Алое пламя

Дни перед свадьбой тянулись, как предсмертная агония. По крайней мере, так это ощущалось Дейне. Запертая в четырех стенах, она металась от окна к двери и обратно — злая, беспомощная, раздавленная несправедливостью мира, который сначала отказал ей в любви, а теперь собирался скормить её человеку, которого она ненавидела всеми фибрами души. Утром следующего дня глашатаи объявили о помолвке. Дейна слышала их голоса, доносившиеся со двора, — звонкие, торжественные, полные фальшивого ликования. «Его величество король Визерис Первый с радостью объявляет о предстоящем браке своего возлюбленного сына, принца Эймонда Таргариена, и своей возлюбленной дочери, принцессы Дейны Таргариен! Да благословят Семеро этот союз!» Толпа придворных разразилась приветственными криками. Дейна же запустила в стену серебряной расческой и не промахнулась — один из зубцов выбил крошку из каменной кладки. Мирра, убиравшая покои, лишь тихо вздохнула. Дни сливались в один бесконечный, мутный поток. Ей не позволяли выходить, но слухи просачивались даже сквозь запертые двери — вместе со служанками, вместе с блюдами, что приносили трижды в день. Деймон и Рейнира задержались в столице. Более того, они приняли приглашение остаться на свадьбу, которую король повелел устроить со всей возможной поспешностью — «учитывая обстоятельства», как выразился великий мейстер Меллос на заседании Малого совета. Дейна прекрасно понимала, что за «обстоятельства» имеются в виду: её приближающаяся течка. Отец хотел, чтобы к тому моменту, когда она начнется, Дейна уже была замужем. Чтобы не осталось ни единого шанса на новый скандал. «Они спешат, как будто я мешок с гнилым зерном, который нужно сбыть с рук до того, как он рассыплется в труху», — думала Дейна с горечью. Каждую ночь она молилась о чуде. О том, что Деймон ворвется в замок на своем драконе и унесет её прочь. О том, что Визерис передумает. О том, что Эймонд оступится на лестнице и свернет себе шею. Но боги, если они и существовали, оставались глухи к её молитвам. Чуда не происходило. Утро свадьбы наступило так же неотвратимо, как восход солнца. Её разбудили затемно. Мирра и еще три служанки — все беты, тщательно отобранные по приказу королевы Алисенты, чтобы никакой посторонний альфа не учуял запах созревающей омеги. Они впорхнули в спальню бесшумно, но решительно: с ворохом тканей, с кувшинами горячей воды, с коробочками притираний и благовоний. Дейна попыталась было зарыться лицом в подушку, но Мирра мягко, но настойчиво подняла её с постели. — Сегодня великий день, принцесса, — проговорила она, избегая встречаться с ней взглядом. — Позвольте нам подготовить вас. Дейна позволила. Сопротивляться не было сил. Её раздели и усадили в ванну — на этот раз не обычную медную, а принесенную специально для этого случая, выложенную изнутри гладким белым мрамором, привезенным из Тарта. Воду надушили маслом гардении и лепестками сушеной розы, запах стоял густой, приторный, почти удушающий. Дейна сидела, обхватив колени руками, пока служанки терли её мочалками, втирали в кожу благовонные мази, мыли волосы с какой-то особой, церемониальной тщательностью. Она чувствовала себя не принцессой, а жертвенным агнцем, которого готовят к закланию. После ванны её облачили в свадебное платье. Можно было сколько угодно ненавидеть этот брак, но платье было великолепным — Дейна не могла этого не признать. Белый шелк, расшитый алой нитью и золотом, цветами дома Таргариенов. Тонкая работа: по подолу вились драконы с расправленными крыльями, их хвосты переплетались в замысловатый узор, напоминавший языки пламени. Вырез был достаточно глубоким, чтобы демонстрировать фамильный рубин на золотой цепочке — подарок отца, присланный утром вместе с короткой запиской: «Моей дочери в день её свадьбы». Коротко. Сухо. Даже не пришел лично. Впрочем, она понимала: король Визерис, верно, провел бессонную ночь и теперь не в силах подняться с постели. Поверх платья на плечи Дейны набросили девичий плащ — длинный, до самого пола, из тяжелого алого бархата, расшитого по краям золотыми драконами. Плащ дома Таргариенов, который она носила по праву рождения и который сегодня должен был быть снят с её плеч и заменен другим. От одной мысли об этом у неё сводило желудок. Волосы ей убрали в сложную прическу — высокую, с ниспадающими на спину локонами, перевитыми нитями рубинов и золотыми цепочками. На лоб водрузили тонкий обруч из валирийской стали, инкрустированный мелкими рубинами, — фамильную драгоценность, которую, как говорили, носила ещё королева Висенья в день своей свадьбы с Эйгоном Завоевателем. Дейна посмотрела на себя в полированное серебряное зеркало — и не узнала. На неё смотрела принцесса из древних легенд. Прекрасная, царственная, безупречная. Только глаза выдавали — лихорадочно блестящие, полные загнанного отчаяния. Это всё сон. Просто дурной сон. Сейчас я проснусь. Но она не просыпалась. Поездка в септу запомнилась ей урывками. Карета, запряженная белыми лошадьми. Гул толпы за стенками — жители Королевской Гавани высыпали на улицы поглазеть на королевскую свадьбу. Солнце, бьющее в глаза сквозь занавески. Запах собственного страха, пробивающийся даже сквозь благовония — горьковатый, как подгоревший мед. Мирра сидела напротив, теребя край платья, и что-то говорила — должно быть, слова утешения, но Дейна не слышала ни слова. Перед глазами всё плыло. Очнулась она лишь когда карета остановилась, и дверца распахнулась, являя взору Великую Септу Бейлора во всем её ослепительном величии. Храм возвышался на вершине холма Висеньи — огромный, белоснежный, сияющий под лучами утреннего солнца. Семь хрустальных башен вздымались к небу, и в каждой звонили колокола — их перезвон разносился над городом, торжественный и чистый. Перед входом раскинулась широкая мраморная площадь, в центре которой высилась статуя Бейлора Благословенного — короля, что построил этот храм. Его каменное лицо было безмятежным, почти скорбным. Септа встретила её полумраком и прохладой. Внутри царила такая тишина после уличного шума, что у Дейны зазвенело в ушах. Пол был выложен белым мрамором с вкраплениями золотых прожилок. Стены украшали цветные витражи в свинцовых переплетах — семь огромных окон, по одному на каждую ипостась божества, и солнечный свет, проходя сквозь них, окрашивал всё вокруг в алый, синий, зеленый, золотой. Вдоль стен выстроились статуи Семерых: Отец с весами правосудия, Матерь с распростертыми для объятий руками, Воин с поднятым мечом, Кузнец с молотом, Дева с цветком, Старица с чашей и Неведомый — единственный, чье лицо скрывал капюшон. У подножия каждой статуи мерцали сотни свечей, и воздух дрожал от жара. Семь широких нефов сходились к центру септы — туда, где под огромным стеклянным куполом, усыпанным золотыми звездами, стояли золотые статуи Отца и Матери. Между ними, перед алтарем, и должно было свершиться таинство. Дейна прошла сквозь Врата Матери — через них, по традиции, входили невесты. Её шаги гулко отдавались от мраморных плит. В нефах толпились сотни гостей — лорды и леди со всех Семи Королевств, рыцари в парадных доспехах, придворные в лучших своих нарядах. Она видела их лица, но как сквозь пелену — размытые, нечеткие, словно она смотрела сквозь мутное стекло. Слышала шепот за спиной: «Какая бледная... Говорят, её выдают насильно... Бедняжка... А я слышал, она сама напросилась...» У алтаря её ждали. Септон — высокий, сухопарый старик с седой бородой до пояса, облаченный в белые ризы, расшитые семиконечными звездами, — стоял с раскрытой книгой в руках. А рядом с ним — Эймонд. Она заставила себя посмотреть на него — и тут же пожалела об этом. Он был одет в черный дублет с высоким воротником, расшитый серебряной нитью, и черные же брюки, заправленные в высокие сапоги из тонкой кожи. На плечах — плащ дома Таргариенов, но не алый, как у неё, а черный, с вышитым серебром трехглавым драконом. Его длинные волосы были собраны на затылке в тугой узел. Лицо — холодное, невозмутимое, как у статуй, что безмолвно взирали на них из полумрака. Единственный глаз смотрел прямо перед собой, и в нём не было ни торжества, ни волнения, ни даже скуки. Только ледяное спокойствие альфы, который привык получать то, что хочет. Дейна встала напротив. Её сердце колотилось где-то в горле. Запах Эймонда — сухой, пряный, с оттенком перца и металла — обволакивал её, смешиваясь с её собственным сладким ароматом омеги на грани течки. Она чувствовала, как от этого сочетания у неё подгибаются колени — инстинкт, проклятый инстинкт, который твердил ей, что стоящий перед ней альфа силен и опасен, и что её тело должно покориться. Но разум вопил обратное. Септон начал церемонию. Его голос был скрипучим, но звучным — он далеко разносился под сводами храма. — Пред ликом Семерых мы собрались сегодня, дабы соединить священными узами брака сих двоих — принца Эймонда из дома Таргариенов и принцессу Дейну из дома Таргариенов. Да будет союз сей благословлен Отцом, что судит справедливо, и Матерью, что дарует милость. Он воздел руки к куполу, и гости замерли в благоговейном молчании. — Есть ли среди присутствующих тот, кто знает причину, по которой брак сей не должен быть заключен? Говорите ныне или замолкните навеки. Тишина. Дейна замерла, впиваясь ногтями в собственные ладони. Хоть бы кто-нибудь. Хоть бы кто-нибудь сказал хоть слово. Но никто не заговорил. Септон повернулся к Эймонду. — Принц Эймонд, по доброй ли воле ты вступаешь в сей брак? Готов ли ты взять эту женщину в жены, чтобы любить её и оберегать, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит вас? Голос Эймонда прозвучал ровно и бесстрастно: — По доброй воле. Готов. Септон повернулся к Дейне. — Принцесса Дейна, по доброй ли воле ты вступаешь в сей брак? Готова ли ты взять этого мужчину в мужья, чтобы любить его и повиноваться ему, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит вас? Повиноваться. Это слово обожгло её, как удар хлыста. Она подняла взгляд на Эймонда. В его глазу что-то мелькнуло — не сочувствие, нет, скорее предостережение. Не вздумай. Только попробуй. — По... доброй воле, — выдавила она, и голос её предательски дрогнул. — Готова. — Тогда свершим таинство, — провозгласил септон. — Принц Эймонд, сними с невесты её девичий плащ и укрой её плащом своего дома. Эймонд шагнул к ней. Вот он, рядом. Так близко, что она чувствовала жар его тела. Его пальцы коснулись застежки её плаща — и Дейна вздрогнула, словно от удара током. Медленно, почти церемонно, он отстегнул алый бархат, и тяжелая ткань соскользнула с её плеч. Затем он снял свой собственный плащ — черный, с серебряным драконом — и набросил ей на плечи. Ткань была тяжелой и пахла им: перцем, металлом, чем-то терпким, альфьим. Его пальцы на мгновение задержались у её шеи, застегивая пряжку, и от этого прикосновения у неё по коже побежали мурашки. — Свершилось, — произнес септон. — Пред лицом Семерых объявляю вас мужем и женой. Одна плоть, одно сердце, одна душа — ныне и навеки. Он сделал паузу и добавил, обращаясь к Эймонду: — Можешь скрепить союз поцелуем. Дейна замерла. Эймонд наклонился к ней — медленно, словно давая ей время приготовиться. Его губы коснулись её губ. Поцелуй был коротким и сухим — не поцелуй любовника, а поцелуй человека, выполняющего формальность. Но даже так она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Его запах. Его сила. Его власть над ней — теперь скрепленная законом и верой. Грянули аплодисменты. Где-то за спиной запели септы. Эймонд отстранился и, взяв её за локоть, повел прочь от алтаря — в боковой неф, а затем к выходу из септы. Обратно в свет дня, который теперь казался ей не теплым и золотым, а резким и безжалостным. Свадебный пир устроили в Большом зале Красного замка — том самом, где стоял Железный трон. Зал был огромен: высокие стрельчатые окна выходили на внутренний двор, каменные стены были завешаны гобеленами с изображениями драконов и сценами из истории дома Таргариенов. Трон, впрочем, сегодня был скрыт за тяжелым бархатным занавесом — королю Визерису не хватило бы сил подняться на ступени. Вдоль стен выстроились длинные столы, накрытые белыми скатертями и уставленные серебряной посудой. Для новобрачных и королевской семьи поставили отдельный стол на возвышении — так, чтобы все гости могли видеть виновников торжества. Когда Дейна вошла в зал под руку с Эймондом, грянула музыка, и сотни голосов подхватили приветственный клич. Её усадили по правую руку от жениха — мужа, поправила она себя с горечью, — и слуги принялись разносить блюда. Стол ломился от яств: запеченный целиком кабан с яблоком во рту, форель в миндальной корочке, перепела, фаршированные финиками, бараньи ребрышки в медовой глазури. Пирамиды лимонных пирожных высились на серебряных подносах, рядом с ними громоздились засахаренные фрукты, орехи в карамели, сыры из Ланниспорта и Дорна. Вино лилось рекой — арборское золотое, дорнийское красное, даже бутыль летнийского, привезенного специально для королевы Алисенты. Сама Алисента сидела по левую руку от Визериса, прямая и строгая в своем зеленом бархатном платье. Король возвышался во главе стола в своем кресле с высокой спинкой, но выглядел он ужасно. Его лицо, осунувшееся и серое, было покрыто испариной. Одежды — свободная туника из черного бархата — скрывали повязки, но Дейна знала: под ними скрываются незаживающие язвы, что пожирали тело отца уже много лет. Он сидел, опираясь на подлокотники, и почти не притрагивался к еде, но на губах его играла слабая, измученная улыбка. Он смотрел на неё и Эймонда с облегчением, почти с гордостью — человек, который наконец решил проблему, долго не дававшую ему покоя. — Ты доволен, отец? — тихо спросил Эймонд, поднимая кубок. — Да, — прошептал Визерис, и его голос был слаб, как шелест осенних листьев. — Теперь я спокоен за неё. Она в надёжных руках. Дейна стиснула зубы и отвернулась. Деймон сидел за столом Рейниры — они расположились чуть поодаль, вместе с детьми. Дядя был, как всегда, хорош: черный дублет, серебряные пряди волос, небрежно спадающие на плечи, ленивая усмешка на устах. Он что-то шептал на ухо Рейнире, и та смеялась — низким, грудным смехом, который так бесил Дейну. Её пальцы сжали ножку кубка с такой силой, что та хрустнула. — Не сломай, — негромко произнес Эймонд, не глядя на неё. — Это арборское серебро. Вещь ценная. — Я знаю цену вещам, — отрезала она. — Неужели? — он наконец повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — А по твоему недавнему поведению этого не скажешь. — Ты... — Я твой муж, — напомнил он, и в его голосе прозвучало холодное удовлетворение. — Советую тебе привыкнуть к этому. И перестать пялиться на дядю. Это неприлично для замужней женщины. Дейна вспыхнула, чувствуя, как краска заливает щеки. — Я не... — Ты смотрела на него весь вечер, — перебил Эймонд. — Я не слеп — пока что. Прекрати. Или тебе доставляет удовольствие выставлять себя на посмешище? Она не нашлась, что ответить, и только молча уставилась в свою тарелку. Тишину разрядил Эйгон. Старший сын Алисенты, раскрасневшийся от вина и явно уже изрядно навеселе, поднялся со своего места и поднял кубок. — За моего младшего брата! — провозгласил он, и в его голосе звучала изрядная доля ехидства. — Кто бы мог подумать, что он вообще когда-нибудь женится! Правда, ему и выбирать-то не пришлось — невесту ему подобрали прямо в семейном кругу, можно сказать, не отходя от дела! За столом раздались смешки. Алисента метнула на старшего сына укоризненный взгляд, но промолчала. Эймонд, впрочем, даже бровью не повел. — Зато твоя жена, в отличие от моей, — продолжил Эйгон, кивая в сторону Хелейны, сидевшей рядом с ним и рассеянно крошившей хлеб на скатерть, — хотя бы не пыталась тебя прирезать до первой брачной ночи. Или пыталась? Хелейна, дорогая, ты не хочешь поделиться секретами семейной жизни? Хелейна подняла на него свои большие, чуть расфокусированные глаза. Она была хороша собой — пухленькая, светловолосая, с мягкой, рассеянной улыбкой, которая никогда не сходила с её губ. Но взгляд её был странным: так смотрят люди, которые видят что-то, недоступное другим. — Бабочки не живут долго, — произнесла она задумчиво. — Но они прекрасны, пока летят. Эйгон моргнул. — Э-э... да, дорогая. Именно это я и хотел сказать. Бабочки. Прекрасно. Дейна поймала себя на том, что смотрит на Хелейну с неожиданной симпатией. Единокровная сестра была странной, не от мира сего — но, по крайней мере, не жестокой. И Эйгон, при всей своей развязности, относился к ней с какой-то ленивой, снисходительной нежностью. Не то что Эймонд — холодный, расчетливый, колючий. Пир продолжался. Гости захмелели, танцы стали развязнее. Молодые пары кружились по залу под звуки лютней и барабанов; кто-то уже дремал, уронив голову на стол; кто-то громко спорил о турнирах и драконах. Эйгон куда-то исчез — кажется, уединился с одной из служанок в боковой галерее. Рейнира и Деймон танцевали, и это зрелище было для Дейны невыносимым: их тела двигались в унисон, прижимаясь друг к другу, и глаза горели одним огнем на двоих. — Я вижу, ты опять на них смотришь, — прозвучал над ухом голос Эймонда. Она вздрогнула. — Я просто смотрю на танцующих. — Лгунья. Прежде чем она успела ответить, он встал и, наклонившись к ней, одним движением подхватил её на руки, закинул на плечо. Дейна ахнула, хватаясь за его плечи. Зал взорвался хохотом и одобрительными криками. Кто-то засвистел. Кто-то застучал кубками по столу. — Эймонд! Отпусти меня! — прошипела она, тщетно пытаясь вырваться. — И не подумаю, — ответил он, ухмыляясь уголком рта, и понес её прочь из зала. Под одобрительный гул гостей он пронес её через анфиладу коридоров, мимо вытянувшихся в струнку стражников, мимо ошарашенных слуг, мимо гобеленов с драконами, что смотрели на них пустыми глазницами, и наконец пинком распахнул дверь в свои покои — в их покои, отныне и навеки. Комната была большой, но мрачной. Высокий потолок терялся в полутьме, которую не могли разогнать даже факелы на стенах. Дубовая кровать с балдахином из черного бархата возвышалась у дальней стены. Книжные полки, заставленные фолиантами по военной истории, соседствовали со стойкой для оружия, где покоились мечи, кинжалы и кольчуга. Над камином, в котором уже весело потрескивал огонь, висел щит с гербом Таргариенов. Пахло перцем, кожей, старой бумагой и чем-то металлическим — запахом самого хозяина. Эймонд швырнул её на кровать. Дейна упала на перину, растрепанная, раскрасневшаяся, задыхающаяся от ярости. — Ты дикарь! — выкрикнула она, пытаясь пригладить волосы. — Ты не посмел бы так обращаться со мной, если бы не... — Заткнись, — произнес он, и в его голосе прозвучала такая холодная угроза, что она осеклась на полуслове. — Я могу отнести тебя обратно. Если ты, конечно, хотела поучаствовать в обряде провожания невесты. Дейна замерла. Обряд провожания. Раздевание невесты перед всеми гостями. Древняя, грубая традиция, которую в некоторых домах всё еще чтили — и которую при дворе никто не отменил бы, если бы жених сам не решил иначе. Грубые руки, хохот, грязные шутки... Она медленно выдохнула. Он спас её от этого. Не из доброты, конечно — просто из гордости. Его жена не должна была выставляться на посмешище перед всем двором. Это была забота о себе, не о ней. И всё же... Что-то, похожее на благодарность, кольнуло внутри. Она поспешно раздавила это чувство, как давят мерзкое насекомое. — Я не собираюсь говорить тебе спасибо, — прошипела она. — Я и не просил, — отозвался он, отворачиваясь к камину. Дейна огляделась, и её взгляд упал на стойку с оружием. На поясе, который висел там же, она заметила кинжал в простых кожаных ножнах. Не раздумывая, она вскочила с кровати, выхватила его и выставила перед собой. Лезвие тускло блеснуло в свете камина. Эймонд обернулся на звук. Его сапфировый глаз уставился на острие кинжала, затем перевел взгляд на её лицо. Ни один мускул не дрогнул. — Интересно, — произнес он. — Ты знаешь, с какой стороны за него браться? — Я знаю достаточно, — отрезала она, чувствуя, как дрожит рука, сжимающая рукоять. — Если ты прикоснешься ко мне... если ты попытаешься... я зарежу тебя во сне. Клянусь драконами. Эймонд несколько мгновений смотрел на нее в упор. А затем его губы искривила усмешка — не веселая, а презрительная. — Можешь опустить клинок, — сказал он. — Я и не собирался к тебе прикасаться. — Не лги. — Я не лгу. — Он шагнул ближе, и она инстинктивно отступила к кровати. — Омега, которая готова была подсыпать моему дяде приворотное зелье, как дешевая шлюха из Блошиного дна? Омега, которая забралась в мои покои с моим же оружием в руках, трясясь от страха и злобы? С чего бы мне хотеть такую женщину? Каждое слово било, как пощечина. Дейна задохнулась от унижения. — Ты... — К тому же, — добавил он, принюхавшись, — твой запах сейчас — это запах страха и гнили. Ни один здравомыслящий альфа не пожелает такую омегу, даже если она королевской крови. Так что убери кинжал и ложись спать. Свадьба была долгой, а день завтра будет не легче. Он развернулся и, не прибавив больше ни слова, вышел из спальни в смежную комнату — видимо, предназначенную для его личных занятий. Дверь за ним захлопнулась. Дейна осталась одна. Она стояла посреди комнаты, все еще сжимая кинжал в дрожащей руке. Потом пальцы разжались, и оружие со звоном упало на каменный пол. Её колени подогнулись. Она опустилась на край кровати и долго сидела так, глядя перед собой невидящим взглядом. Плащ Эймонда все еще обнимал её плечи, и его запах — перец и металл — окутывал её, как вторая кожа. Она больше не пахла собой. Она больше не принадлежала себе. Она была женой. Но еще не женщиной. И, кажется, в глазах своего мужа — никогда ею не станет. Дейна медленно стянула плащ с плеч и, скомкав, отшвырнула в угол. Затем легла поверх покрывала и закрыла глаза. Впервые за много дней сон пришел быстро — наверное, потому, что сил на ненависть больше не осталось.