеялся чему-то, что сказала Рейнира, и в этом смехе было тепло, которого Дейна никогда не слышала в свой адрес. Он уезжает. Уезжает на Драконий камень. И возможно, она больше никогда его не увидит. Внутри неё разливалась тоска — тяжелая, вязкая, как холодный мед. Она жаждала его с такой силой, что это было почти физическим ощущением. Её тело ныло, её омежья сущность кричала: не тот альфа, не тот, заперли с нелюбимым, когда любимый рядом, забери меня, забери, Деймон! Она прижала ладонь к подоконнику, и пальцы оставили на холодной поверхности влажный след. Почему он не захотел её? Почему для него существует только Рейнира? Чем она хуже? Она ненавидела Рейниру. В этот миг — жгуче, до черных кругов перед глазами. Ненавидела за то, что та сидела в карете с округлившимся животом, нося очередного ребенка от Деймона — а может, и не от Деймона, — но всё равно купаясь в его любви и внимании. Ненавидела Деймона — за его смех, за его равнодушие, за то, что он посмотрел на неё и сказал «это скучно». Ненавидела Эймонда — за то, что он запер её здесь, как преступницу, и смотрит с презрением, в котором нет ни капли желания. Она ненавидела весь мир. Кавалькада тронулась. Дейна смотрела, как всадники выезжают за ворота, как удаляются их фигуры, становясь всё меньше и меньше, как последние лучи солнца вспыхивают на серебряных волосах Деймона — и гаснут. И тогда она отошла от окна. В спальне было тихо. Слишком тихо. Ярость, не находя выхода, жгла её изнутри. Она заметалась по комнате, хватая всё, что попадалось под руку. Её взгляд упал на стол Эймонда в смежном кабинете — дверь туда была приоткрыта. Не думая, она рванулась туда. На столе лежали пергаменты — какие-то письма, счета, записи. Почерк Эймонда был твердым и угловатым, как и он сам. Дейна схватила первую попавшуюся стопку. Её пальцы сжали сухую бумагу. А затем — она сама не помнила, как это вышло, — она начала рвать. Мелко, яростно, с каким-то злым наслаждением. Клочки летели на пол, как снежные хлопья. Один пергамент, второй, третий. Письма, счета, заметки — всё, что попалось под руку, пошло в оборванки. Её дыхание сбилось, щёки горели, но она не могла остановиться, пока пол под ногами не покрылся белым бумажным крошевом. Только тогда она замерла. Что она наделала? Это были его бумаги. Военные записи, быть может. Письма от лордов. То, что он готовил с такой тщательностью. Страх кольнул её где-то в животе, но она тут же подавила его злорадством. Посмотрим, как ему это понравится. Посмотрим, что он скажет. Когда вечером Эймонд вернулся в спальню, она сидела в кресле у камина, нарочито расслабленно, всем своим видом демонстрируя безразличие. Но сердце колотилось где-то в горле. Он прошел мимо неё к кабинету — и остановился на пороге. Тишина была оглушительной. Дейна украдкой бросила взгляд на его спину. Плечи напряглись. Пальцы, лежавшие на дверном косяке, побелели. Он стоял так долгую минуту, а затем медленно, очень медленно развернулся. Его лицо было спокойно. Но это было страшное спокойствие — как штиль перед бурей. Глаз сиял холодным сапфировым огнем. — Мирра, — произнёс он негромко. Голос был ровным, но в нём звенела такая угроза, что служанка, ожидавшая у двери, вздрогнула. — Прибери в кабинете. — Да, принц, — пролепетала она и поспешно скрылась за дверью. Эймонд перевел взгляд на Дейну. Она ожидала крика, ярости, угроз — чего угодно, но только не этого холодного молчания. Он ничего не сказал. Ни слова упрека, ни единого обвинения. Просто посмотрел на неё так, словно она была пустым местом, и направился к ширме в углу спальни. За ширмой слуги уже приготовили для него ванну — большую медную лохань, наполненную горячей водой. От воды поднимался пар, смешанный с ароматом хвойного масла. Эймонд исчез за ширмой, и через мгновение Дейна услышала плеск воды. Она осталась сидеть в кресле, глядя на пляшущие в камине языки пламени. Но её мысли были далеко. Он не закричал. Не ударил. Даже не обвинил. И от этого было почти хуже. Она ожидала битвы — но битва не состоялась. Противник просто развернулся и ушёл, оставив её с ощущением собственной мелочности. Она не собиралась подглядывать. Это вышло само. Взгляд сам скользнул в сторону ширмы — и остановился на узкой щели между створками. Оттуда падал теплый свет свечей, и в этом свете был виден он. Эймонд стоял к ней спиной, снимая рубашку. Дейна замерла. Его тело было... Она невольно задержала дыхание. Широкие плечи, рельефная спина с перекатывающимися под кожей мышцами, узкая талия, длинные, сильные руки. Старый шрам тянулся от лопатки до поясницы — след от тренировочного меча или боевого ранения, она не знала. Его кожа в свете свечей казалась теплой, золотистой, гладкой. Когда он повернулся в профиль, она увидела его грудь, живот с твердыми квадратами мышц, дорожку серебристых волос, убегающую вниз. Он был прекрасен. Как хищник. Как альфа в самом расцвете сил. Что-то внутри неё дрогнуло. Что-то горячее и влажное разлилось в низу живота. Она поспешно отвела взгляд, чувствуя, как горят щёки. Но было поздно. Жар уже пробудился — не только в лице, но и во всем теле. Она почувствовала, как кожа становится теплее, чувствительнее. Как каждое прикосновение одежды к груди, к бёдрам, к шее отзывается электрической искрой. Как сладкая, тянущая боль разливается по всему телу, сосредотачиваясь где-то глубоко внутри. Она знала, что это. Знала — и всё равно не была готова. Течка вступала в права. Дейна вцепилась пальцами в подлокотник кресла. Дыхание сбилось. Комната вдруг наполнилась запахами: хвоя из ванны, перец и металл от вещей Эймонда, дым камина — и её собственный аромат, усиливающийся с каждой минутой. Сладкий, как нагретый солнцем мед, с мускусной, животной ноткой, которая становилась всё более явственной. Запах омеги в период течки. Запах готовности. О боги. Нет. Только не сейчас. Только не здесь. Только не перед ним. Но её тело уже не слушалось. Жар волнами поднимался откуда-то изнутри, затапливая всё существо. Кожа стала гиперчувствительной: каждая складка платья казалась грубой, как мешковина. Соски напряглись и болезненно тёрлись о ткань. Между ног стало влажно и горячо. Инстинкт, древний, как сама земля, просыпался в ней и требовал: альфа. Альфа рядом. Иди к нему. Подчинись. Отдайся. Это то, для чего ты создана. Она зажмурилась, пытаясь совладать с собой. Но перед глазами стояло его тело — сильное, обнаженное, покрытое каплями воды. Она представила, как он выходит из ванны, как вода стекает по его груди, по животу, как он поворачивается к ней, и в его единственном глазу больше нет холода — только голод. Голод альфы, почуявшего текущую омегу. Дейна закусила губу до боли, сдерживая стон. Её пальцы впились в обивку кресла. Она ненавидела его. Ненавидела! Но её тело жаждало его — на примитивном, животном уровне, которого не могла контролировать даже королевская кровь. Сейчас он выйдет из-за ширмы. И он учует её. Учует — и всё поймет. Что он сделает? Высмеет её снова? Презрительно отвернется? Или — и от этой мысли жар стал почти невыносимым — альфа внутри него возьмет верх? Подойдет, схватит, опрокинет на кровать и сделает то, что предназначено природой? Какой-то частью рассудка она продолжала ненавидеть его. Но другая часть — более глубокая, омежья — хотела, чтобы он подошёл. Хотела чувствовать его запах рядом, хотела ощутить тяжесть его тела, силу его рук, власть его альфьей сущности над её собственной. Хотела подчиниться. Отдаться. Быть взятой. «Я схожу с ума, — подумала она, чувствуя, как по телу прокатывается новая волна жара, и на лбу выступает испарина. — Я схожу с ума». За ширмой стих плеск воды. Послышались шаги. Эймонд выходил из ванны.